К ПРОБЛЕМЕ ГОРОДА И ГОСУДАРСТВА В РАННЕКЛАССОВОМ 11 ФЕОДАЛЬНОМ ОБЩЕСТВЕ

Известно, что город сыграл очень большую роль в развитии государства, в частности на ранних этапах становления послед­него. Но какова здесь историческая последовательность, причин­но-следственная зависимость, каков механизм взаимосвязи этих двух явлений? То, что называлось городом, всегда было след­ствием отделения от сельского хозяйства каких-то иных об­щественных функций: сакральных, оборонительных, админи­стративных.

Однако отсюда не следует, что город как центр промышлен­ного труда и обмена возник в результате дальнейшего разви­тия культовых, оборонительных или административных очагов. Не всегда здесь имела место преемственность, а тем более пря­мая. Зачастую торгово-ремесленные поселения возникали в но­вых местах. Но даже в тех случаях, когда они действительно складывались вокруг или около старых культовых, военных или административных центров, то ц тогда причины были ины­ми: развитие производительных сил земледелия, усложнение социальных противоречий в деревне, дифференциация в среде земледельцев. Старые «города»-крепости и храмовые «города» могли только в известной степени способствовать кристалли­зации торгово-ремесленных центров.

Не следует смешивать различные явления только потому, что они одинаково назывались. Известно, что Допш пытался представить племенные укрепления древних германцев как ран­ние города. Но примечательно, что уже Тацит не допускал та­кого смешения: констатируя существование у германцев укреп­ленных пунктов (oppida), он вместе с тем отметил, что город­ской жизни германцы не знают.

Что касается государства, то это — важнейшее орудие поли­тической власти класса, господствующего в данной системе про­изводственных отношений; оно порождалось расколом общества на противостоящие классы.^[279] Вся история человеческого обще-

ства подтверждает справедливость этих социологических обоб­щений марксизма. При этом марксизму совершенно чуждо представлять этот раскол как некое одноактное событие. Исто­рия свидетельствует, что процесс классообразовання был не­обычайно сложным и долгим.

Прежде, чем общество раскололось на противоположные классы, па протяжении многих столетий зарождались, снова «растворялись» в стихии доклассового общества, затем с новой силой возникали и долго накапливались зачатки классового де­ления. Потребовался длительный период, чтобы эти зачатки за­крепились, обрели более или менее четкие формы, упрочились настолько, чтобы возникли классы как большие и устойчивые группы людей, более или менее прочно занимающих определен­ное положение в данной системе общественного производства.

Очевидно, и вопрос об историческом взаимоотношении го­рода и государства может быть правильно решен только в том случае, если будет полностью учтен длительный процесс ста­новления кад того, так и другого. Позволим себе в этой связи коснуться некоторых вопросов истории древнего общества. То, что античное государство на ранних стадиях имело полисный характер, общеизвестно. Но какой это был полис? Несомненно, в классической Греции и даже в преддверии классического пе­риода это был уже весьма развитой город — город в собствен­ном смысле этого слова. Видимо, он начал становиться таковым уже к концу древнейшего периода. А период этот был очень длительным, и для него в целом характерен полис не как го­род, а как крепость, дворец-цитадель; этим же формам предше­ствовали уходившие в глубь столетий племенные укрепления и священные места, культовые центры. В целом центры, еще сво­бодные от сколько-нибудь выраженных качеств собственно го­рода.

На эти глубоко догородские племенные укрепленные пункты (подлинные oppida) и опиралась рождавшаяся сила зачаточной государственной власти обособлявшейся родовой знати и орга­нически связанных с еще доклассовым, родо-племенным строем

мог стать в условиях классового деления и действительно стал только кон­центрированным выражением «экономических потребностей класса, господ­ствующего в производстве», И чем более государство было органом эконо­мически командующего класса, тем более оно должно было стремиться представить себя надклассовой силой. На определенной стадии развития общества возникновение государства было исторической необходимостью. В известные моменты роль государства особенно возрастала, и его относи­тельная прогрессивность становилась особенно очевидной. Но в эксплуата­торском обществе государство никогда не представало быть орудием гос­подства класса собственников средств производства.

базилевсов.

