Биологические предпосылки

Происхождение ранних форм социальной организации — проб­лема, занимающая одно из центральных мест в науке о перво­бытном обществе. Эти ранние формы зафиксированы непосредст­венно лишь в этнографически отсталых современных обществах, проделавших уже длительный путь исторического развития и, следовательно, дошедших до нас в пережиточном виде.

Интенсивные этологические исследования последних лет вы­явили достаточно выпукло три обстоятельства. Первое из них состоит в том, что представления об исключительной агрессив­ности самцов в обезьяньем стаде, их активной борьбе за самку и, как следствие этого, о крайней степени выраженности так на­зываемого зоологического индивидуализма, представления, кото­рые часто использовались этнографами и особенно философом Ю. И. Семеновым при попытках восстановления первых этапов формирования первобытного стада, оказываются малопригодной базой для такого восстановления из-за своего несоответствия действительности.

образие иерархических и других, а не только половых связей, играющих свою роль в формировании этих форм. И, наконец, третье — открытие в групповом поведении приматов каких-то мо­ментов, отдаленно напоминающих подобные моменты в разных формах социальной организации (тенденция к спариванию в пре­делах одного поколения, выраженная у самцов многих видов, тенденция к спариванию с женскими особями других групп). Сейчас уже невозможно не считаться с таким важным источником информации, каким являются данные по этологии приматов, для восстановления начальных форм социальных отношений в перво­бытном стаде; и редакция журнала «Советская этнография» после проведенной дискуссии по этой проблеме справедливо указала в редакционной статье на «отсутствие междисциплинарной коорди­нации исследований по этой проблематике» и призвала к «ком­плексному изучению этапов становления социальной организа­ции» (1974, № 5, с. 128).

Любопытно проследить, как возникла и протекала эта дис­куссия. Застрельщиком выступил Л. А. Файнберг в 1974 г., ста­тья которого представляла собой, в сущности, конспект позже опубликованной книги. К. Э. Фабри упрекнул его в ходе дискус­сии в том, что он много внимания уделил доказательству мирно­го характера взаимоотношений между особями в обезьяньем ста­де. По мнению К. Э. Фабри, это не нуждается в доказательствах, так как о резко выраженном зоологическом индивидуализме у обезьян можно было говорить лишь после исследования С. Пукер- мана, результаты которого были опубликованы в 1932 г., то есть тогда, когда мало было известно о жизни животных, и в част­ности человекообразных обезьян; сейчас же такое представление противоречит всему, что мы знаем о групповых взаимоотно­шениях животных после бурного расцвета этологии. Действи­тельно, от этого представления можно было отказаться уже после появления книги Н.

тому явная переоценка роли зоологического индивидуализма ти­пична для многих работ даже недавнего времени, посвященных реконструкции начальных ступеней развития социальных отноше­ний; во всяком случае, обуздание зоологического индивидуализма Ю. И. Семенов, например, считает если и не единственной, то одной из основных общественных функций социальных институтов на начальных этапах их возникновения и развития. Переоценка его роли логически неизбежно приводит и к переоценке общест­венного значения половой табуации. Половые связи рассматри­ваются в первобытном стаде как момент, постоянно способство­вавший возникновению конфликтных ситуаций и препятствовав­ший трудовой деятельности. Именно из этого последнего обсто­ятельства как основного фактора исходит широко распростра­ненная гипотеза происхождения экзогамии, изложенная в связи с туркменским материалом о дуально-родовых подразделениях и обстоятельно аргументированная сравнительными данными по многим первобытным народам ¹. Позже она была аргументирована дополнительно А. М. Золотаревым (опубликованная в 1964 г., его книга, как уже говорилось, была закончена перед Великой Оте­чественной войной) и Ю. И. Семеновым; в американской литера­туре ее, по-видимому, независимо от советских исследователей сформулировали В.

