Социокультурные истоки Западнохристианско-Новоевропейской цивилизации

Как уже отмечалось выше, Новоевропейская ци­вилизация сыграла особенную, ни с чем не сравнимую роль в истории человечества. Она суть явление уни­кальное, принципиально отличное от всех предшест­вующих и в значительной степени синхронных ей ци­вилизаций своим рационализмом, индивидуализмом, капитализмом, приведшим к всемирной индустриали­зации, урбанизации и, в конечном счете, объединению человечества в рамках единой сверхцивилизационной системы.

На стадии раннего капитализма это был прежде всего торговый экспансионизм с определявшимся глав­ным образом им специфическим колониализмом по отношению к народам Востока в XVI—XVIII ст. С началом промышленного переворота в Англии мы имеем дело уже с классическими формами по преи­муществу англо-французского колониализма, господ­ствовавшими в Азии и Африке в XIX ст. Однако уже с появления преславутой доктрины Дж. Монро (1823 г.), тем более после победоносной войны с Испанией за «освобождение» Кубы и Филиппин 1898 г., США раз-

ворачивают в мире политику неоколониализма, преобладающую в отно­шениях наиболее развитых стран Запада с отсталыми государствами, сперва преимущественно их бывшими колониями, а со второй половины XX в. — и с постсоветскими государствами.

Таким образом, с момента своего появления и до наших дней Западная цивилизация активно и насильственно воздействовала и воздействует на незападные общества, причем реакции последних на разнообразные, в том числе и деструктивные, импульсы с ее стороны в различных случаях далеко не идентичны (Россия, Япония, Китай, Индия, мусульманские государства, Черная Африка).

С развалом СССР и образованием на его территории отдельных государств жизнедеятельность последних оказывается в прямой связи (в сущности — зависимости) от характера взаимодействия с Западом. Сказанное вполне самоочевидно. Однако мало кто подходит к решению возникающих в связи с этим актуальных задач с точки зрения не просто отношений России, Грузии и пр. с одним из западных государств или Западом как таковым, но в контексте общемирового взаимодействия цивилизационных систем, взятого в его исторической динамике.

Многие базовые черты Новоевропейской цивилизации уходят своими корнями в глубокое историческое прошлое образовывавших ее народов. И без пусть даже самого беглого рассмотрения генезиса этих признаков понять специфику.Запада, его неповторимого духа невозможно.

Явственные проявления нового духа Запада видны уже на втором этапе Средневековья (во втором феодальном периоде, по М. Блоку ¹). Среди них, в первую очередь, следует назвать такие феномены, как: 1) активная купеческая и банковская деятельность при появлении первых мануфактур — особенно в Италии с XIII в.; 2) начало формирования централизованных государств и наций, прежде всего во Франции и Англии после окончания Столетней войны и Войны алой и белой роз; 3) рационалистическое отно­шение к миру, вполне проявившееся уже в схоластике; 4) яркий индиви­дуализм, сочетающийся с ненасытной жаждой наживы и духом авантю­ризма, выражающийся с особенной силой в заморской экспансии Порту­галии (с XV в.), затем Испании и пр., что привело к эпохе Великих геогра­фических открытий; 5) утверждение нового, религиозно освященного отно­шения к труду как к призванию каждого человека, что с особой силой, как показал М. Вебер ^[134][135], проявилось в течениях раннего протестантизма, в осо­бенности — в кальвинизме.

Качественный перелом в развитии Западной Европы был связан с Воз­рождением, Великими географическими открытиями рубежа XV—XVI вв.,

Реформацией и утверждением раннебуржуазных отношений как особого, самостоятельного экономического уклада в экономической жизни ряда ведущих стран Западной Европы (начиная с Нидерландов, где во второй половине XVI в. и происходит первая буржуазная революция).

