О хронологической последовательности приручения отдельных видов домашних животных

Список прирученных человеком форм из животного мира не­сопоставимо менее объемист, чем из мира растений, и здесь необходимо подчеркнуть один существенный момент, который до­статочно очевиден и в то же время либо не осознается в пол­ной мере, либо не отмечается при рассмотрении проблемы одомаш­нивания именно в силу своей очевидности, а именно момент этологический.

ным на видовом уровне, но достаточно разнообразным. И этот комп­лекс видовых поведенческих реакций при всей своей пластичнос­ти во многих случаях вставал неодолимым барьером на пути при­ручения. Скажем, легко представить себе, какую огромную роль могли сыграть крупные копытные при военных столкновениях в первобытном обществе, если бы их удалось приручить и одомаш­нить достаточно полно и в больших количествах. Однако труд­ности их приручения даже сейчас, когда мы владеем богатыми знаниями в этологии животных, общеизвестны. Каждая особь тре­бует индивидуального подхода и либо совсем не подчиняется воле человека, либо подчиняется ей не до конца. Хищные инстинкты кошачьих невозможно подавить, даже если они становятся совсем ручными. Сохраняются эти инстинкты и у домашней кошки, а у крупных, представителей семейства кошачьих, даже ручных, они всегда могут сработать в неблагоприятном для человека направ­лении.

Все сказанное иллюстрирует известную активность животного в процессе одомашнивания. В этом процессе первобытный чело­век и животное выступают в качестве далеко не равноправных, но все же партнеров. Поведенческие реакции животного — недо­верчивость, пугливость, хищные инстинкты — не раз могли ме­шать одомашниванию и препятствовать переходу того или иного вида в домашнее состояние. Необходимость взаимного приспособ­ления человека и животного в процессе одомашнивания привлекла внимание ученых еще на заре исследования этого процесса во вто­рой половине XIX в., когда конкретных данных было мало и их недостаток пытались преодолеть с помощью разнообразных и ча­сто беспочвенных теоретических разработок. Именно тогда еще и были высказаны мысли о совместной коэволюции домашних жи­вотных и человека, об их полном приспособлении друг к другу в ходе доместикации. Замечательному русскому зоологу второй половины прошлого столетия Μ. Н. Богданову принадлежит даже эффектный афоризм: «Собака вывела человека в люди». Все это, разумеется, преувеличения, обязанные своим возникновением эмбриональному состоянию науки, но необходимость существова­ния предпосылок к возможности быть одомашненным в поведении того или иного животного способствовала успеху самого первого этапа его приручения, а вместе с этим в конечном итоге предо­пределяла и конечный результат — вхождение его в культуру. Весьма вероятно, что одомашненные или полуодомашненные в древнем Египте виды — газель, антилопа, лисица, гиена, журавль, возможно, даже некоторые виды обезьян ¹— и вышли из культу-

—J________

¹ См.: Березин Н. Исчезнувшие домашние животные Египта, Палестины и Сирии.— В кн.: Проблемы происхождения, эволюции и породообразования до­машних животных. М.— Л., 1940, т. 1; Smith Н.Animal domestication and animal cult in dynastic Egypt.— In: The domesticstion and exploitation of plants and animals.

ры, потому что они были не полностью одомашнены и их видовое поведение не способствовало, а скорее препятствовало оконча­тельному подчинению воле человека.

