Развитие первобытной археологии и палеоантропологии в XX в.

Нетрудно заметить, что на протяжении XIX столетия было иск­лючительно много сделано в области реконструкции социальных норм первобытного общества с помощью разнообразного сопостав­ления и анализа этнологических данных.

производится палеогеографическая реконструкция. По сути дела, переход от XIX столетия к XX и состоял в стремлении расширить ба­зу фактов, опираясь на которые, можно было бы судить о первобыт­ном прошлом не умозрительно, а конкретно-исторически.

После того как стало очевидным, что первобытные люди широко использовали пещеры как места обитания, начался интенсивный поиск пещерных стоянок палеолитических людей в Европе, и осо­бенно во Франции, где они действительно были обнаружены в боль­шом количестве и где в них были найдены не только погребения, но и огромный по разнообразию и количеству каменный материал, предметы из кости, образцы искусства.

Не отставали от накопления знаний о палеолите и исследования эпохи неолита и ее значения в истории человечества. В отличие от довольно монотонных памятников эпохи палеолита, которые гово­рили о более или менее однородной технике обработки камня палео­литическими людьми, неолитические памятники разных территорий демонстрировали с самого начала поражающее разнообразие куль­турных традиций, выражавшееся и в типе жилых строений, и в ха­рактере поселений, и в формах хозяйственного и бытового инвента­ря. Стало очевидно, что неолитический человек изобрел керамику

и приручил мелкий рогатый скот, овладел навыками земледелия.

В ходе археологических раскопок были открыты погребения не только неандертальского человека, но и верхнепалеолитических лю­дей. Естественно, их костные остатки привлекли внимание палео­антропологов, опубликовавших большое число работ с описанием отдельных форм, а также ряд сравнительно-морфологических ис­следований.

морфологическую дефиницию человека неандертальского вида в первом десятилетии века и обоснование неандертальской фазы в эволюции современного человека в 1927 г. Первым хронологиче­ски из этих событий было обоснование морфологически четких от­личий неандертальского человека от современного и выделение неандертальского вида в составе древних людей. Оно связано в первую очередь с серией исследований немецкого анатома и мор­фолога Густава Швальбе, который провел тщательное сравнение вариаций неандертальского черепа из Неандерталя близ Дюссель­дорфа, найденного в 1856 г. и упомянутого выше, с аналогичными вариациями черепа современного человека, показал их типологиче­ский характер и предложил в 1907 г. в качестве видового наимено­вания называть неандертальского человека человеком примитив­ным. Сначала оба эти видовые наименования фигурировали в лите­ратуре как более или менее равноправные, но затем первое из них победило и теперь может считаться общепринятым. Во вторую оче­редь обоснование морфологической специфики неандертальского вида обязано своим утверждением французскому палеонтологу и антропологу Марселену Булю, опубликовавшему в 1912 г. тща­тельное описание наиболее полно сохранившегося скелета из пеще­ры Буффия близ местечка Шапелль-о-Сен во Франции. Таким об­разом, после этих работ морфологическое своеобразие неандер­тальского человека не только стало полностью доказанным научным фактом, но и получило таксономическое обозначение, не­андерталец с полным правом вошел в число других палеонтологиче­ских видов вымерших млекопитающих.

Историческая судьба и генетические формы неандертальского человека оставались тем не менее предметом дискуссии. Морфоло­гические отличия его от современного человека были несомненно значительны, и на этом основании складывалось впечатление, что неандерталец не мог быть предковым видом по отношению к совре­менному человеку, неандертальские популяции составляли основ­ное население Европы в эпоху среднего палеолита — в эпоху мусть- ерской культуры, а современный человек появился в Европе позже, в эпоху верхнего палеолита, откуда-то с Востока, из Азии, и преем­ственно не связан с неандертальцем. Подобная концепция прошла через многие работы и оставалась живучей до конца 30-х годов, хотя в 1927 г. американский антрополог Алеш Хрдличка сформулиро­вал иной подход, более точно отражающий реальное состояние дел. Этот подход им самим был назван гипотезой неандерталь­ской фазы в эволюции современного человека и опирался на хро­нологические, географические и морфологические соображения.

Хронологически все неандертальские находки древнее современ­ных, распространены они очень широко (кстати сказать, последую­щие открытия распространили их по всем материкам Старого Све­та), морфологически между неандертальцем и современным че­ловеком есть ряд переходных форм. Таким образом, Хрдличка утверждал непрерывную преемственность в эволюции современно­го человека, и его взгляды объективно смыкались с представления­ми о непрерывном и прогрессивном развитии человеческой культу­ры. Однако нужно сказать, что и противоположные взгляды, хотя и в модифицированной форме, оказались живучи и продолжают за­щищаться до сих пор в виде гипотезы пресапиенса, в соответствии с которой современный человек ведет свое начало в самой Европе от каких-то синхронных с неандертальцами форм, морфологически более прогрессивных.