Наряду с исключительным оживлением интереса к этологиче­ской приматологии нередко высказывается мнение, согласно ко­торому все сведения о стадной жизни обезьян и даже высших из них — антропоморфных приматов лишены значения или сохра­няют его лишь в ограниченной степени для реконструкции перво­бытной социальной организации, так как они целиком относят­ся к сфере биологии, а социальная организация — социогенез — лежит за границами действия биологических законов, о чем в ходе дискуссии писали Г. Е. Марков, Ю. И. Семенов и К. Э. Фабри.

Вторая часть этого утверждения, с моей точки зрения, правиль­на, но является ли она достаточным основанием для того, чтобы считать справедливой первую часть, в которой постулируется невозможность или очень ограниченная возможность экстрапо­ляции данных о групповом поведении приматов на отношения между особями внутри первобытного стада? Я склонен сомневать­ся в этом и в доказательство сошлюсь на важное для марксист­ской методологии гносеологическое положение: существует иерар­хия законов как в живой, так и в неживой природе, каждый закон охватывает какую-то область явлений, но на более высо­ком иерархическом уровне включается в сферу действия более общего закона. Любое восхождение от низшего к высшему немыс­лимо без сохранения какой-то степени преемственности и есть дальнейшее, пусть на более высоком уровне, развитие отдельных свойств или качеств предыдущего этапа.

Как же на начальном этапе социогенеза трансформируются связи между индивидуумами внутри биологических групп, в дан­ном случае внутри сообществ приматов? При всей автономности развития психики от этапов морфофизйологической эволюции наблюдается, как уже отмечалось, известный параллелизм меж­ду этапами морфофизиологического прогресса и темпами повыше­ния уровня психического развития в животном мире, особенно когда речь идет о крупных таксонах. Недаром автор наиболее полной и тщательно аргументированной теории морфофизиологи­ческого прогресса А. Н. Северцов в 1922 г. посвятил специальную ^[104][105]

работу «Эволюция и психика» эволюционному совершенствованию психических функций параллельно с морфофизиологической эво­люцией. Более высокое психическое развитие человекообразных обезьян по сравнению с более низко организованными предста­вителями отряда доказано многими сравнительными эксперимен­тами. Наибольшая морфологическая близость шимпанзе и гориллы к человеку из всех ныне живущих представителей животного ми­ра также не вызывает сомнений. Оба отмеченные обстоятельства ставят имеющуюся информацию о стадной жизни этих двух видов на особое место, если мы хотим использовать ее для понимания групповых взаимоотношений, преобладавших в сообществах тех форм, которые дали начало человеческой ветви эволюции.

Среди всех сведений о поведении гориллы и шимпанзе осо­бое внимание по полноте и тщательности привлекают наблюде­ния американцев Дж. Шаллера и И. Эмлена над стадными взаимо­отношениями горных горилл и наблюдения англичанки Дж. Лавик- Гудолл над аналогичными взаимоотношениями шимпанзе. При всем различии в экологии этих видов их стадное поведение во мно­гом сходно. Группы у горилл состоят чаще всего из 10—15 ин­дивидуумов обоего пола и разного возраста; имеет место опре­деленная иерархичность в положении отдельных особей внутри группы. Положение это мало зависит от величины и силы осо­би и определяется какими-то другими факторами. Система доми­нирования проявляется во всех областях жизни, кроме половых связей, но и тогда не возникает ощутимых конфликтов. Вооб­ще конфликты исключительно редки, еще реже они заканчивают­ся драками и, как правило, разрешаются мирным путем: особь, занимающая более низкое место в системе доминирования,, в подавляющем большинстве случаев безропотно уступает особи, место которой выше. Отношения доминирования не остаются по­стоянными, они подвержены динамике, но она не выражается в открытых столкновениях. Заслуживает внимания и то обстоятель­ство, что гориллы по темпераменту являются спокойными и мир­ными животными; шимпанзе более возбудимы, но различия между видами в этом отношении невелики. По отношению к шимпанзе можно добавить, что иногда небольшие стада в 10—15 особей составляют элементы более крупного сообщества, в отдельных случаях достигающего численности в 80 особей. Сообщества эти имеют открытый характер, то есть какая-то часть особей переходит из них в другие сообщества, а они принимают от­дельных особей из других групп, но в то же время они обнару­живают и известную устойчивость, приближаясь по своей струк­туре к биологическим популяциям, то есть к генетически само­стоятельным, генетически специфичным совокупностям живых организмов. Это общее заключение нужно, может быть, детали­зировать. Большинство исследователей, наблюдавшие шимпанзе на воле, отметили в составе их объединений определенный порядок