И наоборот, другие виды благодаря своей поведенческой активности, живости, любопытству, отсутствию сильной робости легко поддавались приручению, примером может служить собака. Многие авторы и раньше, и теперь отмечали и продолжают отме­чать при анализе проблемы одомашнивания собаки, что некоторые особенности поведения исходного и родственных видов, совре­менных волков и шакалов,— следование за человеком, местооби­тание недалеко от человеческого жилья и, если можно так выра­зиться, любопытство по отношению к человеку — должны были способствовать процессу их приручения. Я сам имел возможность столкнуться с этой интересной особенностью поведения диких представителей семейства собачьих во время археологической раз­ведки на острове Ратманова в Беринговом проливе. Столкнувшись с нами, песец более получаса шел сзади, на безопасном расстоя­нии вынюхивая следы и осуществляя «наблюдение». Когда мы рас­положились на кратковременный отдых, чтобы поесть, он прист­роился неподалеку, сначала сидел, а затем, очевидно, чтобы приблизиться, исчез за камнями и появился уже не открыто, а исподтишка выглядывая из-за камней. Я прицелился в него из ружья, чтобы посмотреть, как он будет себя вести: животное мгновенно исчезло, что показывает его знакомство с ружьем, но не оставило нас. Сначала песец перебегал от камня к камню, но потом, оказавшись достаточно далеко, демонстративно уда­лился, не скрываясь, и исчез из виду. Пока мы обсуждали его симпатичную мордочку, хитрые глазки и лукавые повадки, про­шло еще 10—15 минут, и тут мы заметили, что он подкрался к нам с другой стороны, сделав перед этим большой круг вокруг места привала, и опять выглядывает из-за камня. Пришлось оставить ему еду, и только это освободило нас от дальнейшего преследо­вания... Чем не ситуация, при которой, подкарауливая живот­ное, можно было привлечь его к себе, чем не прообраз, не мо­дель того, что, вероятно, многократно происходило на закате каменного века! Специальный сборник «Поведение животных и проблема одомашнивания», изданный в 1962 г., трактует вопрос в основном под зоотехническим углом зрения: авторы вскрывают исключительную роль поведенческих реакций при разведении раз­ных видов домашних животных.

Необходимость сочетания благоприятного поведенческого стереотипа и каких-то полезных качеств, которые могли бы быть использованы в хозяйственной деятельности человека, и редкость этого сочетания объясняют исключительную малочисленность полностью одомашненных и закрепленных в этом состоянии всем дальнейшим хозяйственно-культурным развитием человечества видов животных, а также и многие попытки приручения или полу­приручения, имевшие лишь временный эффект, как демонстрирует это, например, упомянутый выше опыт одомашнивания некоторых экзотических видов в древнем Египте. В значительной мере этой малочисленностью объясняется, по-видимому, отсутствие обще­принятой классификации домашних животных по хозяйственно по­лезным призйакам, то есть по характеру использования в разных человеческих коллективах. С. Н. Боголюбский в книге «Происхож­дение и преобразование домашних животных», вышедшей в 1959 г., сгруппировал, например, всю сообщаемую им информа­цию о происхождении домашних животных в соответствии с их зо­ологической классификацией, что выглядит логичным и удобным, но в то же время полностью оставляет за пределами продуманно­го рассмотрения хозяйственную специфику отдельных видов и во­обще не дает возможности рассматривать историю раннего живот­новодства как единый процесс, имевший огромное историческое значение. В большом числе руководств по генетике и селекции сельскохозяйственных животных отдельные виды описываются в более или менее произвольном порядке, а их хозяйственное исполь­зование рассматривается вне связи с их классификацией. Меж­ду тем хозяйственно-экологическая классификация всего набора видов домашних животных имела бы исторический и практический интерес: практический — потому что она выделяла бы основные виды хозяйственной деятельности человека, связанные с хозяй- ственным\использованием животных, исторический — потому что эти виды деятельности могли бы быть рассмотрены в историчес­кой перспективе, хронологически датированы и вписаны в историю культурно-хозяйственного развития в целом.

Использование подавляющего большинства видов домашних животных неспецифично — они использовались на мясо. Исключе­ние того или иного вида из сферы использования его на мясо связано с ритуалом, религиозными запретами и составляет срав­нительно позднее явление в истории человеческой культуры. По­жалуй, к такому неспецифическому использованию следует отнес­ти и разведение животных ради их шкур. Но кроме этого можно назвать и специализированные способы эксплуатации домашних животных, в соответствии с которыми практически целесообразно и логически оправдано подразделить последних на три группы. Первую группу, наиболее распространенную и многочисленную, можно назвать группой продуктивных животных: это крупный и мелкий рогатый скот, свиньи, довольно многочисленные виды до­

