«Боковые» стадиальные флуктуации и их роль в истории Украины

Исходя из всего вышеизложенного, можно легко сделать вывод о том, что негативные стадиальные флуктуации всегда оказывают в целом отрица­тельное влияние на культуру охваченных ими обществ.

Однако есть и другие примеры. Фрисландия была окончательно присое­динена к владениям Габсбургов в 1524 году. Но уже в 1572 г. она в результате победоносного восстания окончательно освободилась от их власти и вошла в состав независимых Нидерландов в качестве автономной провинции (где и пребывает по сей день). То есть фризы, практически минуя феодализм, сразу успешно интегрировались в раннебуржуазное общество с отчетливыми сов­ременными чертами, на тот момент — самое высокоразвитое в мире. А это значит, что негативные стадиальные флуктуации — вещь отнюдь не всегда однозначно плохая.

Пример Фрисландии не является исключением. То же можно сказать о горцах Шотландии, которые в составе Великобритании даже приняли непо­средственное участие в первом в мировой истории промышленном лерево-

¹ Рассоха И. Н., Пименова И. К. Кто родился раньше всех. — М., 1998. — С. 48, 49.

роте. Аналогичной негативной стадиальной флуктуацией можно также счи­тать средневековые общества Исландии, многих кантонов Швейцарии, се­вера Швеции и Норвегии.

Менять уже сложившиеся, закостеневшие традиции иногда бывает нам­ного сложнее, чем строить новые отношения на пустом месте. К тому же по­рядки эпохи варварства с их военной демократией и духом соревнования во многом ближе к современным, чем классический Старый порядок.

Кстати, и Грецию гомеровской эпохи можно рассматривать как негатив­ную стадиальную флуктуацию, когда в результате бедствий «великого пересе­ления народов» (аналог мировых войн: вспомним условия возникновения тоталитаризма!) рухнула Микенская цивилизация и произошло возрождение порядков эпохи варварства *. Это, казалось бы, безнадежно отсталое в соци­альном отношении общество затем исключительно быстро превратилось в аномально развитое. Выше уже говорилось, что это стало возможно только в результате восприятия греками достижений финикийской культуры. А такое восприятие, в свою очередь, стало возможно только вследствие активных внешних контактов греческого общества.

Перечисленные выше средневековые общества Европы (фризы и др.) также поддерживали исключительно активные (и плодотворные для себя) контакты с наиболее развитыми в культурном отношении социумами, были частью западноевропейской цивилизации. Они отличались от остальных на­родов Европы по типу экономики (основанной не на земледелии, а на ско­товодстве, рыболовстве и промыслах), но не по типу культуры.

Такая открытость к заимствованию чужого опыта при благоприятных исторических условиях (например, в древних Афинах) очевидно способст­вовала развитию духа новаторства — необходимой черты современного типа ментальности.

Греческое общество архаической эпохи в общем находилось на такой же ступени культурного и социального развития, что и современные ему общества Ближнего Востока, скажем, Египет. Но в деталях оно было весь­ма необычным, сочетая крайне примитивные черты с весьма передовыми,

¹ Рассоха И. Н., Пименова И. К. Тайны древних цивилизаций. — М., 1998. — С. 52, 53; См. также: История Европы. Т. 1. Древняя Европа. — М., 1998. — С. 217.

в нем «еще не закончился процесс расшатывания устоев первобытнооб­щинного строя и вызревания частнособственнических (товарно-денеж­ных) отношений»^[103].

То же можно сказать и о перечисленных выше архаических обществах средневековой Европы, о тех же лесных кантонах Швейцарии. То есть они за счет активных контактов с внешним миром (например, в Швейцарии — не только за счет торговли, но и в огромной мере за счет военного наемниче­ства) сумели компенсировать свое культурное отставание. Для местной эли­ты таких обществ стратегия культурно-технологического заимствования ста­ла основным условием самосохранения в окружении агрессивных соседей. Но подобные социумы все равно не стали «нормальными», представляя со­бой некий «боковой» вариант исторического развития, для которого необхо­дима постоянная информационная «подкачка» со стороны более развитых в культурном отношении обществ.