и выделили отдельные структурные элементы. Численность сооб­ществ колеблется от 30 до 70—80 особей, и его члены по-раз­ному относятся к членам того же сообщества и особям из дру­гих сообществ. В последнем случае можно наблюдать ясно выра­женную агрессию. Чрезвычайно любопытны различия в поведе­нии сообществ, населяющих лесные области и полуоткрытые участ­ки. В лесу организация сообществ достаточно свободна, тогда как в саванне фиксируется четкий порядок следования (самки с детенышами, самцы, самки без детенышей и молодняк), опре­деленные отношения доминирования и т. д. В одних и тех же сообществах внутристадные отношения меняются подобным же образом при переходе из саванны в лес и обратно. Нельзя не отметить, что «лесные» и «саванные» формы ведут себя по-раз­ному и в условиях эксперимента: первые пугаются сидящих в соседних вольерах хищников, вторые по отношению к тем опре­деленно агрессивны. Как не увидеть в этом модель начала антро­погенеза и перехода из леса в саванну! Что касается структур­ных единиц внутри сообществ, то ясно видны временные группы, состоящие из самцов с самками без детенышей, с одной стороны, и из самок с детенышами и одного-двух самцов — с другой. Все исследователи единодушно отмечают мирные отно­шения в сообществах, отсутствие конфликтных ситуаций в борьбе за самку и участие в половых связях даже тех сам­цов, которые занимают очень низкое место в системе доминиро­вания.

Прямая экстраполяция данных о современных антропоморф­ных приматах на древнейшие коллективы предков человека, как уже неоднократно указывалось, разумеется, неправомерна. Но и не считаться с ними в реконструкции стадной жизни австрало­питеков, архантропов и палеоантропов, исходя из чисто умозри­тельных соображений, нельзя. Встречающиеся ссылки на нали­чие нанесенных орудиями повреждений на черепах ископаемых людей мало меняют существо дела, они, как уже говорилось, не очень часты, эти повреждения, и могут являться следствием не внутристадных конфликтов, а эпизодических столкновений между разными первобытными человеческими стадами. Такие столкновения редко, но имеют место и между группами челове­кообразных обезьян. В древнейших человеческих коллективах они могли носить несколько более резкий характер при наличии орудий труда, которые легко меняли свое назначение и исполь­зовались как орудия защиты и нападения. В то же время нуж­но постоянно помнить в связи с рассматриваемыми нами вопро­сами такие фундаментальные факты, как наличие сильно вы­раженного прижизненного экзостоза (разрастания костной тка­ни) на бедренной кости особи, обозначенной как питекантроп I, и следы прижизненной же искусственной ампутации локтевой кости у неандертальца Шанидар I. Могли бы выжить эти инди­

видуумы, если бы в коллективах древнейших гоминид не цари­ла взаимопомощь? В принципе трудно представить себе такую возможность, тем более что взаимопомощь широко представ­лена, как мы уже знаем, и в сообществах животных. Обезьяны же не составляют исключения в этом отношении: павианы, напри­мер, при определенных условиях поджидают отставших животных при движении стада, шимпанзе после охоты на животных легко делятся мясной пищей с другими членами стада. Таким образом, древнейшие предки человека были, очевидно, гораздо более мир­ными существами, чем это представлялось до недавнего прош­лого и рисовалось во многих работах по истории первобытного общества. А если так, то можно ли рассматривать возникновение социальных отношений как узду, которая накладывалась на­рождавшимся обществом на гибельные по своим последствиям столкновения между отдельными индивидуумами? Очевидно, нель­зя, и их функциональная роль в этом нарождавшемся обществе была, по-видимому, другой и состояла, скорее всего, в регу­ляции взаимоотношений между членами коллектива в процессе труда.