машней птицы. Эта группа является основным поставщиком мяса, молока, яиц, шерсти, то есть всех тех продуктов, которые и яв­ляются основными продуктами животноводства. Животные именно этой группы сохранили свое исключительное хозяйственное зна­чение до современности и в разных формах использовались в раз­личных обществах не только скотоводов, но и земледельцев: в ис­тории мы практически не встречаемся с чистыми земледельцами, все они разводили и использовали скот, прибегая к его стойло­вому содержанию. Вторую группу образуют тягловые живот­ные, будь то использование под вьюк, для передвижения верхом или запряжка. Это преимущественно копытные — лошади, ослы, верблюды и верблюдовые как Старого, так и Нового Света, се­верный олень, крупный рогатый скот. До появления паровой тя­ги животные этой группы были основными источниками механи­ческого усилия как в промышленности, так и в сельском хозяйстве. Наконец, третью группу животных образуют охотничье-стороже- вые виды. К ним относятся не только хранители стад и жи­лищ, но и хранители запасов земледельческого хозяйства от вре­дителей-грызунов. Это преимущественно хищники — собаки и кошки.

Любая классификация условна, приведенная классификация не составляет исключения; более того, она тем более условна, что хозяйственная деятельность человека, особенно с перехо­дом к производящему хозяйству, исключительно многообразна, по- лифункциональна; не составляют исключения и способы эксплуа­тации и использования домашних животных.

Какая из этих групп домашних животных раньше других вошла в культуру и стала использоваться на благо человека? Не распо-

лагая определенными археологическими данными, ответить на этот вопрос невозможно, здесь все зависит от состояния наших знаний в области археологии, доставляющей основные палеозоологические материалы. А материалы эти, к сожалению, до сих пор далеко не достаточны, чтобы дать исчерпывающий ответ на поставленный вопрос. Рассматривая проблему времени одомашнивания перечис­ленных трех групп животных в целом, нужно подчеркнуть, что виды каждой из групп входили в культуру неодновременно, поэ­тому периоды одомашнивания каждой из групп в широких хроноло­гических рамках перекрывали друг друга. Скажем, лошадь, как тягловое животное, вошла в культуру сравнительно рано, а се­верный олень — поздно, овца и коза были одомашнены рано, чуть ли не раньше всех остальных животных, а некоторые виды домаш­ней птицы — сравнительно поздно, собака-сторож была приручена рано, а ездовым животным она сделалась поздно, да и то в пре­делах ограниченного участка ойкумены, в своеобразных экологи­ческих условиях и т. д. Время вхождения в культуру каждой из трех хозяйственных групп домашних животных, следовательно, неспецифично. Они складывались постепенно, во многом парал­лельно одна другой, по мере расширения знания, повышения уровня развития производительных сил и накопления сельскохо­зяйственного опыта, а также и в ответ на расширявшиеся пот­ребности земледельческого хозяйства в тягловой силе. Большая информация об одомашнивании и этапах развития в домашнем состоянии отдельных видов накоплена начиная с середины прошло-

данова и статье С. Н. Боголюбского , для более новой литературы эту роль выполняют работы В. Герре и его сотрудников ^{[166][167][168]}, книги Ф. Цойнера и В. А. Шнирельмана \ Археологические факты спе­циально суммированы в статьях Ч. Рида и В. И. Цалкина ^[169], посвя­щенных, правда, изложению и анализу археологической информа­ции лишь о продуктивных животных Старого Света.

Начнемте собаки, традиционно считавшейся на протяжении многих десятилетий древнейшим домашним животным, приручен­

ным еще в верхнем палеолите. Ее происхождение от волка сейчас можно считать общепризнанным, хотя отдельные специалисты, например К. Лоренц, и сейчас, как и раньше, продолжают считать домашних собак сборным видом, ведущим свое происхождение не только от волка, но и от шакала, тем более что в пользу родства отдельных пород домашних собак с шакалами приводились серьез­ные морфологические соображения, в частности сходное строение черепа \ Для нашей темы, однако, гораздо более важно установле­ние древности приручения их и перехода в культуру, а не обсуж­дение вопроса о родстве домашних собак с тем или иным диким видом (строго говоря, для окончательного решения вопроса о характере родства домашних собак с родственными видами не настало время —- изменчивость домашних собак, обусловленная разнообразием хозяйственного использования и интенсивностью селекции, столь велика, что для полной оценки ее в генетическом плане не хватает данных; многие расы и породы современ­ных собак как в домашнем, так и в диком, состоянии остают­ся недостаточно полно описанными с морфологической точки зрения).