Упомянутые выше находки также сыграли принципиальную роль в истории изучения ископаемого человека, так как одна из них раз­двинула хронологические границы антропогенеза, а другая показала широкое распространение морфологически более примитивных, чем неандертальцы, форм по ойкумене.

Развитие археологического и палеоантропологического знаний не могло не вызвать к жизни стремления к их обобщению и форму­лировке каких-то общих гипотез, которые охватывали бы динамику человека и его культуры в целом в рамках первобытности. На разных языках вышли книги, в задачи которых входило систематическое

изложение информации об ископаемых людях, археологии палеоли­та, о неолитических памятниках и памятниках эпохи бронзы в Евро­пе (сколько-нибудь систематическое описание этих памятников на других материках и сейчас не может считаться достаточным). Но практически ни одна из них не могла претендовать на полный охват разнообразного материала и освещение всех узловых проблем истории первобытного общества на базе археологических и па­леоантропологических данных. Исключение составляла вышедшая в 1938 г. книга Петра Петровича Ефименко «Первобытное общест­во» (к сожалению, не переведенная на европейские языки и остав­шаяся поэтому неизвестной зарубежному читателю), имевшая и до­статочно внушительную фактическую оснащенность и теоретиче­скую направленность на реконструкцию основных этапов развития первобытных человеческих коллективов. Ефименко довольно широ­ко, хотя и выборочно, привлек этнологический материал, используя его под вполне определенным углом зрения — сопоставления этно­логически описанных обществ с теми или иными этапами или ста­диями в развитии первобытного общества.

Если говорить о концептуальной стороне дела, то в его книге на­шла последовательное воплощение широко распространенная в те годы в советской литературе теория стадиального развития перво­бытного общества, в соответствии с которой оно прошло ряд стадий, на каждой из которых происходило последовательное усложнение социальной организации, имели место технологический прогресс и эволюция физического типа, в пределах каждой стадии совпадали этапы развития орудий труда и физической эволюции самого чело­века. Разумеется, в подобном подходе много было от традиционного эволюционизма, и особенно он отражался в жесткой привязке друг к другу культурных и биологических изменений в истории человече­ства. Стадии питекантропов соответствовала нижнепалеолитическая индустрия, шелль и ашель, стадии неандертальцев — среднепале­олитическая, поздний ашель и мустье, вместе с появлением человека современного типа появилась верхнепалеолитическая индустрия, возник родовой строй сначала в материнской, а затем в отцовской форме, возникло искусство. С переходом к неолиту появилось зем­леделие и скотоводство (собака, похоже, была приручена раньше, в конце верхнепалеолитического времени), была изобретена кера­мика. При этом не только молчаливо допускалось, но и специально подчеркивалось, что эта линия развития была единственной и всеоб­щей, через все эти этапы прошло без каких-либо исключений насе­ление разных районов земного шара.

Интересным теоретическим достижением тех лет была попытка философского осмысления процесса становления человеческого общества, в процессе которой было предложено рассматривать выделение человека из животного мира как скачок, перерыв пос­тепенности, как образование нового качества на базе предшествую­щих количественных изменений. Другой скачок в соответствии с этой концепцией имел место при окончании процесса становления человека и общества, т. е. при появлении человека современного вида. Второй скачок был таким же перерывом постепенности в фи­лософском смысле слова, по своему масштабу значительно мень­шим, чем предыдущий. Иными словами, в первом случае речь шла о становлении человеческой сущности в целом, в широком смысле слова, во втором — о становлении уже сложившейся человеческой сущности. Концепция эта была доведена до уровня конкретизации антропологом Яковом Яковлевичем Рогинским, который неодно­кратно возвращался к ней, оттачивал формулировки и расширял ба­зу ее фактической аргументации.

