ГОРОД И ГОСУДАРСТВО В ВИЗАНТИИ VII—IX вв.

Проблема судеб византийского города в VII—IX вв. значи­тельно более сложна. Если почти все исследователи склоняются к тому, что большинство ранневизантийских городов дожило до конца VI в., в целом еще оставаясь городами, то для VII— VIII вв.

ния, другие —что причиной упадка городской жизни в конце VI—VII вв. явились прежде всего внешние обстоятельства — вторжения и разрушения,^[267] а не собственные внутренние^ тенден­ции развития византийского общества, и что масса городов ско­рее аграризировалась, чем перестала быть городами.^[268]

Не вызывает сомнения, что Византия в VII—IX вв, по срав­нению с другими странами Европы была, бесспорно, «страной городов». Все исследователи согласны в том, что известное оживление городской жизни начинается с конца IX в., а с конца X в. мы можем уже говорить о подъеме провинциальных городов и даже их расцвете, который неразрывно связывают со станов­лением и утверждением господства феодальных отношений? Вопрос о судьбах византийского города в VII—IX вв. — это, таким образом, одновременно и вопрос о своеобразии «дофео­дального» развития Византии, о роли в этом процессе города, античного городского наследия и «конце» античного города.

Об итогах перемен, происшедших в городской жизни и город­ском развитии ко времени расцвета провинциальных городов в XII—XIII вв., свидетельствуют следующие данные? На уце­левших под ее властью в VII—VIII вв. территориях в VI в. можно насчитать не менее 400—500 городов. В XII—XIII вв. из поселений городского типа лишь 30—40 могут быть призна­ны настоящими городами. Следовательно, их реальное число сократилось не менее чем в 10 раз.

ема провинциальных городов — «среднем» городе — было до 1000 жителей и соответственно раньше — значительно меньше, то какова была численность малого города эпохи XII—XIII вв. и тем более — города VIII—IX вв.?^[269][270] Не более 250—500 чело­век — численность, сопоставимая с населением большой деревни или большой крепости/'

Даже если считать численность населения всех городов VIII—IX вв. (по I тыс. человек при 100 тыс. в Константинополе и 15 тыс. в Фессалонике в X в. — до 22 тыс.), то в целом для империи этого времени мы имеем никак не более 200—250 тыс. горожан, что не идет пи в какое сравнение с миллионными цифрами ранней Византии.

Проблема судеб ранневизантийского города в VIII—IX вв.— это, естественно, проблема судеб «малых» городов, подавляю­щего большинства 400—500 прежних. Поэтому совершенно спра­ведливо, на наш взгляд, что Г Г Литаврин в монографии, по­священной византийскому обществу и государству X—XI вв. начинает рассмотрение проблем города с раздела «Малые ви­зантийские города».^[271] Естественно, что он лишь мимоходом за­

трагивает проблему судеб малого города в VII—IX вв. но многие его характеристики малого города X—-XII вв. ретроспек­тивно представляются нам важными и для уяснения его судеб в рассматриваемые нами столетия. Перед исследователем горо­да VII—IX вв., «темных веков» византийской истории, естествен­но, стоит необходимость привлечения материала VI—X—XI вв.

существовать как центры товарного производства и обмена.^[273]Этб основополагающее положение подкреплялось мнением о сло­жившейся уже в античности множественности функций города, которая сама по себе уже должна была в известной мере обес­печить его городское существование в дальнейшем (город—ад­министративный, военный, религиозный и культурный центр).^[274]Нужно сказать, что известную аналогию взглядам М, Я. Сюзю- мова мы находим в новейших трудах историков арабского сред­невекового города, в их концепциях роли раннесредневекового города Ближнего Востока как преимущественно «редистрибу- тивного» центра, функции которого обеспечивали и его сущест­вование как города и как центра управления.^[275] Естественно, возникает вопрос о том, насколько все эти факторы «работали» в Византии VII—IX вв.? Чем объяснить бесспорный упадок го­родов в Византии этого времени по сравнению с теми же быв­шими ранневизантийскими городами Халифата?

Для VII—IX вв. мы не склонны разделять скептическое от­ношение Г. Г Литаврина к данным археологии,^[276] X—XI вв. зна­чительно более богаты материалом письменных источников. Что касается рассматриваемой эпохи, то единичность, а нередко и случайность их информации дает не всегда убедительные ос­нования для выводов. Ценность археологических данных для этой эпохи, на наш взгляд, и заключается в том, что они в ка­кой-то мере показывают масштабы процессов, которые в источ­никах выступают в виде единичного факта или события. Ар­хеологический материал в последние годы, по нашему мнению, обретает особую ценность потому, что объектом целенаправлен­ных и многолетних раскопок стали и крупные, и малые города, и во многих случаях их материал позволяет достаточно опреде­ленно проследить эволюцию различных типов городов на про­тяжении нескольких столетий (такой материал накоплен и для эпохи VII—IX вв.).