Незначительность краниологических и остеологических изме­нений у ранних полуодомашненных собак по сравнению с дикими формами очевидна, так как собака в ситуации охотничье-собира- тельского и раннеземледельческого хозяйства должна была жить в условиях, мало отличавшихся от диких. В качестве единствен­ного поведенческого отличия от волка она должна была обладать на первых порах лишь подавленной агрессией по отношению к че­ловеку и к прирученным или полуприрученным животным, если та­ковые были. Поэтому гиперкритические оценки, столь характер­ные для современной кинологической литературы, по отношению к старым данным о находках костей домашних собак в слоях верхнепалеолитических стоянок кажутся не очень оправданными, верхнепалеолитическое время их одомашнивания и сейчас не может быть полностью исключено ^[170][171]. Кости домашней собаки из пе­щер Испании были описаны М. Шлоссером, одним из авторитетней­ших палеонтологов первой четверти нашего столетия, и, что особенно важно, описаны параллельно с костями волка, что в зна­чительной степени исключает путаницу. Даже если не считать заслуживающим доверия сообщение В. А. Городцова о наход­ке им костей домашней собаки в слое Тимоновского палеолитичес­кого местонахождения (В. А. Городцов никогда сам не занимался палеозоологией и мог ошибиться), если остается неясной видо­вая принадлежность костей собаки из Бердыжского палеолитичес­кого местонахождения, то черепа и кости собак из палеолитичес­

ких слоев стоянки Афонтова гора (под Красноярском) описаны та­кими авторитетными палеонтологами, как М. В. Павлова и В. И. Громов, специально подчеркнувшими их принадлежность к Canis familiaris, то есть к виду домашних собак. Все сказанное не является окончательным доказательством верхнепалеолитического возраста домашней собаки, но и критические сомнения в этом, отра­жающие современные критические тенденции в палеозоологии по отношению к старым определениям, нельзя считать особенно убеди­тельными.

Считая возможным приручение собаки верхнепалеолитическим человеком, легко представить себе ее одомашнивание во многих центрах, если принять во внимание два обстоятельства: отме­ченную выше понятливость диких Canidae (собачьи) и огромный ареал волка, охватывающий даже сейчас все северные и централь­ные районы Евразии, заходящий в Северную Америку. Про вол­ка с полным основанием можно сказать, что это вид убиквист, то есть вид, приспособленный к жизни в разнообразных экологи­ческих нишах. Различные выраженные внутри этого вида локаль­ные расы и могли стать предметом приручения и одомашнивания и частично предопределить большую изменчивость внутри вида домашних собак. Трудно представить в деталях, как человек ис­пользовал собаку на первых порах ее приручения. Не исключе­но, что она, как это ни парадоксально на первый взгляд, мог­ла служить в качестве вьючного животного — тащить или воло­чить легкую ношу, как это иногда делают лайки у эвенков-охот­ников. При холодном климате собака доставляла неоценимую по теплоте шкуру. Подобные соображения о раннем использовании собак освобождают нас от необходимости объяснять, как мог верхнепалеолитический человек поставить на службу своим интересам охотничьи инстинкты собак; ведь даже теперь дрес­сировка уже-специализированных охотничьих пород требует безд­ны ума, терпения и знаний. Свои охотничьи инстинкты собаки мог­ли проявить уже при передвижениях и перекочевках первобытных коллективов, гоняясь за дичью, и тогда-то, скорее всего, и приш­ла в голову мысль о возможности использования собак на охоте. На стоянках же, особенно открытых, польза от собак была очевидна — они заранее предупреждали о приближении хищ­ников. Итак, сторож, я думаю, использовался и под вьюком и лишь потом стал помощником на охоте; все это лишний раз под­черкивает уже упомянутую условность распределения отдельных домашних видов по группам использования и комплексность само­го использования их на ранней стадии развития животноводства.