Пожалуй, нужно специально подчеркнуть, что при всей диа­лектике становления социальных отношений, при отчетливом осознании качественной разницы в групповом поведении живот­ных и коллективных взаимоотношениях древнейших людей мы тем не менее вынуждены прийти к такому выводу, так как в против­ном случае попадем в логический тупик. Не имея этологиче­ских оснований говорить о развитом зоологическом индивидуализ­ме в сообществах ближайших предков человека, мы приходим к необходимости, оставаясь в рамках гипотезы зоологического индивидуализма, постулировать его возникновение на пороге человеческой истории, вместе с первыми формами первобытного человеческого стада и внутри него. Какими причинами можно объяснить столь парадоксальное явление? Я таких причин не вижу. Гипотеза зоологического индивидуализма, противореча прямым наблюдениям, в то же время не приближает нас к пони­манию и причинному объяснению первых этапов формирования со­циальной организации на ранних стадиях антропогенеза и поэ­тому представляется излишней. Употребление термина «зоологи­ческий индивидуализм» В. И. Лениным не меняет сути дела, так как В. И. Ленин употребляет его в определенном контексте, кри­тикуя статью А. М. Горького, где это словосочетание фигурирует, и указывая на связь такого словоупотребления с работами А. А. Богданова и А. В. Луначарского.

Итак, мирный характер взаимоотношений внутри стада прего­минид, по-видимому, можно экстраполировать на ранний этап антропогенеза. Каковы другие поведенческие особенности выс­ших приматов, в частности, представителей животного мира в целом, на основе которых могли прорасти первые ростки скла­

дывавшихся социальных отношений в коллективах древнейших предков человека? В этой связи следует обратить внимание на фундаментальные биологические свойства взаимоотношений полов в органическом мире, вскрытые сравнительно-физиологическими исследованиями последних лет. Роли полового размножения в эволюции и значению каждого пола в репродуктивной передаче биологических свойств каждого поколения посвящена огромная литература. В ней фигурируют и финитные гипотезы развития как мужского (книга Л. П. Кочетковой «Вымирание мужского пола в мире растений, животных и людей», изданная в 1915 г.), так и женского (книга Η. Ф. Федорова «Философия общего дела», вы­шедшая в 1906 г.) полов. На фойе предшествующих знаний, од­нако, много новых результатов содержат новейшие исследования В. А. Геодакяна, проведенные на разных группах животных и за­тем обобщенные в теорию передачи биологической информации при половом размножении ¹. В этих исследованиях показано, что скорость размножения любого вида определяется в границах его биологических возможностей информационными потоками (природа которых остается пока еще не вполне ясной), влияю­щими через рефлекторную сферу на половую активность животных и тесно регулирующими численность вида и соотношение полов в зависимости от благоприятных и неблагоприятных факторов среды. Выявлена и различная роль мужского и женского по­лов в поддержании видового равновесия. Женский пол олицетво­ряет устойчивое начало в эволюции, закрепляя видовые признаки и обеспечивая максимум приспособлений вида к определенной среде. Мужской пол несет функции подвижного начала, и через передачу особенностей мужских фенотипов следующему поколе­нию осуществляется, по-видимому, расширение нормы реакции и происходит изменение вида.

Все эти наблюдения и выводы, отражающие фундаментальные и общие биологические закономерности, имеют непосредственное отношение к нашей теме, так как закономерности эти, надо ду­мать, не прекратили внезапно своего действия на заре форми­рования социальных отношений, коль скоро они отражают глубин­ные особенности полового размножения животных, а может быть, и растений. Некоторые свойства группового поведения обезьян в естественных условиях можно рассматривать как конкретное выражение этих общих глубинных особенностей. К их числу преж­де всего относятся исключительная подвижность мужской части стада по сравнению с самками, частый и направленный переход самцов из одного стада в другое и в соответствии с этой под­вижностью очень лабильное положение самцов внутри каждого

^,См.: ГеодакянВ. А. О структуре эволюционирующих систем.- Проблемы кибернетики. М., 1972, вып. 25; Он же. Половой диморфизм и «отцовский эф­фект».— Журнал общей биологии, 1981, т. 42, № 5.