В настоящее время он опровергает концепции только массо­вой гибели ранневизантийских городов в ходе вторжений и за­воеваний конца VI—VII вв.^[277] В течение последнего столетия многие из них были частично восстановлены, и их дальнейший упадок был во многом результатом их собственной эволюции. Проехавший в середине IX в. по Малой Азии знаменитый араб­

ский географ Ибн Хордадбех на своем пути встретил всего пять городов, остальные были «селениями», укрепленными деревня­ми, в то время как в античности на территории Малой Азии на­считывают до 500 городов. Вряд ли можно подозревать Ибн Хордадбеха в том, что он не особенно ощущал разницу между городом и деревней. Но разительный контраст между городской Византией IV—VI вв. и «деревенской» — IX в., как и «городским обществом» Халифата этого времени, налицо. Реальное измене­ние в положении и значении города отчетливо бросается в гла­за при сопоставлении данных житий Феодора Сикеота (конец VI — начало VII в.)'⁴ и Филарета Милостивого (VIII в.),^{[278][279][280]}кстати сказать, также относящихся к Малой Азии. В первом деревня-округа неразрывно связана с городом, землевладелец в округе — городской, светский и церковный, рента с держате­лей поступает в город, который, бесспорно, является экономиче­ским центром округи. Все дела деревни решаются в городе. В житии же Филарета город выступает как отдаленный «центр власти». Деревня Филарета не связана с ним никакими посто­янными экономическими отношениями, В деревне и по сосед­ству с ней нет городского собственника, его владений. Она, жи­вет замкнутой общинной жизнью, и единственные эпизодически появляющиеся в ней «городские» фигуры — это сборщик пода­тей и судейский чиновник; несравнимая с материалами жития Феодора картина «самообеспеченности» и самостоятельного су­ществования деревни, ее малой потребности в городе.

Историки арабского города в немалой степени объясняют благополучие городов Халифата тем, что город в нем продолжал оставаться центром эксплуатации деревни, аграрной периферии, тем, что в нем концентрировалась основная масса «рентополу- чателей», соответственно обеспечивавших сохранение экономи­ческого значения города.

Что касается Византии, то в середине VII в. основной фигу­рой в деревне становится крестьянин-собственник, «деревенский» господин — община свободных крестьян-собственни­ков— 7] ТСО /(Dp’Tj что существенно отличает

византийскую ситуацию VII—VIII вв.^хот условий Халифата.^[281]Причем мы не склонны преувеличивать и роль нового населения в сокрушении старой городской собственности. Житием Феодора Сикеота, по мнению некоторых исследователей, рисует картину настоящего «восстания» жителей деревни против городских зем­левладельцев— светских и церковных.^[282] Если этот кризис в от­ношениях деревни и города в занятых арабами областях был разрешен самим завоеванием, то в Византии он, по-видимому, во многом решился в результате внутренней борьбы, и в ко­нечном счете ликвидация господства земельной собственности горожан была в Византии VII в. более кардинальной. Во вся­ком случае, все исследователи признают, что, в отличие от эпо­хи V—VI вв., сведения о крупной и средней частной земельной собственности очень ограничены и неопределенны.^[283] Мы не от­рицаем того, что она сохранилась и, может быть, даже сохра­нились и очень крупные владения, подобные тем, что принад­лежали в середине IX в.; крупнейшей собственнице Пелопоннеса Даниэлис.^[284] Мы вправе предполагать, что эта борьба могла быть длительной, и вряд ли случайно в единственной статье Эклоги, в которой речь идет о городах, рассматривается тема: если кто «сожжет город...

Естественно, что одним из первых возникает вопрос: в каком

Но нельзя недооценивать и состояния и эволюции отношений внутри самой византийской раннесредневековой общины, ее осо­бенностей. Для нее были характерны развитые частнособствен­нические отношения и значительная степень имущественной дифференциации, которые она унаследовала так же, как до­статочно развитое ремесло от ранневизантийской.^[288] В деревне жития Филаре.та и Земледельческого закона были и достаточно богатые собственники, и неимущие (акорої).^[289]Последние могли использоваться в качестве наемных работников в дерев­не, и им не обязательно было уходить из общины. Следует учи­тывать и силы общины, которая в течение длительного, времени могла поддерживать существование обедневших (аяорт]аа^іо^) общинников не только предоставлением им «работы», но и возможностями сдачи в аренду своей земли )

богатым односельчанам, получения известной доли общих дохо­дов всей, деревни (ст. 12, 13, 14, 15), которые, кстати сказать, были не столь уж незначительны. Деревенские богатеи вели значительное строительство (мельницы), нуждались в рабочих руках и ремесленном труде,^[290] Они же могли выступать в каче­стве заимодавцев, и деревенский бедняк мог не обращаться к городскому ростовщику. Сама община как коллектив прово­дила различные работы за свой счет вплоть до строительства церкви на общинной земле. Таким образом, в византийской раннесреднёвековой общине существовал известный простор для развития деревенского ремесла,^[291] и, может быть, именно поэтому в общине Филарета никак не отражены экономические связи деревни с городом и ее зависимость от ремесла послед­него и городского рынка. В этих, условиях в деревне могли вы­растать достаточно богатые собственники-«династы» (Buvaaxai) типа Филарета (его едва ли можно признать «крупным землевладельцем», но деревенским богатеем — бесспорно), из­вестные в провинции и имевшие в числе своих друзей и пред­ставителей местной администрации, однако не покидавшие де­ревню и не переселявшиеся в город.

