К ПОСТАНОВКЕ ВОПРОСА

На первый взгляд может показаться, какое отношение имеет рассматриваемая тема к проблеме «город и государство в ран­неклассовых обществах»? Византийское общество, одно из наиболее преемственных от античного, пережило лишь доста­точно сложную и длительную эпоху перехода от одного разви­того классового общества — античного к другому — феодаль­ному.

Дело не только в том, что византийский материал, может быть, представляет определенный сравнительный интерес для уяснения содержания понятий «город» и «государство» для «пе­реходной» к феодальной, раннефеодальной эпохи и некоторых черт, специфически характерных для города и государства это­го времени. В предыдущих разделах было рассмотрено станов­ление н развитие античного город а-государства. Генезис фео­дализма происходил на европейских территориях в разных условиях.^[132] В одних случаях мы имеем, так сказать, «бессинтез- ный вариант», т. е. процесс постепенной трасформации перво­бытного, раннеклассового общества в феодальное, в других — в результате того или иного синтеза элементов, складывавшихся в процессе разложения античного общества и первобытнообщин­ных отношений завоевавших территорию Римской империи племен, Византия, сохранившаяся при переходе от античности к феодализму как государство и общество, относится к послед­нему типу с преобладанием влияния античного наследия. То, что отдельные европейские общества пришли от первобытности к феодализму, минуя, так сказать, антично-рабовладель­ческую стадию развития, ставит вопрос о своеобразии для них «переходной» эпохи, которая отличалась от переходной к антич­

ности именно тем, что привела их к феодализму, а не антично­рабовладельческому строю.^[133] Вопрос, естественно, встает о том, что же было сходного и отличного в предшествующей антично­сти и началу генезиса феодализма фазах, С этой точки зрения византийский материал представляет несомненный интерес как дающий возможность в определенной степени выявить то об­щее, что было характерно для развития города и государства в «дофеодальных» обществах, эволюционировавших в сторону феодализма, как и то, что было отчетливо специфическим на­следием античной эпохи, наложившим свой отпечаток на этот процесс.

Проблема города и государства для Византии стоит по-осо- бому именно потому, что восточноримское общество (как и за- падпоримское), прошло многовековой и во многом «завершен­ный» путь антично-рабовладельческого развития-^[135] Исходно для него нет проблемы «раннего города», тех или иных типов «пред- городских» образований (для византинистов каждый ранневи­зантийский полис — город). Для них нет проблемы «полис —

город», как она, вероятно, может ставиться в отношении ран­него античного города. Развитая античная городская община была одновременно и городом в прямом социально-экономиче­ском значении этого слова, центром ремесла и торговли, бази- ронавшемся на общественном разделении труда?

Для ранневизантийского города, как разлагающегося ан­тичного полиса, естественно, с одной стороны, с особой остротой встает вопрос о степени взаимосвязи его городского бытия с его существованием как полиса.

Таким образом, признается, что часть городов, существовав­ших «только» как античные полисы, с упадком античного об­щества была обречена на исчезновение, угасание,а, следователь­но, определенный упадок городов и городской жизни был не­разрывно, имманентно связан с упадком и разложением антич­ного общества.^[139] С другой стороны, имеется в виду, что феодаль­ный город в большей степени рождался уже под влиянием не­посредственно новых экономических условий, в его существова­нии играло главную роль его становление и бытие как центра ремесла и торговли, товарного производства. Таким образом, для ряда областей (Италия, Византия, Испания, Южная Фран­ция) мы имеем вариант перерождения части античных городов- полисов в средневековые^[140] в процессе разложения их как антич­ных полисов и постепенного конституирования их как средне­вековых, где'торгово-ремесленная функция начинает обретать решающее значение (соответственно речь идет о способствовав­ших или не способствовавших тому условиях).

Для Византии, с ее большей, чем где бы то ни было преем­ственностью развития {до сохранения византийского государ­ства как такового включительно), эта проблема становится осо­бенно существенной. В настоящее время весьма дискуссионной является проблема масштабов сохранения городов от антично­сти в раннефеодальной Византии.

В советской историографии проблема «сохранения» визан­тийского города при переходе от античности к феодализму наи­более детально теоретически была разработана М. Я. Сюзюмо-

вым.¹⁴ Суть его концепции сводилась к следующему: в достиг­шем высокого уровня развития товарно-денежных отношений обществе, каким было античное и ранневизантийское (где по­лис был достаточно развитым центром ремесла и торговли, то­варного производства), упадок и разложение античного полиса не обязательно должны были повлечь за собой упадок города в силу определенной самостоятельности существования и раз­вития товарного производства.

В какой-то мере этот вывод как будто находит себе под­тверждение и в трудах современных историков-арабистов. По выводам О. Г Большакова, едва ли не все ранневизантийские города, оказавшиеся на территории халифата, сохранились и со­хранили численность своего населения под арабским владыче­ством.^|й- Автор последнего исследования ставит вопрос о пря­мой преемственности в экономическом развитии от ранневи­зантийского города к арабскому. Процветание арабского города а раннесредневековую эпоху достаточно контрастно отли­чает арабское «городское» общество этого времени от европей­ского. Тем самым создается впечатление, что и судьбы ранне­

византийского города на сохранившихся за Византией терри­ториях в принципе могли быть такими же, как и в Халифате, если бы не воздействие «внешних факторов».