То есть по сути своей подобные общества менее устойчивы по сравне­нию с «нормальными», представляя собой своеобразную «боковую» стади­альную флуктуацию. Можно сказать, что «боковая» стадиальная флуктуа­ция — это общество с негативной стадиальной флуктуацией, культурное от­ставание которого компенсировано за счет заимствования передовых дости­жений культуры извне.

Для нас представляет исключительный интерес пример еще одной ста­диальной флуктуации — Запорожская Сечь и украинское казачество в це­лом. Феномен казачества также порожден особенностями географического положения страны, в частности, географической средой Востока и Юга Украины, одинаково благоприятной как для оседлого земледелия, так и для кочевого скотоводства. Но еще более значимым по сравнению с экологичес­ким фактором был фактор геополитический: именно на территории Украины на протяжении нескольких тысячелетий соприкасались границы трех циви­лизаций, трех «миров-экономик» (если следовать Ф. Броделю). Сначала это были границы цивилизации Средиземноморья, кочевого мира Великой Сте­пи и мира лесных земледельческих обществ Центральной Европы. Затем, примерно с конца XV века, Украина стала границей цивилизации Западной Европы с миром ислама (Османской империей) и Россией.

То есть на протяжении всей своей истории Украина (отчего бы не прои­зошло само это название) действительно была Окраиной трех цивилизаций, Великим Пограничьем. Причем наша страна была единственным в мире мес­том, где такие три границы сходились не по труднодоступным горам, пусты­ням или морю, а по вполне открытой местности, без каких-либо серьезных природных препятствий, т. е. доступной любым вторжениям извне. Это по­ложение точно охарактеризовано в старинной народной песне: «О горе, горе тій чайці-небозі, що вивела діток при битій дорозі». Но на стыке этих трех цивилизаций как раз и расположились земли Запорожской Сечи.

При таком уникальном геополитическом положении постоянной «прифронтовой зоны» украинцы снова и снова оказывались в ситуации ци­вилизационного выбора. Вспомним хотя бы выбор между православием, ка­

толицизмом и исламом при князе Владимире. Причем часто это оказывался выбор между плохим и еще худшим, как выбор между Россией, Польшей и Турцией при Б. Хмельницком и во время Руины. Зато та из сторон в конф­ликте цивилизаций, которую принимали жители Украины, получала очеви­дные стратегические преимущества.

Даже этнонимы украинцев «черкасы», «козацький народ» безусловно свидетельствуют о том, что на протяжении нескольких столетий казачество воспринималось как эталон, квинтэссенция украинства вообще. И это не случайно. Без постоянного вооруженного отпора кочевникам земледелие на большей части Украины было вообще невозможно. Поэтому обычного для феодальных обществ численного соотношения между крестьянами и феода­лами здесь было недостаточно, т. е. наличие массовой прослойки свободных трудящихся-воинов было необходимой основой способа производства, А это значит, что значительная часть украинского общества (подобно исландцам, фризам или шотландским горцам) не имела феодального характера, что по­рождало здесь парадоксальный для обществ Старого порядка уровень лич­ной свободы, определение высокого социального статуса человека по его личным качествам, а не по его сословному происхождению ^[104][105].

Украинское казачество имело своих непосредственных предшественни­ков уже во времена Киевской Руси, на южных окраинах которой типичные для Старого порядка феодальные отношения так никогда и не сформирова­лись. Это были обитатели Поросья, берладники и другие пограничные жите­ли, часто жившие чересполосно со «своими погаными» — «черными клобу­ками» и другими союзными Руси тюркскими племенами. Но в особенности такими предшественниками были бродники — отряды вольных древнерус­ских степных поселенцев, живших на среднем Дону и на нижнем Днепре (са­мо слово «бродить» близко по смыслу тюркскому корню «каз» — «кочевать», от которого образовалось слово «казаки»)^[106].