Необходимо, на наш взгляд, также должным образом оце­нить еще одну особенность, усиливавшую экономическое значе­ние деревни, — зарождение и развитие стратиотского сословия.

Византийскую наемную армию V—VI вв., в значительной степе­ни зависевшую в снабжении и обеспечении от города, в VIII в. сменяет крестьянское стратиотское войско. На наш взгляд, тот факт, что византийская раннефеодальная армия формировалась и в течение ряда столетий существовала в основе своей как крестьянская, во многом показателен. Не говоря уже о Хали­фате,^[292] где основную ее часть составляли жившие в городе военные феодалы, мы имеем и ряд других, более близких к Ви­зантии примеров: в Италии византийская армия постепенно трансформировалась в живших в городах местных военных зем­левладельцев^— milites — слой, который, по мнению ряда иссле­дователей, сыграл немалую роль в сохранении итальянских городов в самые критические столетия их существования — VIII—IX вв. (своими потребностями, поддержанием городского рынка).^[293] Сходную картину сохранения значительного слоя за­житочных городских военных землевладельцев мы имеем и для юга Франции, отчасти Далмации. Уже тот факт, что в город­ской в прошлом Византии слой зажиточных городских земле­владельцев не сыграл существенной роли в формировании ее раннефеодальной армии, на наш взгляд, свидетельствует о его крайней слабости в Византии VII—VIII вв., а, следовательно, определенным образом характеризует и положение городских землевладельцев.

Однако дело не только в этом. Византийская армия VII— VIII вв. комплектовалась в деревне. Причем долгое время стра- тиоты вообще не выделялись из массы крестьянства^[294] (любой крестьянин по желанию мог первоначально стать стратиотом и перестать быть им). Правительство платило ему известное денежное содержание, но все заботы о его обеспечении ложи­лись на него самого, семью, деревню. Стратиоты жили по де­ревням. Они проходили местные сборы в крепостях и укрепле­ниях и фактически не были связаны с городом. Их существова­ние и доходы укрепляли экономику деревни, а не города ^[295] (они

никак не могли выступить в качестве спасителей последнего, остатков его ремесла). Это существенно отличало Византию'от Халифата и многих итальянских городов. Доход стратиота шел в деревню и укреплял деревенское хозяйство, экономику дерев­ни, а не города.^[296]

Материалы Троады показывает дальнейшее развитие тех процессов, которые, вероятно, начались, уже в ранневизантий­скую эпоху — постепенную регионализацию экономической жиз­ни округи города. Если раньше расположенные в ней крупные селения в целом более тяготели к городу, связывая с ним окру­гу, то в VII—IX вв. усиливается консолидация, группировка деревень вокруг таких сельских центров, явно свидетельство­вавшая о падении значения города как центра ремесла и тор­говли.^[297] По житийной литературе возрастает роль локальных, сельских ярмарок в сельском обмене.^[298] Создается впечатление, что византийская деревня, унаследовавшая от ранневизантий­ской достаточно поликультурное и высокоразвитое сельское хозяйство, сильные элементы собственного ремесла в начале раннесредневековой эпохи достаточно закрепила и развила свой экономический потенциал, в том числе и за счет приходив­шего в упадок города. Она действительно мало нуждалась в нем'.

Подрыв господства городских землевладельцев, естественно, не мог не сказаться на остатках благополучия города. В VII в.

направлении эволюционировали отношения между городом и де­ревней? Мы уже отмечали, что «активность» крестьянства в VI я, на городском рынке была во многом вынужденной — из-за растущих поборов .землевладельцев и государства, В VII в. крестьянство платило один налог-экстраордину, значительно меньший, чем сумма ранневизантийских. Естественно, это долж­но было в какой-то мере ослабить заинтересованность кресть­янства в связях с городом. Однако, став собственниками, они стали и обладателями большей части прибавочного продукта.

На наш взгляд, иногда переоценивают заинтересованность крестьянства этого времени в его¹ связи с городским рынком (не забудем при том, что сам город беднел и аграризировался). Как мы отмечали выше, в связи с обеднением колонов уже в VI в, наметились тенденции к укреплению собственного (дере­венского) ремесла. В свободной сельской общине они могли получить дальнейшее развитие, тем более, что, как свидетельст­вуют данные археологии, уровень производства массовых изделий малых городов в эту эпоху деградировал до уровня дере­венского.²² Мы не знаем, имело ли место сколько-нибудь мас­совое переселение ремесленников из города, но материал визан­тийских городов Сицилии показывает, что с упадком (скорее даже с разложением города, превращавшегося в селение, по­добное соседним, но более крупное) в селениях округи появля­ются дома «городского типа». Во всяком случае, часть собствен­ников из него перебиралась в деревню.²³