Однако сложность современной ситуации заключается,- в том, что все большее количество накапливающегося матери­ала, преимущественно археологического, побуждает значитель­ную часть исследователей признать высокую степень фактиче-_ скбго упадка городов и городской жизни в Византии VII-•- IX вв. массовую «смерть» большинства ранневизантийских го- родов в VII в.^[156] В этих условиях, естественно, возникает во­прос—только ли внешние обстоятельства повинны в этом, не заслуживает ли в этой связи более тщательного изучения са­ма внутренняя эволюция ранневизантийского города IV—VI вв, п, так сказать, ее собственные итоги.

Прежние представления о степени сохранения византийско-. го города не очень увязываются с новыми данными, как и их обоснования. Большая преемственность в развитии византий­ского общества, как и сохранение достаточно сильной визан­тийской государственности, всегда давала основание объяснять именно этим и сохранение в Византии большего числа городов, чем где бы то ни было в Европе. Причем огромное значение придавалось сохранению государства и его роли в поддержании городов.^[157] Еще византинистика конца XIX — начала XX в. счи­тала сильную централизованную византийскую государствен­ность едва ли не главным спасителем города. По широко рас­пространенному убеждению с упадком античного полиса госу­дарство «взяло на себя» заботу о городах, которые благодаря этому и сохранению их роли как центров уже государственного управления и религиозных центров (епархиальных) не претер­пели существенного упадка.^[158] В большей или меньшей степени оно стало достаточно традиционным. Поэтому новый материал вновь ставит и для Византии вопрос о роли государства и церк­ви в развитии города, взаимосвязи их эволюции, тем более, что на западноевропейском материале уже признаны значительным преувеличением традиционные представления о церкви как ед­ва ли не главной спасительнице городов в эпоху раннего сред­

невековья, при переходе от античности к феодализму.^[159] Роль западноевропейской варварской государственности, естествен­но, была достаточно отличной от роли византийской,^[160][161] но тем более на фоне первой византийская заслуживает более тща­тельного изучения сходства и отличий в ее раннефеодальной специфике.

В этой связи следует обратить внимание на возможности сопоставления византийского раннесредневекового материала с итальянским, тем более, что в изучении развития итальянско­го города именно этого времени в последние десятилетия был достигнут значительный прогресс, делающий такое сопоставле­ние достаточно целесообразным,

Если признавать массовое сохранение городов в Византии VII—IX вв., то становится не совсем понятным, почему их эко­номический потенциал не сыграл своей роли в дальнейшем раз­витии ее города. К- Маркс не только подчеркивал «исключи­тельное развитие городов» в Италии в средние века, но и од­новременно отмечал, что они сохранились «по большей части еще от римской эпохи».^[162] Обычно то, что итальянские города в своем развитии довольно быстро обогнали византийские, объ­ясняют неблагоприятной политикой византийской государствен­ности, ставшей на определенном этапе сдерживать возможности развития ремесла и торговли, города в целом.^[163] Нет никаких оснований отрицать значение этого бесспорно установлен­ного факта, но материал об упадке византийских городов в VII—IX вв., волей-неволей, ставит вопрос, а не преувеличи­вается ли роль государства в сохранении городов в эту эпоху? Ведь теоретическим основанием подобного убеждения являются прежде всего представления о безусловной экономическо-фис- кальной заинтересованности государства в их сохранении и представления о том, что в целом в условиях сильных терри­ториальных государств оказывается более гарантированной и охраняемой торгово-ремесленная деятельность, а следова­тельно, и существование города. На итальянском материале невольно возникает вопрос; а всегда ли так плох территори­альный партикуляризм, на определенных этапах, для городско­го развития и, соответственно, почему именно крупная терри­ториальная централизованная государственность является охра­

нителем их существования?^[164] Если употреблять достаточно ус­ловный при сравнении с Халифатом термин «страна городов» к Византии, то не относится ли он в большей степени к Ита­лии, которая была областью с не меньшим в раннее средневе­ковье числом городов, чем Византия? Считают, что на терри­тории Италии сохранилось от времен античности до 300 горо­дов, а на территории Византии — несколько десятков. Мы не ставим вопроса о том, что последняя не была более «городской страной» чем остальные страны Европы. Но в свете нового материала невольно напрашивается вопрос: а всегда ли у нас есть основания ремесленно-торговый потенциал страны столь непосредственно связывать именно с городом и его ролью? Мы уже не говорим о проблеме городской общины как тако­вой, как о форме, ее собственной роли в сохранении города. Таким образом, возникает тема городской общины, бесспор­но чрезвычайно актуальная именно для обществ, наиболее пре­емственных от античности. Мы далеко не убеждены, что все раннесредневековые городские общины Италии на всех эта­пах своей эволюции были действительно городами, но вопрос о роли городской общины не только как фактора сохранения го­рода, а даже его возрождения из реально «негородского» бы­тия нам представляется чрезвычайно существенным и для Ви­зантии (именно с точки зрения условий зарождения и станов­ления феодального города).^[165]®

Таким образом, отчетливо вырисовывается, все более разде­ляемые конкретным материалом три этапа развития византий­ского города, каждый из которых заслуживает особого рас­смотрения: IV—VI вв., VII — середина IX и X—XI — эпоха ста­новления византийского феодального города.