При этом скрещение формировавшихся и разворачивавшихся вполне автономно индивидуалистического рационализма и гуманистическо-ге­донистической установки Ренессанса в Италии и других, испытывавших ее влияние, романских стран, с одной стороны, и индивидуалистических рели­гиозных исканий в Европе севернее Альп — с другой, при развивавшейся быстрыми темпами предпринимательской деятельности в городах, доста­точно самостоятельных в условиях расшатывания устоев феодализма, дискредитации католической церкви и слабости государственных структур привело к грандиозной трансформации всей социокультурной западноевро­пейской системы уже в первой половине XVI в.

Реформация и утверждение (с последующим бурным развитием) капи­тализма, как известно, были тесно взаимосвязаны, однако не по модели причины и следствия (М. Лютер, к примеру, менее всего был настроен вы­ражать интересы экономически поднимавшегося бюргерства, скорее уж ориентируясь на князей Средней и Северной Германии), а в соответствии с принципом появления качественно нового взаимодействия в точке пере­сечения автономно развивавшихся, но в некоторый момент встретившихся процессов. С этого времени Запад охватывает дух наживы и стремление к внешней экспансии, в значительной степени получающих и религиозную мотивацию (особенно в кальвинизме с его идеей богоизбранности горстки людей, признаком которой в этой жизни является деловой успех).

Без учета этих и многих других исторических аспектов цивилизацион­ного процесса на Западе мы не поймем ни его специфики, ни характера его взаимодействия с остальным человечеством. Поэтому и рассмотрение пред­ложенной темы целесообразно начинать с выявления самих истоков циви­лизационного мира Запада.

Рассматривая генезис феодально-католического общества средневе­кового Запада (на базе которого, пусть в определенном смысле и через его отрицание, на рубеже XV—XVI вв. возникает прообраз Новоевропейской цивилизации) следует подчеркнуть, что своими специфическими чертами она обязана не только антично-древнехристианскому наследию (как это обычно подчеркивается), но и традициям варварских, преимущественно кельтско-германских народов.

Именно в Северо-Западной Европе вследствие саморазвития местных общественных структур сформировалась своеобразная система вполне автар- кичных в производственном отношении большесемейных домохозяйств, объединенных в общины, выполнявшие по преимуществу политические, куль­товые и юридические функции. Такую общественную структуру К. Маркс называл «германским способом производства». В его системе община «даже чисто внешне» существует лишь в форме периодических сходок глав боль­шесемейных домохозяйств, самостоятельно владеющих средствами произ­водства и экономически независимых друг от друга, для решения общезна­

чимых вопросов. Каждая семья выступает самостоятельной экономической единицей-ячейкой, а «община существует только во взаимных отношениях друг к другу этих индивидуальных земельных собственников как таковых» *. В такой ситуации вся общинная собственность является общей собствен­ностью индивидуальных собственников, а не собственностью союза этих собственников; «община выступает, следовательно, как объединение, а не как союз, как единение» ².

При этом в других своих работах К. Маркс отмечал, что на финальных стадиях первобытности имеются тенденции развития в дальнейшем двух форм землевладения — государственного и частного ³. Он подчеркивал дуа­листический характер земледельческой общины, определяющийся противо­речием между наличием частных домохозяйств и семейным присвоением произведенной продукции, с одной стороны, и общей собственностью на основное средство производства (землю) — с другой. Там, где условия благо­приятствовали ведению отдельного семейного хозяйства, частнособствен­нические тенденции в исторической перспективе возобладали.

Археологическими исследованиями установлено, что на большей части Европы с переходом к бронзовому веку (в условиях общей аридизации и некоторого похолодания, при тотальном крахе древнеземледельческих энео- литических обществ круга культур «расписной керамики» и распрост­ранения из северопричерноморских степей на запад пастушеских индоевро­пейских племен) удельный вес скотоводства по отношению к земледелию резко возрастает ⁵.

При этом, внедряясь в сплошные лесные массивы Восточной Европы в бассейнах рек, впадающих в Балтийское и Северное моря (Висла, Одер, Эльба, Рейн) скотоводы-индоевропейцы расселялись небольшими коллек­тивами, осваивая удобные для хозяйственного использования участки. В таких условиях общины могли складываться и развиваться лишь как союзы разбросанных на определенном удалении друг от друга большесемейных домохозяйств. А с переходом к железному веку, при техническом переосна­щении, возростает и роль земледелия, предполагавшего широкую вырубку лесов.