стада в системе доминирования. Эти явления зафиксированы пря­мыми наблюдениями над такими разными в экологическом отно­шении формами, как мартышки, павианы, гориллы и шимпанзе. У высших приматов — горилл и шимпанзе — наблюдалось и об­ратное: переход из стада в стадо самок при стабильности самцов. Отмеченные явления не образуют, следовательно, общей тенденции в отряде приматов, но следует все же признать, что такая тен­денция распространена достаточно широко. Ю. И. Семенов отрицал значение этой тенденции в понимании самого раннего этапа фор­мирования социальных связей, Л. А. Файнберг настаивал на ней. Разумеется, мы не можем утверждать прямо наличие этой тен­денции в стадах австралопитеков или ранних архантропов. Но, опираясь на высказанные выше соображения о том, что в такой тенденции выражается фундаментальная закономерность, и о диалектическом сохранении в преобразованном виде таких зако­номерностей на уровне социальной формы движения материи, раз­ве не логично предполагать, что именно такая тенденция соста­вила исходное состояние, на основе которого сформировались позже многие подлинно социальные явления, в том числе выне­сение половых отношений за пределы коллектива (развившееся затем в экзогамию), проживание детей с матерью на протя­жении длительного времени (развившееся затем, по-види­мому, в матрилокальность) и т. д.? Для отрицания такой ис­ходной основы нет ни теоретических, ни фактических предпо^ сылок.

Еще одна особенность, важная для нашей темы, обращает на себя внимание в обезьяньем стаде. Речь идет о редкости половых связей между представителями разных поколений. Она подтверждается зафиксированной непосредственными наблюде­ниями продолжительностью пребывания детей с матерью у шим­панзе, макаков, павианов, а еще, более того, ограниченностью экологических ниш и, как следствие этого, интенсивной борь­бой за существование и вызываемой ею высокой смертностью детенышей, малой продолжительностью жизни. Даже при высокой рождаемости каждая самка, как правило, имеет лишь очень ма­лое число детей, доживающих до взрослого состояния, и часто сама уже погибает к этому времени или оказывается очень ста­рой. Кроме того, по-видимому, играют роль какие-то поведен­ческие тенденции избегания, которые, скорее всего, имеют бе­зусловно-рефлекторную природу. В. В. Бунак во время рас­смотренной выше дискуссии справедливо указал на вредные последствия спаривания родных братьев и сестер; не меньше они и при спариваниях родителей с детьми. Но, возможно, та­кое избегание имело и условно-рефлекторное происхождение. Хотя у нас нет возможности судить о том, были ли такие избегания у древнейших гоминид или нет, следует тем не менее вспомнить о малой продолжительности жизни и австралопи­

теков ^l, и архантропов ². Таким образом, все же есть известные фактические основания предположить, что вероятность половых встреч между представителями разных поколений в древнейших первобытных стадах ранних гоминид тоже была невелика. По­добный вывод дает возможность лишний раз высказаться против разных вариантов гипотез кровнородственной семьи, фигури­ровавших, а иногда используемых и сейчас в реконструкции пер­вого этапа формирования социальной организации.