Для исследователей, которые не признают доказательными данные о верхнепалеолитических собаках, время одомашнивания ' приближается к современности на несколько тысяч лет и дати- * руется VII тысячелетием до н. э. Речь идет о нескольких памятни­ках, в которых при раскопках были найдены кости собак, уже обна­

руживающие сильные изменения по сравнению с костями волка и поэтому признанные принадлежавшими, бесспорно, домашним формам. Напоминаю, однако, все сказанное выше свидетельствует о высокой вероятности сохранения признаков дикого типа в домаш­нем состоянии длительное время; измененные формы должны были появиться в результате многовековой предшествующей эво­люции. Следовательно, и в Передней Азии можно предполагать одомашнивание собаки в верхнепалеолитическое и мезолитиче­ское время, хотя для подобного предположения имеются лишь косвенные основания.

Переходя к группе продуктивных животных, можно выделить в ней как древнейших козу и овцу. Ч. Рид, представив в 1977 г. список наиболее древних видов культурных растений и домашних животных, поместил в него овцу в качестве древнейше­го вида и отнес ее доместикацию предположительно к IX тысяче­летию до н. э. Он имел в виду находки костей овцы в мезолитиче­ском поселении Зави-Чеми-Шанидар в горах северного Ирака, да­тируемом 8920±300 лет до н. э. В. И. Цалкин подверг убедительной критике данные описавшего костные остатки животных со стоян­ки Зави-Чеми-Шанидар Д. Перкинса и показал, что, в сущности, мы не имеем в данном случае прямых доказательств одомашнива­ния овцы и вся его аргументация в пользу того, что остатки овцы принадлежат домашним, а не диким особям, основана на косвен­ных соображениях. Появившиеся позднее доказательства домести­кации овцы в Зави-Чеми-Шанидаре строятся на изучении вну­тренней структуры костей, якобы различающейся у домашних и диких животных ¹. В этом случае действительно было показано различие внутренней структуры костей у форм, признаваемых за дикие и домашние, но, к сожалению, результаты не проверены на современных заведомо диких и домашних формах, не говоря уже о неучтенном влиянии длительного пребывания в земле на структуру кости. Результаты не документированы должным обра­зом, не приведено никаких количественных оценок, которые допускали бы проверку. Критические соображения В. И. Цалкина остаются, следовательно, неопровергнутыми и сохраняют свое значение. Не повторяя проделанного им критического обсуждения костного материала из других памятников, отметим основной вывод: в Передней Азии нет достоверных находок костей домаш­ней овцы ранее VI тысячелетия до н. э., хотя некоторые косвенные соображения, В. И. Цалкин это признает, дают основания несколь­ко удревнить дату ее одомашнивания. Таким образом, данные по Передней Азии, если мы берем в расчет лишь морфологически доказанную доместикацию, приносят свидетельство большей древ-

^, Drew /., Perkins D., Daly Р.Prehistoric domestication of animals: effects on bone structure.— Science, 1971, vol. 171; Они же.The effects of domestication on the structure of animal bone.— In: Domestikationsforschung und Geschichte der Haus tiere. Budapest, 1973.

ности домашней собаки по сравнению с овцой. Мы снова возвра­щаемся к ранее'предположительно высказанной идее о наиболь­шей древности собаки среди всех домашних животных.

Выше был отмечен возможный полицентризм в доместикации собаки — ее приручение и переход в культуру независимо в разных районах северной части ойкумены в Старом Свете. Более поздние по сравнению с переднеазиатскими находки заведомо домашних овец в Европе и Египте дают возможность считать имен­но Переднюю Азию центром одомашнивания этого вида и первич­ным очагом возникновения овцеводства. Навыки разведения овец распространились»из этого очага в разных направлениях, и с этого началось победное шествие овцеводства во все сколько- нибудь пригодные для него районы. Для уточнения границ этого очага большое значение имеют кариологические исследования, то есть изучение числа хромосом в хромосомном наборе домашних и диких форм ^[172]. Все домашние овцы, как оказалось, имеют в сво­ем хромосомном наборе 54 хромосомы, такой набор характерен не только для европейских овец и овец континентальных облас­тей Азии, но и для местных овец Японских островов. Что касается диких баранов горных районов Евразии и Северной Америки, то их прерывистый ячеистый ареал (бараны населяют лишь высо­когорные области и не спускаются не только на равнину, но и в предгорья) четко распадается на три подареала: муфлон, за­селяющий Средиземноморье и Переднюю Азию, имеет 54 хромосо­мы; уриал, заселяющий восточные районы Передней Азии, горы Копет-Дага в Туркмении и юго-западный Таджикистан, обладает 58 хромосомами; архары и аргали — бараны Восточного Памира, Алтая и гор Центральной Азии имеют 56 хромосом. Наконец, все формы американских баранов имеют 54 хромосомы. Авторы этих интересных наблюдений сопоставляют свои данные с палео­зоологическими о наиболее древних находках домашних овец в Пе­редней Азйи^возводят их к муфлонам и не без оснований пола­гают, что палеозоология в данном случае выхватывает из темно­ты времени самый ранний момент одомашнивания овцы и что в Центральную и Среднюю Азию овцеводство проникло уже позже из Передней Азии.