Данный путь социально-экономического развития разительно отли­чался не только от древневосточного («азиатского способа производства»), но и от античного, характеризующегося появлением полисной общины с ее

¹ Маркс К. Формы, предшествующие капиталистическому производству // Маркс К., Энгельс Ф. Соч., 2-е изд. — Т. 46, ч.1. — С. 472.

² Там же. — С. 470.

³ Архив Маркса и Энгельса. — Т. 9. — С. 50.

⁴ Там же. — Т. 1. — С. 284.

⁵ Кларк Дж. Доисторическая Европа. — М., 1953.

⁶ Павленко Ю. В.Передісторія давніх русів у світовому контексті. — К., 1995. — С. 60-122.

специфической формой общественных отношений. В то же время обще­ственные системы «германского» и «античного» типов между собой гораздо ближе, чем каждая из них к восточной («азиатской»), основанной на реали­зации, используя терминологию Л.

В двух первых случаях («античном» и «германском») мы видим ста­новление и утверждение принципов частной собственности и индиви­дуальных прав и свобод. Понятно, что античное общество гораздо ранее их сформулировало и законодательно закрепило. Однако создается впе­чатление, что варварская Европа рубежа эр на уровне общинного права соблюдала эти принципы не менее жестко. А уровень индивидуализации экономической жизнедеятельности отдельных, разбросанных среди лесов и болот, домохозяйств здесь был, пожалуй, даже более высоким, чем в античных полисах с их верховной собственностью на землю всего граж­данского коллектива (при том, что отдельный индивид был собствен­ником своего участка лишь как член полисной общины). Тем более это относится к позднеантичному обществу времен упадка Римской империи, когда, в ходе преодоления «кризиса III века», роль военно-бюрократиче­ского государства в организации социально-экономической жизни прин­ципиально возростает, создавая основы будущей общественной системы Византии.

С такого рода реалиями социально-экономической жизни, при ти­пичной для переходной от первобытности к цивилизации клановой природе общественных отношений, соотносится и ведущая роль аристократии в общественной жизни варварских обществ Европы при изначальной сла­бости монархического начала. Именно таким принципом построения отли­чалось уже кельтское общество и культура его правящей верхушки ^[136][137]. По­добная же система была присуща несколько более позднему, но по многим параметрам менее развитому, чем кельтское, древнегерманскому обществу^[138], а также, судя по всему, пусть и в меньшей мере, древним славянам и балтам.

Наиболее выразительно такая общественная система реконструируется у раннесредневековых скандинавов, которые именно на ее основе, без какого-либо заметного заимствования социально-политического опыта за­

паднохристианской Европы, создали свои первые раннегосударственные образования ¹.

Поэтому не удивительно, что, как подчеркивает А. И. Фурсов ^[139][140], первые ростки капитализма (как, добавлю, и гражданских прав и свобод в их новоевропейском понимании) прослеживаются именно там, где античное наследие практически не ощущалось — в Нидерландах, Англии, Шот­ландии и пр. Местные глубинные основы частнособственнического инди­видуализма и соответствующего типа правосознания уходят корнями в структуры «германского способа производства» и постепенно раскрывают свои возможности в течение всего Средневековья и начала Нового времени.

Сказанное, понятно, не преуменьшает значение позднеантично-ран- нехристианского вклада в становление и развитие Западнохристиан- ско-Новоевропейского мира, однако не позволяет выводить всю его специ­фику из древнесредиземноморского наследия. По сравнению с поздне­римской военно-бюрократической системой варварский мир Европы де­монстрировал значительно большую индивидуальную свободу основной массы населения — общинников-воинов, имевших собственные домохо­зяйства и непосредственно принимавших участие в общественно-полити­ческой жизни.