шие смерть, ветвь русских, народ, любезный богу войны» — т. е. бродники, жившие в том числе и в низовьях Дуная *.

Археологические данные свидетельствуют, что это славянское населе­ние продолжало жить там же и позднее, до XV столетия включительно. «Удается проследить и ряд общих черт между бродниками и позднейшим за­порожским казачеством. Главным условием существования и бродников, и казаков было наличие достаточно значительных по размеру регионов, кото­рые фактически находились вне юрисдикции какой-либо державы. А Юж­ное Поднепровье было именно таким регионом. Другим условием их сущес­твования было наличие у этого населения достаточно высокого военного потенциала, в использовании которого были бы заинтересованы соседние государства. Так, бродников использовали древнерусские князья, а позднее татары, а в казацких силах в разное время были заинтересованы Литва, По­льша, Москва и даже Крым. Третьим условием существования этих своеоб­разных объединений было наличие собственной экономической базы. Архе­ологический материал свидетельствует о наличии значительного экономи­ческого потенциала оседлого населения, проживавшего в этом регионе. В мирное время это были хлеборобы, охотники, рыбаки, торговцы, ремеслен­ники, но при необходимости все они становились воинами»^[107][108].

На юге Киевской земли в состав казачества уже с конца XV века посте­пенно влились также многочисленные боярство-слуги — служилые воины, не вошедшие в число шляхты ^[109].

Позднее «оказачилась» и значительная часть украинского крестьянства, а казацкий строй стал отождествляться с украинской политической нацией вообще, отсюда — титул П. Сагайдачного «гетман Украины». Наконец, в ре­зультате восстания Б. Хмельницкого возникла независимая Украинская ка­зацкая держава.

В историографии весьма распространена точка зрения об особой при­митивности социального строя украинского казачества. Так, еще А. Я. Ефименко в своей «Истории украинского народа» писала: «Переворот такой силы, какой пережило южнорусское общество с Хмельницким во гла­ве, нечасто встречается в истории... Украина зажила иной общественной жизнью, представляющей в общих чертах переход к более простому, архаи­ческому строю. Тип отношений, сохранившийся в казачестве, распростра­нился на всю территорию». Среди основных черт такого типа отношений она выделяет отсутствие сословных различий, равенство прав всех граждан, «господство выборной) начала в управлении, самосуд, полное право земле­дельца на обрабатываемую им землю»^[110].

На этом же настаивает известный современный российский историк А. Л. Станиславский, подчеркивая сходство общественных порядков рус­ского и украинского казачества: «Недавно Н. И. Никитиным обоснована аналогия между общественным устройством «вольного» казачества и доклас­совыми обществами периода «военной демократии». В этой связи интересно проведенное Л. Самойловым сближение первобытного общества и совре­менного уголовного мира в исправительно-трудовой колонии (например, общей для них трехкастовой структуры)... Обращалось внимание и на воз­можность влияния на казацкие общины кочевых народов, находившихся на стадии патриархально-феодальных отношений. Но как бы то ни было, «вольное» казачество Дона, Волги, Яика и Терека начала XVII в. по своему социальному развитию было много архаичнее общественного устройства Русского государства того же времени» ¹.