Все это совершенно логично, если закрыть глаза на то, что североамериканские бараны имеют 54 хромосомы, как и муфло­ны и домашние овцы, и должны быть, согласно этой логике, отнесены к тому же виду. Я далек от того, чтобы утверждать прямое родство домашних овец с горными баранами Северной Аме­рики, слишком странно такое родство и слишком противоречит

оно исторической логике, нашим к настоящему времени уже накоп­ленным знаниям по истории овцеводства в Старом Свете. Но при редкости плейстоценовых находок горных баранов и трудности их морфологической диагностики нам плохо известна палеонтологи­ческая история группы, центр ее формирования и этапы расселен ния из него, условия, в которых она формировалась. Нельзя ли предположить, что когда-то на заре плейстоцена, может быть, даже чуть раньше, время формирования в данном контексте не имеет значения, группы баранов с разным числом хромосом имели разные области формирования и разные ареалы, а у североамери­канских форм и муфлонов был единый ареал? Если число хромосом действительно имеет решающее значение в определении видовой принадлежности, то вывод о едином центре формирования бара­нов с 54 хромосомами и едином изначальном ареале их обитания является неизбежным в свете современных эволюционных пред­ставлений, исключающих полицентрическое формирование видов млекопитающих. Это означает, что североамериканские формы имели когда-то общий ареал с европейскими и переднеазиатскими, следовательно, генетическое родство их с домашними выглядит не таким уж неправдоподобным. Весь вопрос лишь в том, когда произошел разрыв ареала баранов с 54 хромосомами под напором расселения форм с 56 и 58 хромосомами — до одомашнивания или после? В первом случае североамериканские бараны — боковые родственники домашним овцам внутри единого вида, во втором — такие же прямые предки, как и муфлоны. Жаль только, что при очень неотчетливом разграничении отдельных локальных рас ди­ких баранов по морфологии и наличии большого числа переход­ных форм между ними объективная трактовка скудного палеонто­логического материала еще более затрудняется, мы не скоро полу­чим ответ на поставленный вопрос. Все сказанное — разумеется, лишь гипотетические соображения, но мы не могли не остановить­ся на них. Они показывают, как трудно устанавливать диких предков домашних животных и центры их доместикации.

Переходя к другим копытным из группы продуктивных живот­ных, нужно сказать, что достоверные археологические данные об их одомашнивании также не уходят глубже VI тысячелетия до н. э. Исключение составляет, возможно, лишь коза, остатки кото­рой найдены в поселении Асьяб, в северном Иране, в слоях, дати­рованных с помощью радиоуглеродного метода VIII тысячелетием до н. э. ^[173]Венгерский исследователь Ш. Бёкёни доказывает, что эти остатки принадлежат домашней козе, опираясь на форму рогов. Но классические исследования В. И. Громовой показали, что для коз характерна большая изменчивость и в диком, и в домашнем сос­тоянии, трансгрессивные или заходящие друг за друга в крайних вариантах различия между видами и очень изменчивая форма ро­

говых стержней ^,. Последнее обстоятельство ставит под сомнение вывод, что остатки козы из Асьяба принадлежат домашней форме. Судя по приведенным рисункам, роговые стержни у козы из этого поселения не уплощены в поперечном сечении и не заострены спе­реди, как это бывает у домашних коз. Тем не менее одомашнивание козы в Передней Азии весьма вероятно, но вопрос о ее ближайших диких родичах после указанных работ В. И. Громовой приобрел до­полнительную сложность — нельзя исключить, что кроме безоаро- вого козла, считающегося основной предковой формой для домаш­них коз, в их формировании приняли какое-то участие и другие представители дйких коз.