Вероятно, в деревне появились большие возможности расши­рения домашнего производства с укреплением большой семьи, как это видно по семье самого Филарета. Не следует сбрасы­вать со счетов и того, что не столь уж идиллически складыва­лись, как это иногда изображают, и отношения города с новым населением. Известно, что у значительной его части, прежде всего славян, и до расселения на территории Византии было высоко развито деревенское ремесленное производство до юве­лирного включительно.²⁴ У нас нет оснований считать, что они, как и другие поселенцы, быстро расстались со своими бытовы­ми и этническими традициями. Скорее всего, приток нового на­селения на время способствовал укреплению деревенского ре­месла.²⁵ К тому же мы не можем не учитывать, что значительная

часть нового славянского населения в течение долгого времени находилась отнюдь не в дружественных отношениях с Византи­ей и византийским городом, как показывают данные Констан­тина Багрянородного (De adm, 48—50), Города были для них центрами и опорой византийского владычества. Поэтому их раз­рушение было одной из задач славян многочисленных Слави- ний, борьбы за сохранение своей самостоятельности^[299] (иименно потому для многих районов можно говорить о длительно небла­гоприятных условиях для существования городов вообще, втом числе и поддержания их связей с округой). Известно, что горо­да возникли у славян раньше там, где этому не мешала воен­ная обстановка, консервировавшая старые формы организации общественных отношений,^[300] Поэтому нам кажется, что более благоприятные условия для оживления города и на многих территориях Византии сложились тогда, когда новое население оказалось уже включенным в общую систему отношений, гос­подствовавших в Византии, т. е. в целом не ранее середины IX в,^[301]

перестают проводиться зрелища, приходит в упадок система благоустройства (постепенно исчезают бани, элементы регули­рования цен, остатки городской благотворительности. Все это зафиксировано в источниках),^[302]

Работа 3, Арвейлер, в которой рассматривается воздействие арабских вторжений на развитие Малой Азии, показывает, как, в сущности, две тенденции—внутренняя и внешняя, действуя в одном направлении, сливались,^[303] Старые полисы, неудачно расположенные с точки зрения их обороны, в течение какого-то времени, будучи укрепленными, становились на время центра­ми обороны, но постепенно гибли (сохранились лишь мощно укрепленные и удачно расположенные). Столь же удачно рас­положенные крупные селения округи, ее малые региональные центры также превращались в центры локальной обороны (это большие укрепленные деревни, которые упоминал Ибн Хордад- бех и которые фигурируют как х^шР‘^я — тяатра у Константина Порфирородного). Именно в этих условиях и могло возрастать значение стратиотского крестьянского сословия как единст­венной реальной силы местной обороны. Сложение и развитие фемного строя шло параллельно этим социально-военным про­цессам, Какую бы роль они ни играли, большинство старых городов Малой Азии исчезло в VII—IX вв. Уцелели лишь не­многие крупные из прежних (типа Никеи), как правило, распо­ложенные на важных стратегических и торговых путях, выпол­нявшие роль важных узловых центров региональной обороны. Начиналось постепенное возвышение ряда новых, в том числе и будущих крупных городов (Аморий, Анкира и др.),^[304] Перво­начально их основой являлись «крупные» крепости, а их город­ское бытие начинает формироваться к концу IX в. Кстати ска­зать, и сведения о таких значительных региональных центрах, как Амастрида, Арце, Трапезунд и др., их купечестве и важной торговой роли, в основном относятся ко второй половине (кон­цу) IX в., и, следовательно, их подъем и оживление можно бо­лее определенно относить к этому времени. Даже если пытать­ся проецировать данные Константина Порфирородного о круп­ных торговых посадах-полугородах fyopontA’.; — De adm, 46) при крупных крепостях на более отдаленное время, то они все же выглядят скорее как сравнительно недавние образования, тем более, что, как правило, они возникают при новых, ранее неизвестных крепостях и, следовательно, их оживление и фор­мирование также восходит ко времени середины (конца) IX в. Как мы уже показали выше, очевидно, во многом сходной была

и картина развития городской жизни на Балканском полуост­рове, Пелопоннесе, островах. Общий упадок городской жизни продолжался до середины (конца) IX в.

Для иллюстрации теории спасительной множественности функций можно обратиться к примеру Сард, города достаточ­но крупного и известного в античности, в ранневизантийскую эпоху столицы провинции и церковной митрополии.^[305] Сарды сильно пострадали во время иранских вторжений, но были вос­становлены в VII в. В IX раскопки на территории Сард пока­зывают митрополию в бывшем центре города и окружающие fee деревни, расположенные по его окраинам, и крепость на холме (в некотором удалении от города).^[306] Судя по археологическим данным, деревни жили самостоятельной жизнью, имели свое ремесло и достаточно слабо были связаны обменом друг с дру­гом, а митрополия не выступает для них даже в качестве види­мого центра обмена. Никакая множественность функций не спасла город. Митрополия существует отдельно, крепость от­дельно, и города как такового нет, хотя, может быть, его тер­ритория и составляет городской округ. В Сардах явно нет «го­родской знати» как таковой, нет торгово-ремесленных корпо­раций, так как нет самого города.