При этом, как отмечает Ж. Ле Гофф, после завоеваний имперских про­винций у варваров уважение к личной собственности было более развитым, чем у пост-римлян. Капитул 27 о кражах Саллической правды очень дото­шен и суров в отношении даже мельчайших посягательств на собственность: потрава скотом чужой нивы, кошение травы на чужом поле и пр. При­вязанность мелкого крестьянина-варвара к своей собственности, к своему аллоду питалась стремлением утвердить свою свободу в стране, где масса коренного населения уже находилась в той или иной форме зависимости от крупных землевладельцев. Конечно, со временем большая часть аллодов оказалась поглощенной феодальными владениями, однако если не на уровне владения, то на уровне пользования на протяжении всей средне­вековой эпохи сохранялось представление о хозяйственных правонару­шениях как о тяжких преступлениях ^[141].

Таким образом, феодальное земельное право даже в тех странах, где оно достигло своего высшего развития (как Франция или западные земли Германии), оставалось своеобразной надстройкой над традиционным пра­вом отдельных крестьян на их землю, при том, что во многих государствах Западной Европы (как Швеция, Норвегия или Кастилия) свободное индивидуальное крестьянское домохозяйство оставалось основой эко­номической жизни в течение всего Средневековья.

Феодализм (понимаемый, естественно, не как формация, а в качестве особой политической системы сеньерально-вассальной иерархии, осно­ванной на личной преданности и условном землевладении) не проистекал из производственной необходимости (как, например, государственно-бю­рократическая система в условиях ирригационного земледелия на Вос­токе). Уже на стадии формирования Западнохристианского мира на част­нособственнических принципах основывалась не только торгово-ремес­ленная сфера (как это было уже типично и для Востока), но, во многом, и земледелие, над которым впоследствии выросли феодальные струк­туры.

В отличие от Востока и даже Античности (в ее классическом, полисном виде), Западнохристианский мир с самого начала содержала пусть сперва и малоразвитые, но все же вполне явственные, зачатки частнособствен­нических отношений и в аграрной сфере. Политическая власть здесь, в отличие от Востока, не была органически связана с организацией экономи­ческой деятельности, но, в то же время, отчуждала внеэкономическим способом прибавочный продукт у производящих сословий, в особенности у крестьян.

Возвращаясь к вопросу о древнесредиземноморском наследии в социо­культурной системе средневекового Запада, следует разграничивать то, что, во-первых, перешло из классического античного наследия и император­ского Рима, и, во-вторых, от древнего христианства, складывавшегося, как известно, в качестве идейной, религиозно-нравственной альтернативы позднеантичному обществу, затем пошедшего на примирение и даже союз с властью, но в середине I тыс. оказавшегося в принципиально различных условиях в Восточном и Западном Средиземноморье.

От Античности Запад унаследовал, прежде всего (не говоря о некоторых научных знаниях, технических изобретениях и пр.) выборную систему коммунально-городского самоуправления, рационалистический подход к решению проблем и понятие о законодательно оформленном правопо­рядке, а также, что особенно важно, представление о своей цивилиза­ционной идентификации, основанной на идее Западной Римской им­перии и единстве венчавшейся римским первосвященником (папой) церковной структуры.

И древнегреческие полисы, и во многом подобные им древнеита­лийские городские общины (civitas) имели своими элементами отдельные домохозяйства, главы которых обладали полнотой гражданских прав и вы­борным путем формировали органы самоуправления. Во времена элли­нистических монархий и, тем более, Римской империи автономные права таких городских общин все более урезались и нарушались, однако традиция муниципального самоуправления сохраняется до конца Античности и пе­реходит в Раннее Средневековье.

Прежде всего это наблюдается в пределах бывшей Западной Римской империи, на территориях, оказавшихся под властью слабых варварских королей, тогда как в Византии государственная машина в Раннем Средне­вековье ликвидирует остатки городского самоуправления. Дольше всего оно удерживалось на периферии этой империи — в Херсонесе-Херсоне, к

примеру — до 30-х гг. IX в.¹ В этом отношении особенно характерным является пример Венеции, которая, сохраняя и развивая традиции антич­ного самоуправления и под номинальной византийской властью, в X в. превращается в самостоятельную республику. Для сравнения, страны Халифата, многие из которых (в пределах Средиземноморья — от Сирии до Испании) ранее составляли органическую часть Античного мира, город­ского самоуправления не знали. Определенное исключение составляли лишь священные города Хиджаза — Мекка и Медина, не имевшие никакого отношения к античному наследию.