Общим для схемы Ефименко и ряда других стадиальных схем, предложенных и аргументированных преимущественно в совет­ской литературе, было игнорирование исключительного локально­го многообразия исторического процесса, что имело право на су­ществование еще даже и в первой трети нашего столетия из-за ску­дости фактических данных и неясности критериев, с помощью которых можно было отделить случайные вариации от локаль­но-типологических. Но археологический материал постоянно на­капливался, в орбиту внимания европейской науки входили памят­ники на Азиатском и Африканском материках, в процессе озна­комления с новыми данными все более становилось ясным, что локальное своеобразие в развитии человеческой культуры прояв­ляло себя чуть ли не с самых ранних шагов ее становления. В ка­честве первой реакции на это, а также на первоначальные мо­нотонные схемы стадиального развития можно назвать книгу американского археолога Халлама Мовиуса «Ранний человек и плейстоценовая стратиграфия в Южной и Восточной Азии», вы­шедшую в 1944 г. Он пытался показать различия в каменном ин­вентаре нижнепалеолитического времени на западе и на востоке Старого Света и полагал, что контакт этих двух относительно неза­висимых ареалов имел место в Индии. Попытка Мовиуса не оста­лась без возражений, но вне зависимости от направленных против нее критических замечаний она на долгие годы предопределила направление научных поисков, так как именно после появления

книги Мовиуса специалисты стали обращать внимание больше на различия, чем на сходство. Встал вопрос о времени появления и ха­рактере локальных различий в материальной культуре, в разработ­ку которого большой вклад внесли русские археологи Сергей Ни­колаевич Замятнин и Александр Александрович Формозов. Пер­вый в 1951 г. выступил с критикой концепции Мовиуса, указав на ее слабые места и фактическую бездоказательность, хотя позже она и получила дополнительную фактическую поддержку. По мнению Замятнина, локальные различия в материальной культуре появля­ются лишь в верхнепалеолитическое время, и в это время можно выделить три громадные области в пределах первобытной ойкуме­ны — приледниковую европейскую, средиземноморско-африкан­скую и сибирско-китайскую; эта схема также не встретила полной поддержки, но была несомненным шагом вперед в разработке про­блемы. Формозов также аргументировал гипотезу, в соответствии с которой четкие локальные различия проявились лишь в эпоху верхнего палеолита, и разработал локальную типологию для терри­тории европейской части бывшего СССР.

С проблемой времени и характера локальных различий в матери­альной культуре древнего человечества тесно связана проблема ар­хеологической культуры, которая стала осознаваться в 50-е годы и до сих пор разрабатывается особенно интенсивно в отечественной ли­тературе. Ее разработка не связана с определенными именами, ее разрабатывал и продолжает разрабатывать большой круг исследова­телей, каждый из которых использует в подавляющей своей части собственные оригинальные материалы, но не раз делались попытки подведения итогов, которые пока оставляли неудовлетворенность и не привели к определенным результатам. Все же эти исследования подвинули вперед истолкование того феномена, который и лег в ос­нову понятия археологической культуры, — феномена локального сочетания тех или иных вариаций в технологии обработки орудий, форме глиняной и деревянной посуды, мотивах орнамента и т. д. Само понятие таких локальных вариантов культуры возникло еще в 20-е годы в западноевропейской, особенно немецкой, литературе, но тогда эти варианты выделялись по одному какому-нибудь веду­щему признаку, скажем, характеру орнамента на керамике или поли­ровке камня в эпоху неолита, и выделение их поэтому не могло быть достаточно эффективным. Гораздо более операционным стало поня­тие сочетания культурных признаков, приуроченных территориаль­но, что и является основным в выделении археологических культур. Их рассматривали под самыми разнообразными углами зрения —

социально-экономическим; культурно-историческим, подразумевая под этим реализацию традиций предшествующего развития; при­способительно-экологическим, имея в виду культурную адаптацию к определенным условиям географической среды; наконец, этниче­ским, приписывая локальному сочетанию культурных особенностей принадлежность к какой-то родоплеменной или племенной группе, иногда даже союзу племен или зарождающейся народности. Все это теснейшим образом увязывает археологическое исследование с широким кругом смежных дисциплин, наталкивает на разработку многих теоретических и эмпирических проблем культурогенеза в це­лом и остается очень перспективным направлением исследователь­ской работы.