Мы не собираемся делать обобщения на примере Сард. Но их материал, на наш взгляд, представляет собой образчик до­веденной до логического конца эволюции позднеантичного го­рода и, по-видимому, отражает некоторые общие тенденции эво­люции византийского города в VII—IX вв. и, может быть, ло­гический конец эволюции большинства малых городов.

Иллюзия не только возможности, но и известной обязатель­ности сохранения большей части городов, на наш взгляд, опре­деляется как недооценкой изменения отношений между горо­дом и его аграрной округой, так и тех функций, которые при­знаются поддерживавшими его существование. В том, что лю­бой ранневизантийский город был в той или иной мере центром управления, в том числе в известной мере осуществлявшегося через муниципальную организацию, сомнений нет, но что они продолжали оставаться центрами управления в раннесредневе­ковой Византии, в этом следует усомниться. Старая система управления в VII в. рухнула. Утверждавшееся новое,'фемное, было значительно более малочисленным. Эксплуатация дерев­ни осуществлялась уже не через города и не с помощью горо­дов. Столицей далеко не каждой фемы был город (нередко это была крупная крепость, но она одновременно была и центром управления).^[307] Собственно, военное значение многих городов.

в том числе и как центров военного управления, падало. Фем- ная система опиралась на крепости и укрепления. Часть горо­дов действительно превратилась в крепости, но во многих кре­пость «отделилась» от города, обрела самостоятельное сущест­вование. Как показал сравнительный анализ терминологии Константина Багрянородного, осуществленный П. В. Шувало­вым, в отрывках, заимствованных у ранневизантийских писате­лей, преобладает термин «тдкц», в современных эпохе Кон­стантина — «хаатроч» /в Как показывает материал Сард, кре­пость на холме существовала самостоятельно от города. В VIII—IX вв. в Сардах нельзя отметить никаких «восстанови­тельных» работ, но сама крепость была укреплена и перестрое­на. Возможно, что редкие свидетельства о восстановлении го­родов относятся именно к такого рода работам, фактически не имевшим отношения к самому городу. Военные, да и управлен­ческие функции все более концентрировались в крепости и «уходили» из города.

Большая роль в поддержании существования города в VII— IX вв. отводится церкви. В VII в. она, безусловно, стала господ­ствовать в экономической и социальной жизни городов.^[308][309] Внеш­не действительно создается впечатление, что церковь просто «заместила» в жизни города бедневших муниципальных собст­венников и, следовательно, вкупе с ними могла поддержать его дальнейшее существование. Но материал Сард предостерегает от подобных заключений. Что церковь «вырастала» в своем экономическом могуществе через позднеантичный город—бес­спорно, но также бесспорно и то, что благополучие церкви (в принципе организации территориальной, а не просто город­ской) в IV—VII вв. во многом зависело от состояния послед­него, городских и подгородных доходов церкви, дарений и под­ношений городского населения. Митрополия Сард явно уже не имела «городских» доходов. И археологический материал, и жи­тийный этой поры показывает, что в малых городах в VIII — IX вв. фактически прекращается церковное строительство, ис­чезает большинство благотворительных учреждений, характер­ных для ранневизантийского города, многие из пригородных и городских монастырей.^[310] С упадком города церковь лишилась

значительной части своих прежних городских доходов, с чем, видимо, и было связано ослабление ее позиций в византийском обществе VIII—IX вв. В конечном счете как для церковного, так и для монастырского хозяйства в городе стали характерны тенденции к определенному замыканию — автаркии. По срав­нению с церковными монастырские хозяйства оказались более устойчивыми, что, на наш взгляд, для определенного периода и предопределило возрастание общественной роли монашества в городах. Весьма возможно, что в VIII в, значительная часть бедневшего городского населения стала устремляться в монас­тыри.⁴® Монастырь Феодора Студита в Константинополе конца VIII — начала IX в. представлял собой многоотраслевое хозяй­ство, в котором были представлены все необходимые виды ре­месленной деятельности?⁰ С одной стороны, это, очевидно, было результатом усилившегося притока ремесленного населения, но, с другой, Фёодор выдвигал идеал монастыря как полностью самообеспечивающегося организма, минимально зависимого от внешних связей, В этом идеале даже для Константинополя с его достаточно устойчивым положением отразилась растущая не­стабильность городского хозяйства и рынка. Тем более, очевид­но, этот идеал годился для провинции, и та эволюция, которую претерпели церковные и монастырские хозяйства, по-видимому, происходила' в направлении укрепления их собственного хозяй­ства.^{[311][312][313][314][315][316][317][318][319][320]} Таким образом, наследием ранневизантийского, поздне­античного города в VIII—IX вв. можно считать устойчивые собственные церковные и монастырские хозяйства, развитое в них ремесло, которое позволяло и монастырям, и в значитель­

ной степени церковным учреждениям существовать и функцио­нировать независимо от города.^[321]