Находки костей быков в поселениях Ирана и Ирака, относя­щихся к IV тысячелетию до н. э., позволяют предполагать, что и этот основной вид в группе продуктивных животных мог быть одо­машнен здесь впервые. Генетические взаимоотношения крупного рогатого скота в узком смысле слова достаточно сложны ^[174][175]. По-види- мому, его происхождение восходит к вымершему дикому туру, но сама группа крупного рогатого скота в целом неоднородна по своему составу, включает помимо европейского крупного рогато­го скота яков, буйволов, зебу, быков Юго-Восточной Азии — бантенга и гаяла. Все эти формы имеют свои ареалы, имели свои центры одомашнивания, и поэтому полицентрическое происхожде­ние разведения крупного рогатого скота представляется несомнен­ным. Весьма вероятно, что одомашнивание буйволов и быков Юго- Восточной Азии произошло много позднее, чем крупного рогатого скота в Передней Азии.

После рассмотрения некоторых важнейших проблем прируче­ния и введения в культуру животных из продуктивной группы за­кономерно перейти к вопросам одомашнивания тягловых живот­ных. Сделать это представляется наиболее целесообразным на при­мере приручения и одомашнивания лошади. И сейчас можно встре­тить утверждения, что большинство исследователей недооценивает своеобразие тарпана — дикой вымершей лошади южнорусских сте­пей, сближает его с лошадью Пржевальского в один вид и ведет от него происхождение домашних лошадей. Между тем на своеобра­зие тарпана и лошади Пржевальского на основании сравнения экстерьерных данных указывалось еще несколько десятилетий тому назад ^[176], причем Б. Ф. Румянцев достаточно четко сформулиро­

вал вывод о невозможности вести происхождение домашней лоша­ди от лошади Пржевальского и своеобразном боковом положении последней в эволюции семейства лошадиных. Однако на почву на­учной морфологической систематики вопрос был поставлен только В. И. Громовой, тщательно описавшей в двух своих книгах, вышед­ших в 1959 и 1963 гг.,— «История лошадей (род Equus) в «Старом Свете» и «Гиппарионы (род Hipparion)» — сохранившийся мате­риал по скелетам ископаемых лошадей и родственных им форм. Ею же был описан и материал по скелету вымершего тарпана в сравне­нии со скелетом лошади Пржевальского, показавший ярко выра­женные различия между ними по многим важным признакам. Вы­дающийся знаток четвертичных млекопитающих и автор замеча­тельных монографических работ по истории лошадей В. И. Громова не ограничилась только морфологическим сравнением отдельных особенностей скелета двух форм, но обосновала видовую самостоя­тельность тарпана и его близость к домашним лошадям ¹. После этих исследований ставить по-прежнему знак равенства между до­машними лошадьми и лошадью Пржевальского, как это делают некоторые современные исследователи, например Г. Нобис ^[177][178], мало- оправдано с морфологической точки зрения. Мы, наверное, никог­да не узнаем физиологических особенностей вымершего тарпана, но многочисленные подборки сведений о его поведении целиком подтверждают мнение о близком родстве тарпана с домашними лошадьми: стихийно осуществлявшееся скрещивание домашних лошадей и тарпанов давало плодовитые гибриды.

Как и в случае с овцами, дальнейший свет на родственные отношения домашних лошадей бросают результаты кариологиче- ских исследований^[179]. Кариотип дикой лошади Пржевальского содержит 66 хромосом, тогда как для современных домашних лошадей характерны 64 хромосомы. Конечно, было бы очень важно продолжить эти исследования и получить характеристику хромо­сомных чисел для всех сколько-нибудь своеобразных типов совре­менных домашних или одичавших лошадей, включая окраинные и островные формы, но и сейчас можно сделать вывод, что итог нарко­логического анализа подтверждает морфологические наблюдения и заставляет исключить лошадь Пржевальского из числа претенден­тов на роль предка домашней лошади. Морфологически тарпан имеет гораздо больше оснований претендовать на роль такого