Иными словами, рождение первых зачатков государственно­сти и в древнем мире следует связывать не с городами, а с рож­дением социального неравенства, перерастающего в классовые противоречия, с зарождением в родо-племенном обществе соци- ально-командующих элементов, выраставших главным образом из родовой знати и опиравшихся на племенные oppida, которые волею этих элементов постепенно (и очень длительно) превра­щались в дворцы-цитадели базилевсов и формирующейся ари­стократии — «города»-крепости, предназначенные защищать племя и господствовать над ним. В города в собственном, науч­ном, т. е. экономически обоснованном, смысле, они превратят­ся много позже, да и, собственно говоря, не сами превратятся: в результате сложного развития раннеклассового общества от земледелия начнут отрываться крупицы ремесленного труда, а значит и обмена, и около, под стенами этих укреплений, начнут возникать торгово-ремесленные очаги.

Вот почему еще бытующие представления о синхронности процессов рождения государства и города или о городе как опо­ре и источнике становления государственности (даже если они ограничиваются только древним миром) необоснованы.

Древневосточные доклассовые общества были земледельче­скими и скотоводческими, земледельческими по преимуществу были и древнейшие родо-племенные общества античности. За­кономерным развитием производительных сил их земледелия и скотоводства обусловливалось начало процесса классообразо-

«8

вания в этих обществах, а на этой почве взрастали первые, эле­ментарные формы политической организации и классового гос­подства, Начавшиеся впоследствии отделение от земледелия ре­месленного труда и его концентрация вокруг крепостей и двор­цов царей и знати, естественно, были использованы этими но­выми политическими силами для обогащения и усиления своей власти над рядовыми соплеменниками, для упрочения стано­вившегося на ноги их раннеклассового, преимущественно рабо­владельческого, государства. Но прямой, генетической связи здесь не было, да и не могло быть: государство было старше города.

Превращение старого племенного укрепления в город — тор­гово-ремесленный центр, конечно же, знаменовало качественный скачок. Но далеко не всегда он означал полный разрыв с про­шлым. Даже сделавшись городами в собственном смысле слова (насколько это было возможно в условиях рабовладельческого общества), они остались прежде всего средоточиями землевла­дельческого населения, которое зачастую умело сохранить в них свое господствующее положение. Древнеримские муниципии, с их куриями и правящим слоем землевладельцев-куриалов, мо­жет быть, особенно показательны в этом отношении. В поздней Римской империи упадок ремесла и торговли, вызванный об­щим кризисом рабовладельческой системы, еще ярче обозна­чил эту глубокую землевладельческую подоснову античного полиса.

История становления феодального общества и государства во многом отличается от тех же процессов рабовладельческой эпохи, но в интересующем нас вопросе внимательное рассмотре­ние, как нам кажется, обнаруживает не только различия, но и некоторые существенные черты сходства.

Земледелие массы соплеменников, рядовых общинников, по­том мелких аллодистов (они же и воины) было единственной

экономической основой жизни варварского общества. Только опираясь на него, только целиком ориентируясь па деревню, на тот прибавочный продукт, который (отнюдь нс изобильно) соз­давался в хозяйствах земледельцев-соплеменников, мог рассчи­тывать упрочить свои позиции зарождавшийся господствующий класс раннефеодального общества. Не удивительно, что в ран­нефеодальном государстве так рельефно проступает его аграр­ная основа и все оно, так сказать, дышит деревней. Именно по­этому очевидно, что оно предшествует городскому развитию.

В нашей медиевистике сделано немало для изучения про­цесса становления государства в раннесредневековой Европе.^[280]Убедительно показана феодальная направленность этого про­цесса, довольно четко выявлено своеобразие его раннефеодаль­ной стадии. Широко прослежено взаимодействие варварских и римских компонентов в этом процессе. Но ведь взаимодействие это не было ни плавным, ни мирным: достаточно вспомнить историю Остготского королевства в Италии. Противоречивость, конфликтность этого взаимодействия, как и всего процесса ро­мано-германского синтеза, пока, к сожалению, остается гораз­до менее освещенной. Речь ндст не только о внешнем конфликте исторически сближавшихся, но вместе с тем глубоко противопо­ложных миров—римского и варварского. Именно в этой внут­ренней конфликтности позднерабовладельческого н поздневар­варского обществ, в глубокой противоречивости следует, как нам кажется, искать объяснение той неровности, импульсивно­сти, того «волнообразного» характера, которым отличается про­цесс становления раннефеодального государства.