Если мы сопоставим материал об упадке городов и город­ского населения в VIII в., продолжавшейся концентрацией его имуществ и его самого вокруг церкви и монастырей,^[322] то не­трудно себе представить, в каком сложном положении относи­тельно возможностей использования экономического потенциа­ла городского населения оказывалось государство. В этом смысле вся эволюция экономической политики иконоборцев была также неразрывно связана с судьбами города, была во многом естественным результатом его развития.^[323] Если рас­сматривать ее в течение VIII в., то от конфискации под знаме­нем иконоборчества церковно-монастырских богатств она с тече­нием времени перерастала в конфискацию церковно-монастыр­ских помещений и имуществ, не просто «владений» как таковых, а с достаточно отчетливо прослеживаемой линией их ис­пользования. Не случайно иконопочитатели акцентируют вни­мание на превращение монастырей в казармы, церквей — в мас­терские.^[324] Если мы обратимся к последним крупным изъятиям при Никифоре, то речь идет о целых хозяйствах (хтті[іата), в зна­чительной своей части расположенных в городах, тех иму- ществах и учреждениях, которые (наподобие Студийского мо­настыря) могли развернуть и, видимо, развернули активную хозяйственную, ремесленную деятельность.^[325][326]

Г. Г. Литаврин отмечает тот факт, что в это время в Визан­тии происходил значительной рост государственных, импера­

торских земель и имчществ.⁵⁷ Е. Э. Липшиц убедительно по­казала, что среди них немалое место занимали и церковно-мо­настырские имущества.^[327] Создается впечатление, что, не пося­гая на сами храмы и монастыри, государство в VIII — начале IX вв. отобрало у них часть необходимых ему хозяйств в го­роде и вне его, хозяйств заметно разросшихся в VIII в. (с до­статочно развитой хозяйственной и ремесленной деятельно­стью), которые существенно пополнили фонд государственных имений, обслуживающих его нужды. Это были не пустоши и де­ревни, а экономически прочные хозяйства с развитым ремес­лом.^[328]

В дискуссиях о роли старых городских собственников не­редко выдвигается довод, что, утратив отдаленные от города владения, они сохранили мощное кольцо подгородных владений, приносивших им доход и поддерживавших существование го­рода и городского рынка.^[329] Мы ни в коей мере не против ут­верждений о значении для горожан подгородных хозяйств и их сохранении, но вызывает сомнение то, что они в столь же зна­чительной степени сохранились в руках богатых городских соб­ственников, чтобы определять их могущество и роль в жизни города. Прежде всего обращает на себя внимание, что сам тер­мин «продстий» (rpozaTgiov), прежде применявшийся исклю­чительно к подгородному владению, в отличие от поместья и владения в округе (уо»), в VIII—IX вв. утрачивает свой прежний четкий смысл. Проастием стало называться и всякое имение городского собственника (расположенное на любом удалении от города), и владения деревенского богатея Филаре­та— в целом этот термин стал обозначать любое отдельное вла­дение независимо от его связи с городом.^[330] Очевидно, можно еще спорить о том, в какой мере на «своих» участках работали в VII в. горожане Фессалоники.^[331][332] Ясно одно, что большинство горожан имело за городом свои участки, и независимо от того, принадлежали ли они им или нет, момент самоснабжения и са­мообеспечения населения возрос. Но даже если мы обратимся к материалу Константинополя, для которого больше всего осно­ваний говорить о наличии богатых владений горожан, то но­велла Василия II свидетельствует если не о господстве, то бб огромной в X в. роли в пригородной зоне столицы крестьянской собственности, поскольку Василий распространяет на ее кресть­

ян общинное право предпочтения с тем, чтобы не допустить скупки богатыми собственниками крестьянских земель.^[333] По­добное положение могло быть еще более характерным для про­винциальных городов, и, следовательно, и подгородное земле­владение старой городской знати оказалось в VII—VIII вв, чрезвычайно ослабленным, если не подорванным. Деревни на територии Сард —одно из доказательств этого, как, на наш взгляд, и преобладание крестьянских хозяйств в Лампсаке XII в.^[334]

Все эти данные говорят об очень серьезном подрыве в VII— VIII вв. позиций и положения старых богатых городских земле­владельцев даже в ближайшей округе города.^[335][336] Естественно, что в таких условиях в малом городе было некому поддерживать остатки прежнего городского благополучия, а соответственно и городского рынка. Даже материал такого крупного византий­ского средневекового города, как Эфес, свидетельствует об этом с достаточной наглядностью: при «передвижке» города от берега старые богатые кварталы городской знати не были восстановлены на новом месте. Положение богатых горожан Эфеса последующего времени не идет ни в какое сравнение с предшествующим, как, впрочем, и торгово-купеческой вер­хушки города.⁵⁶

В совокупности все эти процессы свидетельствуют о паде­нии торгово-ремесленного значения города. Тот же материал раскопок позволяет говорить о том, что в большинстве горо­дов с течением времени исчезает торговая площадь, торговый центр с характерными для него торговыми рядами — явным свидетельством существования постоянного обмена, постоянно­го рынка, т. е. несомненного городского бытия поселения. Пло­щадь, как правило, застраивается, и, судя по всему, обмен ве­дется непосредственно между жителями. С другой стороны, торговля иногда выносится за пределы города и имеет непо-. стоянный характер (воскресные ярмарки с участием сельского населения). Это свертывание торговой активности, исчезнове­ние специальных торговых центров н кварталов зажиточного