На античной почве выростает и западный рационализм — в его предельно широком понимании, как склонности решать разнообразнейшие проблемы при помощи формально-логических операций, безотносительно к тому, берутся ли исходные посылки из Библии, авторитетных философов (прежде всего схоластами — у Аристотеля) или эксперимента (как в новоевропейской науке). Разум воспринимается как нечто самодостаточное, поставленное над прочим бытием в качестве судии и оценщика.

В качестве связующего звена между античным и средневековым запад­ным рационализмом выступает Боэций (480—526 гг.), которого называют последним римлянином и первым схоластом, а затем Иоанн Скот Эриугена (ок. 800 — ок. 877 гг.). Последний, при всем том огромном влиянии, которое он испытал со стороны восточнохристианской теологии, в частности — Cor­pus Areopagiticum, подходит к религиозной проблематике сугубо рацио­налистически, провозглашая (как тысячелетием позднее Г. В. Гегель), что подлинная философия суть ни что иное, как религия, а подлинная ре­лигия — это истинная философия, и потому никто не восходит на небо иначе как через философию ^[142][143].

В последующие времена рационализация отношения к окружающему миру начинает непосредственно влиять и на производственную сферу, содействуя «сельскохозяйственной и промышленной революции» XI—XII вв., когда «Западная Европа пережила беспрецедентный технологический бум»^[144]. С этого времени Западнохристианский мир окончательно становится на тот новый путь, который в конце концов приводит его к капитализму и промышленному перевороту ^[145].

Не угасли на Западе при переходе от Античности к Средневековью и традиции римского права. Свою роль в этом сыграла его кодификация в Византии в правление Юстиниана I (527—565 гг.). В большинстве регионов Запада правовое регулирование всю первую половину Средневековья строилось в соответствии с традиционным правом «варварских правд» и,

позднее, феодальными нормами. Однако элементы позднеантичного право­сознания сохранялись в коммунах юга Европы, особенно в североитальян­ских городах. И при первом же оживлении городской жизни, уже в XI в., традиции римского права получают здесь новую жизнь, адаптируясь к потребностям жизни торгово-ремесленных социумов.

В этом смысле примечательно, что старейший в Западнохристианском мире университет, Болонский, возникает в XI в. в результате объединения учащихся, прибывших из разных мест для изучения юриспруденции. В XIII в. число учащихся в нем достигало 10 тыс. человек, но он оставался по существу юридическим учебным заведением, главными предметами препо­давания в котором были римское и каноническое право. И только в XIV в. в нем возникли факультеты теологии, философии и медицины.

Существенным было и то, что Западная Европа унаследовала от Рим­ской империи ощущение единства, которое в идеале мыслилось в виде вос­становленной Западной империи. И во времена Карла Великого, Карла V и Наполеона западнохристианская Европа была к этому близка. От Западной Римской империи и империи Карла Великого составляющие Запад регионы сохранили представление о своей цивилизационной идентичности, не­смотря на то, что уже в Раннем Средневековье он состоял из двух основных субцивилизационных центров — южного, романоязычного, где в XVI в. удерживается католичество, и северного, германоязычного, где в названном столетии преимущественно побеждает протестантизм.

Важно и то, что Западнохристианский мир противопоставлял себя не только иноверной Мусульманской цивилизации, но и христианской Визан­тии — не позднее как со второй половины IX в., со времен конфликта папы Николая I и патриарха Фотия (в дальнейшем обострявшегося в связи с развернувшейся между Константинополем и Римом борьбой за церковное владычество над обращенными в христианство балканско-дунайскими сла­вянами и венграми). Окончательный разрыв относится, как известно, к 1054 г. Однако истоки разделения на Восточнохристианскую и Западно­христианскую цивилизации уходят корнями в позднеантичный эллин­ско-латинский дуализм восточносредиземноморских и западносредиземно­морских провинций Римской империи.