Власть Хлодвига — это еще по преимуществу власть племен­ного вождя. В опоре на массу свободных соплеменников-вои­нов—ее сила. Государственности в ней — только зачаток. И не удивительно: ведь черты будущего господствующего класса крупных землевладельцев только начинают прорисовываться в облике окружающей короля военно-служилой знати. Но и ко­дификация права, твердо вставшего на страже нарождавшейся частной собственности на землю, и покровительство богатой по­местьями церкви, и раздача королем и его ближайшими преем­никами земельных пожалований той же церкви, приближен­ным— все это свидетельствует о реальности и нарастании поли­тического, государственного, все более классового характера этой власти. Концентрация силы племени, очевидно, выгодная всем свободным, должна была, видимо, и далее укреплять эту власть — и преемники Хлодвига расширяют, «округляют» его завоевания. Опора на возникающий слой крупных землевла­дельцев (а за ними, как известно, тогда было будущее), каза­

лось бы, должна была действовать в том же направлении — подкрепить эту королевскую власть новыми, социально перспек­тивными силами. На деле же после Хлодвига королевство начи­нает расползаться по всем швам. Наивно искать объяснения в «недальновидном» разделе отцом наследия между сыновьями: такого политика, как Хлодвиг, к этому могли вынудить только какие-то очень ощутимые силы. Да ведь, как известно, подобная «оплошность» случилась в средневековой истории отнюдь не только с ним.

Очевидно, ориентация на формирующийся класс крупных землевладельцев (а она была единственно реальной в то вре­мя), несомненно упрочивая королевскую власть, в то же время подтачивала ее. История последующих «ленивых» королей про­демонстрировала это достаточно рельефно. Но ведь и яркое правление Дагобсрта едва ли было случайностью, И все-таки это был лишь короткий подъем прежней государственности. Ка­кая тенденция была ведущей в эту пору, ясно показала пла­чевная история последних Меровингов. Парадоксально, но факт; чем больше варварское государство становилось государ­ством крупных землевладельцев (чем только оно и могло стать исторически), тем более оно приходило в упадок.

Но в нем еще были живые силы, и этот упадок оно смогло преодолеть. С Карлом Мартеллом центростремительные силы, поднимаясь с самой низкой точки падения, снова начинают по­беждать, и кривая раннефеодальной государственности у фран­ков снова идет вверх. И как круто!—вплоть до вершины За­падной Империи Карла Великого, Казалось бы, эта тенденция неодолима, но очень скоро прилив сменяется отливом, и она обрывается глубочайшим распадом — распадом, по сути дела, не на те или иные официальные политические подразделения, а на неисчислимое множество государств-поместий.

Конечно же, поразительная противоречивость, толчкообраз- ность процесса складывания раннефеодального государства от­ражает, с одной стороны, сложность, неровность процесса ста­новления феодальной вотчины и вызревания самого класса крупных землевладельцев, а с другой — живопись, реальность и активность тех доклассовых начал, которые были еще очень сильны и в самом обществе и в государстве. Противоборствую­щие тенденции, исходившие из обеих этих сфер, лежавших в подоснове всей тогдашней социальной действительности, стал­кивались и переплетались в жизни становившегося на ноги ран­нефеодального государства.

Уяснение этой зависимости позволяет понять глубокую зако­номерность внешне парадоксального итога всего длительного и напряженного процесса становления и упрочения раннефеодаль­ного государства — торжества крайней политической раздроб­ленности. Это государство взорвала изнутри феодальная вотчи­на, сложившаяся под его же покровом: сделавшись феодала­

ми, крупные землевладельцы нуждались в повседневном при­менении к нх зависимым крестьянам внеэкономического принуж­дения и, естественно, присвоили себе всевозможные иммунитет­ные (судебные, фискальные, полицейские, военные, политиче­ские) средства принуждения, а потому не нуждались более в сколько-нибудь сильной центральной власти. Когда империя Карла рухнула, из-за ее развалин открылось море мелких, по­литически почти независимых феодальных вотчин. На первый взгляд это был катастрофический упадок государственности, в действительности же, как показала история, это было возник­новение первой собственно феодальной формы государства. Именно эта форма полнее всего соответствовала уровню и по­требностям достигнутого этапа развития. Именно она заложила наиболее прочные основы последующего интенсивного развития феодального общества и государства. Такова живая диалектика истории.