Но не все так однозначно. Та же А. Я. Ефименко приводит слова путе­шественника той поры Павла Алеппского, которому довелось пожить и в Украине, и в Московии: «С той поры, как мы увидели Печерский монас­тырь, блестевший в отдалении своими куполами, и как только коснулось нас благоухание этих цветущих земель, сердца наши раскрылись и мы излились в благодарениях Господу Богу. В течение этих двух лет в Московии на наших сердцах висел замок, а ум был до крайности стеснен и подавлен, ибо в той стране никто не может чувствовать себя сколько-нибудь свободным, кроме разве коренных жителей. Напротив, страна казаков была для нас как бы на­ша собственная страна, и ее обитатели были нашими добрыми друзьями и людьми вроде нас самих». Заметим, что Павел — спутник антиохийского па­триарха Макария, сириец, т. е. уроженец страны, которая в XVII веке по уровню развития культуры и по цивилизованности очевидно превосходила Московию, притом же человек совершенно посторонний. «По всей земле казаков мы заметили возбудившую наше удивление прекрасную черту, — го­ворит Павел. — Все они, за исключением немногих, даже большинство их жен и детей, умеют читать и знают порядок церковных служб и церковные напевы; кроме того, священники обучают сирот и не оставляют их шататься по улицам невеждами; после освобождения люди предались с большой стра­стью учению, чтению и церковному пению». В особый восторг путешествен­ника привело обилие храмов, большей частью только что отстроенных («казацкие живописцы заимствовали красоты живописи лиц и цвета одежд от франкских и ляшских живописцев и художников и теперь пишут право­славные образа, будучи обученными и искусными»), а также бурное разви­тие торговли в Украине, повсеместное распространение базаров, даже в сто­роне от больших дорог ^[111][112]. Очевидное культурное превосходство «архаичной» Украины над Россией в начале XVIII века — факт общепризнанный.

Достаточно высокий уровень грамотности был характерен и для собст­венно Запорожья. «Церковь с звонницею, на одной стороне ее шпиталь, а на другой школа составляли необходимую принадлежность всякого право­славного прихода в Запорожском крае». Кроме того, еще в 1620 году Запо­рожское войско в полном составе вступило в Киевское православное братство и с тех пор оказывало ему постоянную материальную помощь, на которую в значительной мере и содержалась Киево-Могилянская академия — первый вуз в Украине (а в 1770 г. в число запорожских казаков был торжес­твенно принят и великий математик Леонард Эйлер) ^[113][114]. Среди же доходов Сечи основными были как раз доходы от внешней и внутренней торговли^[115], причем основную часть продовольствия (прежде всего хлеб) его население полу­чало как раз за счет этой торговли. Экспортировали запорожцы продук­цию скотоводства, мед, но прежде всего — рыбу и соль, добыча которых была организована знаменитыми чумаками на вполне капиталистичес­ких началах.

Не менее интересно выглядит экономика Слободской Украины конца XVIII в. Здесь-то (в отличие от Запорожья) земледелие было развито очень хорошо, край был практически весь распахан. В «Описаниях Харьковского наместничества» той поры особо подчеркивалось, что украинские крестьяне едят значительно лучше русских, постоянно употребляя хлеб из хорошей пшеничной муки и мясо, к тому же очень широко занимаясь винокурением (производством водки). Однако зерно для этой водки ввозилось... из России! Вообще хлеб составлял основной предмет ввоза из России, вывозили же туда прежде всего как раз именно водку, т. е. готовую продукцию, полученную из переработки этого же хлеба. Но главным предметом вывоза из Слободской Украины была продукция скотоводства (причем оно «не дикое, как у степ­ных народов», а интенсивное стойловое и на окультуренных пастбищах, по­переменно используемых как удобренная пашня), а также продукция садо­водства, пчеловодства («форма пчеловодства есть не русская, но немецкая») и «всякий овощ» ^[116]. Этот тип сельского хозяйства вызывал восторг у наблю­дателей из России и очевидно имел некоторые общие черты с «высоким се­льским хозяйством».

Вывозили и ремесленные изделия (особенно кожаные, меховые и шерс­тяные, стеклянные и гончарные изделия). При этом горожане составляли здесь свыше 13 % всего населения ^[117]. В это же время во Франции горожане составляли 15—17 % ^[118], в России в целом, с ее Москвой и Санкт-Петербур­гом — только 4 % ^[119]. Харьков был крупнейшим торгово-распределительным центром Украины и всей империи (и оставался таковым на протяжении все­го последующего столетия): оборот его торговли в конце XVIII века превы­

шал 1 млн рублей \ в этом с ним мог равняться только Нижний Новгород. Причем еще в 1780-е годы Украина сохраняла свою экономическую целост­ность: ее внутренние торговые связи преобладали над внешними, интенсив­ность же торговли превосходила общеимперский уровень: на Левобережье — в два раза, а на Юге, т. е. в Запорожье — в шесть раз, будучи наивысшей в империи ^[120][121].