Рубеж 50—60-х годов обозначил начало того процесса, который во многом изменил наши представления о происхождении человека, а значит, и о начале становления первобытного общества. Речь идет о выдающихся открытиях ранних предков человека сначала в Афри­ке, а затем и на других материках (особенно в Восточной Азии, в Ки­тае), хронологически отстоящих от современности на значительно больший отрезок времени, чем ранние австралопитеки, и обозна­чающих гораздо более ранние фазы человеческой эволюции. Наи­большее число новых находок, которые продолжают входить в нау­ку до сих пор, происходит из Восточной Африки — Танзании, Ке­нии, Эфиопии, где параллельно с обнаружением и описанием находок проводится колоссальная работа по изучению поздней гео­логии Африканского материка, условий, геологических и палеогео­графических, разных местонахождений, динамики климата и других природных факторов. Вместе с обнаружением костных остатков но­вых форм, чему мы обязаны в основном англичанам Луису и Мэри Лики и их сыну Ричарду Лики, были найдены и древнейшие следы человеческой деятельности — остатки конструкций, которые интер­претируются сейчас многими археологами как первичные жилища, и, что еще более важно, каменная индустрия, получившая по месту основного местонахождения наименование олдувейской и представ­ляющая собою наиболее примитивный и первый этап обработки камня. Все эти новейшие достижения не только значительно удрев- нили историю эволюции самого человека, но и удревнили историю его производственной деятельности, показав, что становление чело­веческого общества уходит во много более глубокую древность, чем предполагалось до тех пор. А все это в целом, по мнению уче­ных, раздвинуло хронологические границы человеческой истории, на один-два миллиона лет. В то же время изучение морфологии

древнейших ископаемых предков человека показало, как шла эво­люция на самой ранней стадии человеческой истории, и конкрети­зировало самый ранний этап перехода от обезьяньих предков чело­века к первым людям.

Примерно в то же время началось интенсивное археологическое обследование древнейших человеческих поселений в Передней Азии и долине Нила, которое пролило новый свет на проблему возникно­вения производящего хозяйства. Скотоводство традиционно рас­сматривалось как более ранняя стадия, чем земледелие, раскопки показали, что эта традиционная точка зрения не соответствует дей­ствительности и что на первых порах переход к производящей эко­номике осуществляется в форме перехода к земледелию со стой­ловым содержанием небольшого числа прирученных животных. Но еще более разительным оказался возраст производящей эконо­мики: древнейшие находки окультуренных растений и одомашнен­ных животных относятся к IX—X тысячелетиям до н. э. т. е. прак­тически к самому концу верхнепалеолитического времени и началу мезолита. Очаги возникновения производящего хозяйства в Сре­диземноморье и Средней Азии развились, как это также выяснилось в процессе конкретных раскопок, под влиянием переднеазиатских импульсов, но в бассейне рек Хуанхэ и Янцзы, а также в Юго-Вос­точной Азии складывались самостоятельные центры перехода к про­изводящей экономике. Исследование сортового богатства современ­ных культурных растений и многообразия пород домашних живот­ных, осуществленное во многих странах, а у нас производившееся Николаем Ивановичем Вавиловым и коллективом его сотрудников и последователей, позволило вскрыть генетические корни культур­ной флоры и фауны и реконструировать, в пределах каких конк­ретно территорий те или иные растения и животные были введены в культуру. А это, в свою очередь, привело к возможности восстано­вить, какой набор видов использовался в хозяйстве тех или иных коллективов, как и в какой последовательности осуществлялись се­вообороты, т. е. каковы были системы земледелия и землепользова­ния, в какой мере использовалось искусственное орошение и ка­ковы были его формы, наконец, как осуществлялся выпас скота. На основе этих данных все большее место в современной археологи­ческой литературе занимают разнообразные расчеты освоенных хо­зяйственных площадей, урожаев, доступных древним коллективам объемов пищевых продуктов, вообще моделирование хозяйственной деятельности. Некоторые археологи называют это направление ис­следований палеоэкоиомикой, но вне зависимости от названия речь, действительно, идет об очень глубоком проникновении в формы

хозяйственной деятельности, чего мы были лишены еще два-три де­сятилетия тому назад.

В современной археологии в разных странах возникли различ­ные научные течения — аналитическая археология, этноархеология и т. д., но они имеют малое отношение к реконструкции исто­рии первобытного общества. Гораздо более важно сейчас упомянуть о тех конкретных исследованиях, которые помогают нам понять многообразие форм технического прогресса до образования классов и появления государства. В Передней Азии были открыты заведомо неолитические памятники, но без керамики, т. е. бескерамический неолит. Его примерная датировка — VIII —VII тысячелетия до н. э. В то же время на Японских островах керамика происходит из слоев, относящихся к X тысячелетию до н. э. Геологами-четвертичниками и палеогеографами было много сделано для восстановления очерта­ний материков и существовавших между ними сухопутных мостов, наличие которых во многом помогает восстановить картину расселе­ния древнейшего человечества из Старого Света. Так были восста­новлены основные события заселения Америки из Азии через древ­нюю Берингию, заселения Австралии, Новой Гвинеи и Тасмании из Юго-Восточной Азии по системе мостов, связывавших Большие Зондские острова. Наконец, громадной важности событием стало применение в 50-е годы геофизических методов в археологии, что в последующем дало возможность получить абсолютные даты для всех отрезков первобытной истории.