Но какую бы стадию процесса становления раннефеодаль­ного государства мы ни взяли, какую бы из противоборствую­щих тенденций, формировавших этот процесс, ни стали рас­сматривать, мы нигде не обнаружим сколько-нибудь заметной роли города. Дело не только в том, что варварское общество вообще еще не знало городов, а в римском они еще в IV в. пришли в глубокий упадок. И дело не в том, что в ходе варвар­ских завоеваний некоторые города вообще были стерты с лица земли, а многие сожжены и разрушены. Завоевания не оборва­ли совсем нить античного городского развития. Источники и V н VI вв. дают основание утверждать, что и в Лангобардском, и в Вестготском, и во Франкском королевствах некоторые города, хотя и сильно захиревшие, еще сохраняли слабые очаги ремес­ла, колонии восточных купцов. В отдельных случаях подобные сведения доходят еще из VII столетия. Теперь убедительно до­казано, что полное «умолкание» городов во Франкском королев­стве, например, произошло до вторжений арабов и норманнов.^[281]Примитивное земледелие, а с ним и натуральное хозяйство, не способные к производству товарного продукта, не могли обес­печить город элементарными питательными соками, и он дол­жен был угаснуть как экономическое и общественное явление.

Но почему голоса города не слышно в процессе складывания раннефеодального государства в V—VI вв., когда отдельные очаги торгово-ремесленной деятельности еще теплились кое-где в городах? Очевидно, прежде всего потому, что это были только дотлевавшие реликты уже ушедшей в прошлое ЭПОХИ, не спо­

собные оказать сколько-нибудь заметного воздействия на ход общественного развития, оказавшиеся на его обочине. Главное русло этого развития шло мимо, вело не в город, а в деревню — к становлению феодализма, опиравшегося на земледелие. Его экономической ячейкой была натурально-хозяйственная вотчи­на, эксплуатировавшая труд зависимых крестьян и, как пра­вило, располагавшая собственным зависимым ремеслом.

Если в старых (вернее, бывших) городах еще проживало ка­кое-то число землевладельцев античного корня (главным обра­зом мелких и средних), они тоже в известной мере соучаство­вали в этом процессе, но не как горожане, а именно и только как землевладельцы, т. е. в меру ассимиляции города окружав­шей его аграрной средой. Города могли стать резиденциями духовных или светских феодальных магнатов, но почти исклю­чительно как крепости. Естественно, даже не очень многочислен­ный двор магната, а тем более гарнизон и кафедральный храм не могли вовсе обойтись без труда нескольких ремесленников, порою и без посредничества торговцев. Но на такой основе это могли быть лишь робкие зачатки ремесла (зачастую несвобод­ного) и обмена — породить города они сами по себе не могли, не могли и обеспечить сколько-нибудь значителного и устойчи­вого населения в таком «городе». Когда, к примеру, в VII в. епископы покинули Карпентрас (Прованс) и перебрались в не­дальний Венаск, первый город запустел. Когда, в конце X в,, опасаясь арабов, епископы вернулись в Карпентрас, запустел Венаск.^[282]

Насколько даже самая развитая раннефеодальная государ­ственность была проникнута деревенским духом, свидетельст­вует история правления Каролингов. Как известно, даже двор Карла Великого не имел постоянной резиденции. Как он пере­двигался от одной государевой вотчины к другой, по мере ис­черпания собранных там запасов, достаточно ясно видно из Ка­питулярия о поместьях. Может быть, еще рельефнее органиче­ская чуждость раннефеодальной государственности городу выступает из законодательной деятельности Каролингских мо­нархов. Своими капитуляриями они, как правило, увековечили имена ничтожных местечек и деревенских вотчин, но отнюдь не городов. Правда, Карл Великий мечтал превратить полюбив­шийся ему Ахен в величественную столицу — Новый Рим, но дальше постройки нескольких зданий и капеллы дело не пошло. Еще меньше через полстолетия преуспел Карл Лысый, вознаме­рившийся превратить Компьен в великий Карлополис.^[283] В реаль­ной жизни еще не было места для городского развития. Как

показывают факты, тогдашняя деревня еще не была в состоя­нии прокормить сколько-нибудь значительное и устойчивое го­родское население.^[284] Но удивительно, что в складывании фео­дальной государственности город, как самостоятельная обще­ственная сила, никакой роли не играл.^[285]

Город реально появляется только тогда, когда в условиях утвердившегося феодализма был достигнут значительный про­гресс в развитии производительных сил, что обусловило и демо­графический подъем, и первое резкое обострение внутренних противоречий в сложившейся феодальной вотчине, по сути де­ла— первый ее глубокий внутренний кризис. Кризис этот из­лился и массовым участием крестьянской бедноты в крестовых походах, и широкой внутренней колонизацией, и бегством кре­стьян (особенно сервов) из поместий, в результате которого и возникали торгово-ремесленные поселки, слободы, города, т, е, началось действительное отделение промышленного труда от земледельческого, города от деревни.