Исходя из этого, становится понятным, почему именно в Харькове на­чалось украинское культурное возрождение, творил Г. Сковорода и был открыт на средства местных жителей первый украинский университет. Раскрывается и глубокий смысл определения Харькова как «Южнорусских Афин».3десь все­гда была социальная элита, лояльная к Украине, причем Харьков трижды становился своеобразным центром украинского национального возрожде­ния: в начале XIX в., когда именно здесь были созданы литература и пресса на украинском языке; на рубеже XIX—XX вв., когда Харьков стал местом за­рождения и центром политического движения за права Украины; и, нако­нец, в 20-е годы, когда по Украине вновь прошла волна возрождения украин­ской культуры, центром которой был Харьков ^[122].

Относительно национального характера местной элиты и особо тесных и «мягких» (неантагонистических) отношений ее с остальным населением мож­но снова процитировать «Описания Харьковского наместничества» (офици­альный документ на имя Екатерины II): «Дух европейской людскости, отчуж­денный азиатской дикости, питает внутренние чувства каким-то услаждением, дух любочестия, превратясь в наследственное качество жителей, предупреж­дает рабские низриновения и поползновения, послушен гласу властей само­преклонно без рабства. Дух общего соревнования препинает стези (преграж­дает путь. — Авт,) деспотизма и монополии. Третий, или нижний, род жите­лей возникает подражательными умоначертаниями ко второму, или среднему роду, а сей к первому, или высшему. Государственный поселянин уподобляе­тся образом жизни, елико может, жителю городскому, не подл, не презрен и в скудности, городской житель, священник приходской, приказный служитель и мещанин, не устраняясь от поселянина, прикосновенны другою рукою дво­рянину — уподобляются ему образом мыслей, воспитанием, обхождением, пищею, одеянием, жилыми покоями и пр. Все три степени один другому упо­добляются, а не равняются. В существе равновесия существует необуреваемая тишина, в разнообразии в степенях рождается житейская приятность» ^[123].

В 1785 году украинской старшине присвоили права российского дворянства. Прежде всего поражает количество этих новых дворян: в середине XVIII века со­циальная верхушка Гетманщины составляла примерно 2100 знатных мужчин. В

число же дворянства попало в несколько раз большее число лиц, в том числе тысячи мелких служащих и зажиточных казаков, многие из них — на основе «липовых» родословных или того, что они ведут «благородный» образ жизни (в 1795 г. численность шляхты на Левобережье составила 36 тыс. чел., т. е. примерно 9 тыс. взрослых мужчин). При этом каждая семья шляхты владела в среднем 30 крестьянами ^l. Но тут надо помнить, что были и огромные ла­тифундии со многими тысячами крепостных, и совсем мелкие поместья, принципиально не отличающиеся от хозяйств весьма многочисленных бога­тых казаков (у которых часто жило много батраков и «подсуседков»). Имен­но наличие этого многочисленного «среднего класса» и смягчало здесь со­циальные антагонизмы.

Но ведь как раз в это время на Левобережье восстановили крепостное право... Однако и с этим не все так просто. Почему-то никто из историков не уловил прямой причинной связи между такими событиями: 8 апреля 1783 года Екатерина II издает рескрипт о включении территории Крымского хан­ства в состав России, а 3 мая 1783 года — указ о закрепощении крестьян Ле­вобережной Украины. Именно в 1783 году Юг Украины перестал быть при­фронтовой зоной, впервые сделался доступным для спокойного хозяйствен­ного освоения —в первую очередь как раз крестьянством Левобережной Украины. «Побеги приобрели особенно массовый характер после 1783 г., когда левобережные и слободские крестьяне были окончательно закрепоще­ны. С этого времени беглые с Левобережья очевидно стали преобладать в об­щем потоке переселенцев на южные земли... Интенсивная миграция населе­ния с Левобережья, особенно побеги крестьян, отразилась на его численнос­ти. Так, между 4-й и 5-й ревизиями (1782—1795) количество жителей там со­кратилось на 97 тыс. человек (8,5 %)... Проводя политику, направленную на быстрейшее заселение Южной Украины, царское правительство некоторое время мирилось с бегством крестьян непосредственно в эту область... С од­ной стороны, оно прибегало к энергичным мерам с целью пресечения побе­гов, жестоко карало пойманных беглецов, а с другой — не препятствовало тем, кому удалось бежать и осесть на южных землях, где они становились юридически свободными крестьянами. Больше того, беглые крестьяне, воз­вращавшиеся из-за границы, официально освобождались от крепостной за­висимости, получали землю и различные льготы. Такая политика правитель­ства не только не способствовала уменьшению побегов, а наоборот, объек­тивно стимулировала их» ^[124][125].