Итак, мы приходим к заключению, что исходное состояние в сообществе высших приматов, давших начало гоминидам, отли­чалось мирным характером внутренних взаимоотношений, относи­тельной стабильностью женской части сообщества и подвижностью мужской его части в сфере половых связей, наконец, редкими случаями половых связей между представителями разных поколе­ний. С формированием подлинно социальных взаимоотношений в процессе перехода к трудовой деятельности эти биологические особенности исходного состояния могли быть подхвачены и по­служили питательным субстратом, на котором позже формирова­лись социальные связи. Такой представляется мне диалектика взаимодействия биологического и социального в становлении социальных связей на начальной стадии антропогенеза. В даль­нейшем по мере усовершенствования трудовой деятельности и постоянно ставившейся ею перед формировавшимся обществом задачей создания более гибкой и эффективной системы социаль­ных отношений, а также коммуникативного аппарата исходные биологические черты группового поведения могли включаться в социальные связи разными путями. Весьма вероятно, что значи­тельную роль играли обстоятельства, рассмотренные С. А. Арутю­новым во время дискуссии на страницах «Советской этногра­фии»: изгнание самцов из стада ведущим самцом, малая вероят­ность их возвращения в то же стадо в качестве вожаков, на­конец, такая же малая вероятность столкновений в борьбе за первенство между самцами, принадлежащими к разным поколе­ниям (отец и сын). Следует только добавить, что действие таких механизмов создания предпосылок экзогамии предполагает в ка­честве пусковой ситуации консолидацию стада во главе с силь­ным самцом. Подобное предположение не содержит в себе ничего маловероятного: наоборот, переход к хищничеству и охоте у предков человека, о значении которого убедительно писал в све­те соображений Ф. Энгельса С. П. Толстов ³, не мог не привести к

^, Mann A. Paleodemographic aspects of the South African australopithecines — Publications in anthropology. Philadelphia, 1975, N 1.

daree de la vie chez homme fossile.- L’AnthroDolo^ie 1937 !∙ ^47, 7∣⁵T⁶'^w.^eide^^reic^ F. The duration of life of fossil man in China and the’patho- logical lesions found in his skeleton.— Chinese medical journal, 1939 vol 55 1931 ^'3IX^{cτθβ C}'^π'^{Проблемы} ^Родового общества.- Советская этнография,

консолидации стада, не мог не укрепить ведущего положения в нем крупного и сильного вожака. Таким образом, гаремная орга­низация ранней формы первобытного стада представляется ре­альной.

Следует упомянуть и еще об одном обстоятельстве. Непре­менно вытекающий из предшествующего изложения вывод об обмене генами между отдельными стадами вследствие подвижности самцов и участия их в процессе полового размножения в разных стадах сталкивается, строго говоря, с одним ограничением. Любой вид приурочен к определенной экологической нише, но и в пределах этой ниши он не имеет чаще всего сплошного ареала, ареал его, как показывают многочисленные исследования, пре­рывист и приурочен к тем или иным экологическим нишам. В та­ком дискретном расселении (речь идет о географическом, или аллопатрическом, формообразовании, преимущественно характер­ном для всех млекопитающих) и состоит смысл дифференциации вида на популяции. Сравнительно-морфологические и эволюцион­ные исследования продемонстрировали, что вид эволюционирует быстрее всего, когда он разбит на популяции, между которыми, однако, до какой-то степени осуществляется обмен генами. Совмещая эти эволюционные разработки с фактическим материа­лом по групповому поведению приматов, в первую очередь выс­ших, прошедшим перед нашими глазами, мы можем добавить к отличительным особенностям исходного состояния еще одну: под­вижность мужского пола проявляла себя не безгранично, а в границах группы сообществ, приуроченных к какому-то ландшафт­ному участку и образовавших в эволюционном смысле популяцию. Среди коллективов древнейших предков человека были представ­лены популяции, отличавшиеся тенденцией к экзогамным половым связям. Трудно, однако, представить себе, что изоляция этих популяций была полной и тем более закрепленной какой-то систе­мой половых или производственных табу (у нас нет данных, кото­рые позволили бы говорить о развитой системе табуации на раннем этапе развития первобытного человеческого стада, наоборот, выше уже говорилось о сравнительно позднем возникновении раз­ных табу). Непостоянные контакты между популяциями могли поддерживать на определенном уровне обмен генов, способство­вавший прогрессивной эволюции. Внутри популяций в отдельных стадах постепенно усиливалась, по-видимому в силу рассмотрен­ных обстоятельств, тенденция к половым связям за их пределами. А в целом нельзя не увидеть в такой системе отношений ка­кой-то слабый прообраз будущих эндогамных племен с входя­щими в их состав экзогамными родами. Но прошло около двух миллионов лет от появления первых гоминид до сложения че­ловека современного типа, пока осуществился этот огромный прогресс в сфере социальных отношений.