Возникнув как качественно новое экономическое явление, го­род быстро сделался активнейшим фактором всего дальнейшего развития феодального общества: экономического, социального, политического, идейного, культурного. Городское ремесло рож­далось как мелкое производство, с самого начала отличное от хозяйства феодально зависимого крестьянина: оно было про­мышленным и потому непременно товарным; оно было самосто­ятельным, поскольку в процессе производства не зависело от крупного землевладения, было свободно от феодального наде­ления и основывалось на собственности самого работника на средства производства. Новый, в сущности нефеодальный эко­номический уклад порождал и новые политические тенденции. Режим сеньориального обирательства сковывал 'свободу раз­вития самостоятельного мелкотоварного ремесла и купеческого капитала, опиравшегося также на независимое от землевладе­ния товарное и денежное богатство. Естественно, что горожане стремились к свободе от режима сеньориальной эксплуатации торгово-ремесленного накопления, к политической независимо­сти или, по крайней мере, к автономии в составе феодального государства. Социально-экономическая структура средневеко­вого города не отрицала всей феодальной системы, но она стоя-

яла в противоречии, в решительной оппозиции к пей.^[286] Вот по­чему средневековый город стал рассадником мятежных ересей и очагом оппозиционной феодализму городской культуры. Но прежде всего здесь скрывалась пружина, вызвавшая могучее коммунальное движение,

В этой вековой освободительной борьбе городов не всем им удалось добиться равных успехов. Только самые развитые в тогдашней Европе — северо-итальянские города смогли отвое­вать себе полную независимость, конституироваться как само­стоятельные государства. По другую сторону Альп лишь от­дельным городам удалось отдаленно приблизиться к итальян­скому типу: так, тулузская коммуна в самом начале XIII в. с помощью серии вооруженных экспедиций и осад замков выну­дила феодалов обширной округи капитулировать и принять по­литические требования города. Большинство экономически силь­ных городов сумело отвоевать только более или менее широкий круг вольностей в общих рамках феодальной государственности.

Не следует ли из всего этого, что средневековый город по­рождал те же тенденции политической независимости, государ­ственной самостоятельности или автономии, что и античный по­лис— civitas? Тем более, что и здесь налицо стремление к под­чинению округи—контадо. В действительности — сходство вне­шнее, а не сущностное. В античности (до возникновения рабо­владельческих империй) полис был средоточием основных сил господствующего класса; из него, так сказать, проистекала могучая радиация политического господства класса рабо- и землевладельцев. Напротив, средневековый город с самого на­чала возникал как принципиально новое явление в мире фео­дального господства и как объект угнетения со стороны правя­щего класса. Какой бы степени свободы, даже политической независимости, он ни добился, он мог подчинить себе отвоеван­ную у феодалов ближайшую округу, но в отношении всего фео­дально-поместного окружения и феодально-политического гос­подства он оставался чуждой и оппозиционной силой.

При этом наряду со стремлением к юридическому и даже политическому обособлению в условиях феодального произвола та же самая забота о защите товарного производства и обра­щения порождала в средневековом городе и противоположную

тенденцию: обеспечить безопасность торговых путей в целом ре­гионе, а затем и в стране, заставить правящий феодальный Класс считаться с жизненными потребностями городского раз­вития.

Хотя коммунальное движение протекало под лозунгами го­родской независимости, отвоевания особых привилегий для каждого данного города, уже самой своей борьбой против могу­щественных городских сеньоров города оказали могучее воздей­ствие на развитие феодального государства, облегчив королям борьбу с сепаратизмом магнатов и стимулируя первые шаги к политической централизации. При этом решающее значение имела сама хозяйственная роль городов; широкое развитие то­варных связей, исходивших из них, постепенно создавало то по­ле экономического тяготения, на основе которого складывался национальный рынок — единственная реальная основа для пре­одоления раздробленности и обеспечения политической центра­лизации в условиях феодализма.

Когда горожане прочно стали на ноги как достаточно мно­гочисленный и экономически сильный социальный слой, они так или иначе конституировались в рамках феодальной государст­венности как особое сословие и немало повлияли на все даль­нейшее развитие феодального государства. Экономический вес города стал настолько велик, что феодалы уже не могли обой­тись без городов и горожан, без сосредоточенного в их руках то­варного и денежного богатства. Феодальное государство было вынуждено приспосабливаться и перестраиваться, все больше считаться с потребностями товарного производства и обраще­ния и даже предоставить горожанам известное место в полити­ческой системе страны. Так, возникает сословная монархия как новая форма феодального государства, с некотрым участием го­рожан и с очень нужной теперь горожанам централизацией, ко­торая подготавливает становление последующих национальных государств.