предка. Но вряд ли есть сейчас достаточно убедительные данные для того, чтобы полностью согласиться с В. И. Громовой, рассмат­ривавшей тарпана только как европейскую форму. Есть сведения о былом существовании диких лошадей и за Уралом, хотя сведения эти крайне отрывочны и неполны. То обстоятельство, что азиатские просторы не были заняты только лошадью Пржевальского, полу­чило существенное обоснование в выявлении самостоятельного очага развития лошадей на протяжении всего плейстоцена, или четвертичного периода, в Якутии ¹. Выявленное П. А. Лазаревым сходство современной якутской лошади с древними лошадьми Якутии и, как он считает, ее непосредственное происхождение от них ставят на очередь обсуждение возможности существования самостоятельного очага возникновения коневодства на территории Якутии, что требует привлечения значительного числа специаль­ных сравнительно-этнологических данных. Мы здесь не можем углубляться в детали, но отметим главное — дикие лошади, жив­шие в разных районах Сибири, могли быть близкими к тарпану и дать начало местным домашним лошадям в Западной Сибири, Средней Азии, Южной Сибири и на Дальнем Востоке. Следователь­но, одних зоогеографических данных для решения проблемы воз­никновения древнейшего очага коневодства недостаточна и следует обратиться к археологии и палеозоологии.

Опубликованная в 1969 г. специальная статья, в которой крат­ко суммированы археологические данные и письменные сообще­ния о доместикации лошади ^[180][181], проникнута полным пессимизмом в отношении возможности восстановления древнейшего ее центра; древность домашней лошади, похоже, не прослеживается глубже рубежа III —II тысячелетия до н. э. Между тем еще до публикации этой статьи’ были известны палеозоологические материалы, кото­рые могли внести существенные коррективы в эту точку зрения. Речь идет (/фауне из поселения Дернивка на Украине, датируемом IV тысячелетием до н. э. и оставленном, если судить по археологи­ческому инвентарю, людьми, преимущественно занимавшимися охотой. Так вот в этих остатках фауны череп одной из лошадей имеет все признаки, свойственные домашним лошадям ^[182]. Эти дан­ные о раннем одомашнивании лошади, относящемся к неолити­ческому времени, более выразительны, чем, скажем, сообщения о домашних лошадях в неолите Болгарии, не подтвержденные кра­ниологически ^[183], и в других степных районах Европы. Их доста­

точно, чтобы вслед за В. И. Цадкиным считать, что древнейший центр доместикации лошади находится в степной зоне юго-восточ­ной Европы и что оттуда коневодческие навыки распространи­лись по остальной Европе и были принесены в Азию. Таким обра­зом, сейчас можно думать, что первыми коневодами в истории человечества были неолитические племена степных, возможно, частично и лесостепных областей юго-восточной Европы, а другие независимые очаги возникновения коневодства если и существо­вали, то относились к более поздним историческим периодам.

Из вышеизложенного следует, что заключение о перекрываю­щемся времени одомашнивания животных, входящих в разные хо­зяйственные группы, справедливо: собака одомашнена сравни­тельно рано, а кошка, относящаяся к той же группе, если не опираться на спорные свидетельства и ограничиться лишь точной информацией, поздно, в эпоху Древнего или Среднего царства в Египте; представители продуктивной группы — животные вошли в культуру рано, тогда как относящаяся к этой же группе домашняя птица — много позже; только что говорилось о доместикации лошади в неолите, а все верблюдовые, в том числе и верблюдо- вые Нового Света, и северный олень были одомашнены зна­чительно позже. На первых порах развития производящего хозяй­ства основным стимулом разведения животных было неспецифи­ческое их использование — создание стабильных запасов мяса, и только потом выявились возможности специализированного ис­пользования отдельных видов и была разработана хозяйственная техника этого использования. Опыт использования прирученных и приручаемых животных первоначально вытекал из охотничьего опыта использования диких животных и во-многом, по-видимому, определялся им, особенно в сфере потребления — разделке туши, приготовлении мяса, утилизации шкуры и т. д. Даже начатки зем­леделия сталкивали первобытного человека с новым для него ми­ром природных процессов, навыков, значительно расширяли его знания и кругозор, даже первые шаги в возделывании растений отличались в этом отношении от практики интенсивного собира­тельства, начатки разведения животных закономерно продолжали и развивали приобретенный ранее охотничий опыт.