Понятно, что люди, которые в таких условиях предпочли остаться в «крипаках», заслуживали того презрения, с которым к ним относились. Ведь по сути это было делом их добровольного выбора. При всем том на Левобе­режье и Слобожанщине крепостными стало лишь меньшинство крестьян, большинство их так и осталось свободными.

Наконец, самое важное: почти на половину этнической территории укра­инцев крепостное право так никогда и не было распространено. Речь идет о Новороссии — территории современных Одесской, Николаевской, Херсон-

ской, Кировоградской, Днепропетровской, Запорожской, Донецкой, значи­тельной части Луганской и Харьковской областей, а также о Крыме и Куба­ни — обо всех территориях, исторически непосредственно связанных с запо­рожским казачеством. Так, «Из сельских жителей Новороссийской губер­нии (451 тыс. душ мужского пола) в 1801 г. самой многочисленной группой были государственные крестьяне разных категорий (воинские поселяне, ка­заки, колонисты и др.) — 57 %. Ко второй группе принадлежали «поме­щичьи подданные», т. е. незакрепощенные крестьяне, жившие на помещи­чьих землях (36,7). Третью, самую малочисленную группу составляли крепо­стные крестьяне (не более 6,3 %)... В отличие от районов старого заселения феодально-крепостнические отношения на юге Украины не получили ши­рокого развития. Это и обусловило более быстрый процесс развития здесь буржуазных отношений» ¹. Именно эти казацкие районы «Юга России» ста­ли со временем главной индустриальной базой страны.

Вопреки распространенному мнению, не было ничтожным и культур­ное значение Юга Украины. Такой вопрос: кто из российских ученых пер­вым достиг мирового признания? Можно вспомнить Михаила Ломоносова: он был избран членом двух иностранных академий наук. Но серьезного вли­яния на развитие мировой науки его труды не оказали, да и остались они в основном в рукописях. При жизни М. Ломоносов был знаменит в основном как поэт. Первым общепризнанным научным авторитетом мирового уровня стал Данило Самойлович (1744—1805), которого избрали своим членом две­надцать зарубежных академий наук — практически все, какие тогда сущест­вовали. Это был родственник известного гетмана, выпускник Киево-Моги- лянской академии, который стал известен своими исследованиями чумы, как раз с того же 1783 г. боролся с эпидемиями на юге Украины, занимался этим до конца жизни (в частности, на должности главного доктора каранти­нов) и умер в Николаеве. Заслугой Д. С. Самойловича является то, что он первым из его современников разработал стройную систему противоэпиде- миологических мероприятий (извещение о заболевшем, изоляция больного, проведение дезинфекции, участие населения в борьбе с эпидемиями, каран­тины и др.). Он по праву считается основоположником мировой эпидемио­логии ^[126][127]. (Заметим, что из 9 университетов, действовавших в Российской им­перии к началу XX века, три находились на Украине, плюс еще два — на За­падной Украине, а вся научная деятельность первого лауреата Нобелевской премии из России И. Мечникова была здесь связана как раз с Одессой и Ха­рьковом).

Итак, можно сделать обший вывод о том, что казацкое общество Запо­рожья (и всей казацкой Украины) в целом отнюдь не было архаичным по сравнению со своими соседями, а изначальное отсутствие на Юге Украины развитых феодальных отношений в итоге способствовало последующему со­циально-экономическому и культурному прогрессу этой территории.