торгово-ремесленного населения характерно и для крупных ви­зантийских городов.^[337]

В этом отншении они резко контрастируют с современными мусульманскими городами, для которых, наоборот, отмечается перемещение торговых кварталов и районов в центр города и их территориальное расширение (до 25% площади города).^[338]

Сокращение богатой землевладельческой верхушки в ма­лых городах и ее значения, аграризация их жизни резко сни­жали роль торговца-посредника в обеспечении городского на­селения и вели к исчезновению соответствующих снабженческих объединений, росту непосредственной торговли жителей с окру­гой, которая ярко выступает в житийной литературе этого вре­мени. В малых городах исчезают зажиточные торговцы продо­вольствием, содержатели харчевен, корпорация хлебопеков, иг­равшая столь большую роль в обеспечении населения ранневи­зантийского города (распространяется все более широко выпеч­ка хлеба на дому).^[339] В связи с этим возникает и вопрос о&

исчезновении городских поздиеантичных корпораций, которые, как нам представляется, были неразрывно связаны со всем строем и условиями существования позднеантичного полиса. Они были связаны с определенным уровнем городской жизни, и их исчезновение, наверное, в какой-то мере связано и с пе-¹ реходом поселения грани действительно городского существо­вания. В Сардах й IX в. уже не могло быть корпораций, и у нас больше оснований говорить об их массовом исчезновении в VII—VIII вв., чем о сохранении и постепенном превращении в средневековые объединения.^[340] Мы не относим это к Констан­тинополю, Фессалонике, но положение в остальных городах скорее было более отличным, чем сходным с Константинополем в VIII—IX вв. В Эклоге исавров упоминается только о кинониях (хобота), договорных временных объединениях двух или бо­лее лиц с целью извлечения прибыли с долевым'или имуще-! ственным и личным участием (Eel., XI, 5). Мы не'исключаем того, что известные и в древности как форма объединения ки- нонии в VII—VIII вв. все более приходят на смену исчезавшим постоянным, стабильным городским корпорациям в массовых производствах и видах деятельности. Вероятно, этим объясня­ется внимание к ним составителей Эклоги (к тому же кинония вполне подходила и для деревни).

Практически кинонии пришли на смену корпорациям и в торговой деятельности, в частности в морской торговле. Принудительная корпорация судовладельцев-навклиров в VII в. распалась.^[341] Но навклиры той поры не только выполняли госу­дарственные перевозки, но и осуществляли большие перевозки частных грузов и в крупных масштабах. Византия VIII—IX вв. уже не знала ничего подобного. Во всяком случае, мы не знаем ни о значительных перевозках мрамора в Херсонес, как это имело место ранее. Произошло то, что М. Я. Сюзюмов называл «демократизацией» морской торговли, когда она стала осуще­ствляться на небольших судах типа хеландий, пригодных для рыболовства и перевозки грузов людьми, владеющими сравни­тельно небольшими капиталами.^[342] История этого времени не знает богатых судовладельцев, торговцев и ростовщиков как определенной группы, слоя торгово-купеческого населения, ка­кой, несомненно, существовал в ранней Византии. Богатства византийского купечества не идут ни в какое сравнение с тем, чем располагали и распоряжались мусульманские купцы этого

времени,^[343] Их процветание в ранней Византии было во многом связано с наличием мощного слоя городской знати, богатой се­наторской аристократии. В начале IX в. правительство даже было вынуждено принимать меры для стимулирования морской торговли, введя принудительное кредитование купечества, за­нимавшегося ею. Как показывают археологические данные, в VIII—IX вв. многие, прежде процветавшие, приморские го­рода с многочисленным населением превратились в портовые местечки, важным занятием жителей которых было рыболов­ство и мелкие морские перевозки.^[344]

В связи с этим необходимо отметить особое значение Кон­стантинополя и его производства и торговли. Византия VII— VIII вв. не просто унаследовала от ранневизантийской эпохи гигантскую суперстолицу с развитыми государственными и част­ными производствами. В VII—VIII вв. с потерей городов Во­стока, Антиохии и Александрии, разгромом приморских городов арабами роль столицы и ее производства возрастала. Констан­тинополь стал крупнейшим центром военного судостроения. Его роль особого, исключительного по своим размерам, поло­жению в стране и значению города оказалась необычайно уп­роченной. Бывший до VII в. скорее первым в ряду крупнейших городов Византии, в VII в. он стал уникальным, единственным в полном смысле этого слова городом, который все чаще назы­вали просто Городом (lloki;), с уникальным и отличным от других положением его населения. Именно в связи с упадком многих городов византийская государственность оказалась вы­нужденной развивать собственные производства. Она получи­ла в этом отношении неплохое наследие от ранней Византии в виде большого числа государственных и императорских ма­стерских и различного рода хозяйств и имений. Но, вероятно, только сейчас мы можем представить себе, каких размеров эта система государственного самообеспечения достигла в ранне­средневековой Византии и какое место в ней занимал сам Кон­стантинополь. Начинающийся в IX в. подъем его производства и рост населения в определенной степени отражал процесс про­должавшегося упадка провинциальных городов и роста значе­ния столицы в обеспечении потребностей империи.

Мы не думаем, однако, что с середины VIII в. начался и не­кий общий подъем Константинополя. Нам кажется, что карти­на была несколько иной, и в течение этого столетия он про­должал находиться под властью общих процессов спада город-

ской жизни, отражая некоторые общие их тенденции, В 738/ 739 гг. правительство было вынуждено ввести специальные по­боры с жителей городов на восстановление оборонительных сооружений,^[345] Следовательно, это было еще возможно. Мы вряд ли можем согласиться с той точкой зрения, что с 740 г. правительство взяло на себя заботу о поддержании городских укреплений только с целью ослабления, подавления муници­пального самоуправления.^[346] Скорее всего городские общины и муниципальные органы были уже не в состоянии справиться с этой задачей, и в этих мерах мы должны видеть отражение дальнейшего упадка города и его реальных возможностей в VIII в,^[347][348] Конечно, пришедшая к власти в конце VIII в, Ири­на опиралась на антииконоборческие силы, но вряд ли только одним желанием снискать популярность может быть объясне­но то, что она освободила от муниципальных поборов населе­ние Константинополя, отменила пошлины с торговцев, ввозив­ших продукты и товары в Константинополь, предоставила мно­гочисленные льготы монастырям, всячески поощряя и поддер­живая их благотворительную деятельность,⁷⁶ Нам кажется, что это был известный «пик» кризиса как в Константинополе, так тем более и в других городах: пик обнищания городского насе­ления, ослабления торговых связей из-за упадка «частного» торгового флота, дезорганизации торговли.^[349] Ирина, конечно, могла воспользоваться недовольством, но она уже не могла не принять мер по поддержанию константинопольской бедноты. Что дело обстояло именно так и что речь может идти не про­сто о «политике» Ирины, свидетельствует то, что эти же про­блемы вынуждены были решать ее преемники, которых никак

нельзя причислить к продолжателям ее политики, в частности прежде всего Никифора I,^[350] Это прежде всего меры по огра­ничению ростовщичества, фактически запрещение его и меры по стимулированию морской торговли путем принудительного кредитования морских купцов государством.^[351] Вряд ли в этом следует видеть попытку государства как поживиться за счет купечества, навязав ему принудительные кредиты, так и уве­личить доходы казначейства, вытеснив «частных» кредиторов и создав «государственного».^[352] Мы склонны видеть в этом при­нудительную попытку стимулировать развитие честной торгов­ли, поскольку «естественной» базы для этого не было.^[353]

Уже М. Я. Сюзюмов показал, что основной целью иконо­борческой политики была не секуляризация франкского типа, имевшая целью наделение военно-служилого сословия и его верхушки землей. Государство в VII—VIII вв. более всего нуж­далось в средствах, доходах на содержание армии, строитель­ство крепостей и развитие государственных производств.⁸⁴ Со­гласно исследованию Лунгиса, для VII в. можно в лучшем слу­чае говорить лишь о начале зарождения фемной верхушки как слоя «новой аристократии» раннефеодальной Византии. И для этого времени, и для значительной части VIII в., когда, по Лун- гису, эта «новая» аристократия стала складываться как особый слой господствующего класса, очень сомнительна его сколько- нибудь широкая тяга к приобретению земельных имуществ городских землевладельцев, церкви, поселению именно в го­роде. Создается впечатление, что в условиях углублявшегося упадка городов государство, столкнувшись с растущей неспо­собностью прежней городской организации обеспечить выполне­ние небходимых работ, встало на путь более широкого привле­чения ремесленников к работе по государственным заказам.⁸⁵ Вероятно, эта система получает достаточно широкое рас­пространение в VIII в. В провинциях умножается число госу­дарственных хозяйств, находившихся в ведении императорских чиновников-василиков, хозяйств, не обязательно расположенных в городе, имевших своих ремесленников.⁸⁵ С распространением таврину прийти к выводу о том, что в это время ординарный священник жил, как зажиточный селянин, а епископ — как средний горожанин (Л и- таврин Г, Г. Как жили византийцы. М., 1974, с. 75). В IX в. большая часть духовенства жила на скромные церковные доходы и «могущественны­ми», «динатамн» клирики становятся только в X в. (Литаврин Г. Г. Византийское общество... с. 196), Таким образом, нельзя признать непра­вильным вывод о том, что в IX в. рядовой византийский город остался во­обще без сколько-нибудь значительной прослойки собственных, городских богатых землевладельцев (Abraliamse D. The Lives of Saints, p. 208). Мероприятия .Никифора можно таким образом рассматривать как первый шаг в стимулировании обмена и торговли еще не в империи вообще, а толь­ко морской, в связи с задачами поддержания снабжения Константинополя и крупных приморских городов. Они таким образом, еще не отражали «сдвигов во внутренней сухопутной торговле и обмене».

^м Уже в середине VIII в, (Theoph. Chron., I, р. 429, 22—25) госу­дарство і ривлекайт на строительные работы в Константинополе мастеров, а не «чернорабочих» ^fawpa