Разумеется, не следует впадать и в другую крайность и вести речь о по­зитивной стадиальной флуктуации: в том же Харькове даже в начале XIX века

жило менее 15 тыс. жителей и не было ни одной мощеной улицы...¹ Очень характерно, как оценивали стадиальную принадлежность украинского об­щества при Б. Хмельницком авторы марксистской «Истории Украинской ССР» (которые явно интуитивно понимали стадиальную «параллельность» украинского общества со своими соседями): «Как и во всем Русском госу­дарстве, на Левобережье, Слобожанщине и Запорожье продолжали развива­ться феодальные отношения. Господствующий класс (старшина, шляхта, дворяне, высшее духовенство) на протяжении всего периода позднего фео­дализма прилагал усилия к укреплению феодальных отношений, подорван­ных освободительной войной 1648—1654 гг., крестьянскими войнами и вос­станиями» ^[128][129].

Данный текст представляется методологически беспомощным даже с сугубо марксистской точки зрения. В самом деле: если феодальные отно­шения в результате освободительной войны 1648—1654 гг. были подорваны, значит, они какое-то время не были господствующими. Значит, какое-то время на Украине преобладали некие иные, не феодальные отношения. Тем более, мягко говоря, фантастическим выглядит заявление о развитии фео­дальных отношений в Запорожье, как, впрочем, и ссылка на «все Русское государство» — до 1756 г. отношениями с Левобережьем и Запорожьем там вообще ведала коллегия иностранных дел, на границе Украины с Россией действовали таможни... Нам представляется, что концепция «боковых» стадиальных флуктуаций создает новую, значительно более надежную ме­тодологическую базу для объяснения социальной сущности украинского казачества.

Весьма интересен также и вопрос об отражении «боковых» стадиальных флуктуаций в духовной сфере. Автор посвятил влиянию казацкого социаль­ного строя на формирование национальной ментальности украинцев специ­альную работу ^[130]. Постоянное парадоксальное сочетание в социальном бы­тии украинцев самых передовых черт с глубоко архаичными привело к формированию у них такой наиболее значимой черты ментальности, как хи- мерность (скажем, само слово «химерный» характерно для поэтического ле­ксикона того же Т. Г. Шевченко). Как известно, химеры — фантастические существа, которые соединяют в себе вообще несоединимые черты. Так же и в ментальности украинцев, даже на бессознательном уровне, оптимизм при­чудливо переплетается с фатализмом, индивидуализм — с готовностью ко всяческим (часто даже излишним) компромиссам, прагматизм — со стрем­лением «всегда идти в обход» (даже вопреки здравому смыслу), т. е. та черта, о которой французский путешественник Г. Де Боплан когда-то сказал: «У них нет ничего простецкого». Эта тема, безусловно, заслуживает отдельной детальной разработки.

Наконец, следует отметить, что социальный строй Украины (как и всего Советского Союза) в послесталинскую эпоху тоже возможно трактовать как

«боковую» стадиальную флуктуацию. Так, в редакционном комментарии журнала «Полис» к тексту автора о тоталитаризме (который в основном вос­произведен в предыдущем разделе данной главы) отмечалось: «Сотрудники редакции, перечитав десятки статей по тоталитаризму в СССР, усомнились в самом (чисто!) тоталитарном характере советского политического режима в последнее 10-летие его существования. Многие ожидавшиеся и неожидан­ные трудности переходного периода слишком легко объяснялись специфи­кой самого перехода именно от тоталитаризма к демократии. За это время редакции не удалось пока найти убедительных научных работ об особеннос­тях «позднего» или «перезревшего» тоталитаризма» ^l.

По мнению автора, главной такой особенностью послесталинского об­щества было то, что негативная стадиальная флуктуация была там скомпен­сирована за счет активных информационных контактов с наиболее передо­выми странами Запада. Вспомним то необычайное воздействие, которое оказала на Н. С. Хрущева поездка в США. В целом же, благодаря социаль­ным реформам (реабилитации многих заключенных и утверждению опреде­ленных начал законности и относительной гласности, ликвидации крепост­ной зависимости колхозников, развитию социального обеспечения и т. д.) и технологическим заимствованиям СССР в 60-е годы оказался на примерно одинаковом уровне социального развития с промышленно развитыми госу­дарствами Запада. Сходство окажется еще более разительным, если сравни­вать советское общество той поры с развитыми, но не самыми развитыми странами, например, с Испанией: там тогда тоже не было политических сво­бод. Иными словами, СССР в 60-е годы уже не был тоталитарным обществом в полном значении этого термина.

Собственно, именно так понимали дело очень многие современники той эпохи: недаром тогда стали так популярны различные теории «конвер­генции между капитализмом и социализмом», когда оба строя рассматрива­лись как ценностно равноправные и постепенно сближающиеся за счет за­имствования лучших черт друг друга. Более того, в самой программе КПСС, принятой в 1961 году, по существу признавалась (хоть и с крайней неохотой и с массой оговорок) необходимость такой конвергенции: «Загнивание капи­тализма не означает полного застоя... и не исключает роста капиталистичес­кой экономики... Человечество вступает в период научно-технического переворота, связанного с овладением ядерной энергией, освоением космо­са, автоматизацией производства и другими крупнейшими достижениями науки и техники... В ближайшее десятилетие Советский Союз, создавая материально-техническую базу коммунизма, превзойдет по производству продукции на душу населения наиболее мощную и богатую страну капита­лизма — США; значительно поднимется материальное благосостояние и культурно-технический уровень трудящихся, всем будет обеспечен матери­альный достаток» ^[131][132].

То есть фактически признавалось, что, прежде чем строить собственно коммунизм, необходимо сначала повторить достижения США — «самой мощной и богатой страны капитализма», достичь ее уровня не только в эко­номическом развитии, но и в «культурно-техническом уровне трудящихся», а также в их материальном достатке. К сожалению, брежневское руководст­во в 70-е годы вместо выполнения этой программы занялось сбытом на За­пад сырой нефти...

Однако, в любом случае, социум Украины к началу 90-х годов был не негативной, а «боковой» стадиальной флуктуацией. То есть разрекламиро­ванный переход к рыночной экономике сам по себе не был «шагом вперед» в социальном развитии нашей страны. Как таковой это был лишь «шаг в сторо­ну». Он мог бы стать шагом вперед, если бы был реализован лозунг ускорения социально-экономического развития (ради чего, якобы, вся «перестройка» и затевалась). Но вместо целенаправленной модернизации общества произо­шел хаотический развал его социально-экономической структуры. В резуль­тате вместо жизненно необходимой для перехода к постиндустриальному об­ществу демократизации экономических отношений мы получили господство бюрократической олигархии. И если сегодня мы часто ощущаем на себе от­четливые признаки социального регресса, то чувства нас не обманывают. Автор не считает для себя как специалиста зазорным процитировать на эту тему собственный текст десятилетней давности: «Существующая в стране экономическая система, основанная на полном контроле государства над средствами производства (именуемом «общенародной собственностью») и на централизованном планировании и налогообложении, терпит полный крах. В то же время замена этой системы господством частной собственнос­ти на средства производства капиталистов и их групп в наших условиях означает замену одного ярма другим. Владельцами капиталов у нас являются сейчас практически только коррумпированные государственные чиновники и мафия, которые совершенно не умеют организовать цивилизованную эко­номику, или же иностранные капиталисты, которые превратят нашу страну в экологическую свалку Запада. В результате этого наша страна окажется в положении полуколонии, наподобие стран Латинской Америки, то есть мы окончательно превратимся в одну из стран «третьего мира», с колоссальной безработицей и обнищанием широких народных масс, еще большим, чем при нынешнем режиме» ^[133]. Теперь, десять лет спустя, можно констатировать, что этот прогноз —- уже свершившийся факт.