В том, что касается первого, мы не в праве игнорировать значение антично-полисной основы существования города того времени. Еще в буржуазной историографии XIX в. сложилась устойчивая традиция оценивать развитие полиса не с точки зрения его реальной социально-экономической значимости в жизни общества, а с точки зрения степени подавления «му­ниципальных свобод», степени подчинения его государственной власти^[166] Поэтому переход к режиму домината, позднеантичной неограниченной монархии нередко рассматривался и рассмат­

ривается как окончательный крах всех полисных структур. На­чало нового средневекового города нередко возводят к III в. видя его явные черты приближения к средневековому в обне­сении его стенами (отрыв полиса от его территории — хоры), в усилении роли епископа в муниципальной жизни, которое как будто дает реальное начало его раннесредневековому господ­ству в городе и городском управлении.^[167] Окончательные черты упадка античного муниципального самоуправления ви­дят и в привлечении к управлению городскими делами богдтых крупных собственников, которое рассматривается как своего рода принудительная мера правительства, не говоря уже об усилении прямого государственного управления городами. Еще Дж. Б. Бьюри рассматривал остатки античного муници­пального самоуправления как «простой придаток» позднерим­ского государственно-бюрократического аппарата.^[168]

Между тем новейшие исследования все больше показывают односторонность и ограниченность такого подхода. После вы­хода империи из кризиса III в. обнаружены явные черты ожив­ления муниципальной жизни, строительства, общественной ак­тивности, в целом известного «возрождения».^[169] Исследователи, изучавшие жизнь позднеантичного полиса этого времени «из­нутри», в его реальном социальном функционировании приходят к выводу, что н «в период Поздней Римской империи муници­пий все еще составлял основу общества, управления и культу­ры».^[170][171] В советской историографии уже критиковались тенденции чрезмерного противопоставления городу и муниципальной ор­ганизации позднеримского магнатства, преждевременное соци­альное «приближение» его к раннефеодальному магнатству, как и степень «разрыва» его с рабовладением по сравнению с му­ниципальными собственниками.³¹ Роль магнатства и церкви иногда оценивается исключительно как разрушающая всю ста­рую систему полисных отношений и связей, а политика госу­дарства, также как направленная в значительной степени на изживание старых полисных форм, последовательное вытесне-

пне, замещение остатков античного самоуправления прямым государственно-бюрократическим управлением.

Подобный подход нам представляется несколько упрощен­ным и недостаточно обоснованно поляризующим социальные силы прошедшего многовековый путь развития античного об­щества, У нас есть все основания рассматривать его в сово­купности системных связей, как разлагающуюся, но систему, в которой полис занимал свое и достаточно фундаментальное место. Для каждой системы, писал К. Маркс, характерно «ее развитие в направлении целостности» и стремление «подчинить себе все элементы общества».^[172] В. И. Кузищин в статье «По­нятие общественно-экономической формации и периодизация истории рабовладельческого общества», на наш взгляд, очень убедительно рассматривал и последнюю фазу его развития как особую системную целостность, придя к выводу о том, что и «в последней стадии проявляется жизнеспособность систе­мы». Исходя из принципов системного подхода к позднеантич­ному обществу, мы не можем рассматривать режим домината как некую абстрактную неограниченную бюрократическую мо­нархию, как ее нередко представляют, имевшую тенденцию к полной бюрократизации и превращению в автократию, деспо­тию.^[173] Он был органичным порождением всего предшествую­щего развития античного общества, начавшегося с античного города-государства, который и в системе римского государства продолжал оставаться основной структурной, общественно-по­литической ячейкой и единицей последнего.^[174] Позднеримская им­перия сложилась на определенной стадии разложения антично­го общества, в том числе и полиса, но она сама выросла из старых полисных структур и не была их полной и прямой за­меной (что впервые .реализовалось уже в средневековье), а не­обходимой надстройкой над ними, созданной в том числе и для их защиты. В монографии И. Ш. Шифмана, посвященной си­рийским городам эпохи принципата, было исключительно удач­но показано органичное взаимодействие в его рамках полисной и государственно-административной структур, степень «разде­ленности» власти и функций.^[175][176] По выводам Ж. Дагрона, Ви­зантийская империя и в V в. еще жила как империя, состояв­шая из полисов, как их объединение, особенно в сфере обще­ственно-политической жизни?⁹ Как бы мы ни оценивали те или

иные, иногда противоречивые конкретные действия и меры го­сударственной власти эпохи домината, исходным и принципи­альным выражением ее установок было прикрепление каждого к его положению и функциям, а следовательно, стремление за­консервировать, сохранить, теперь уже более принудительны­ми мерами, существующую систему, общественных отношений, в том числе и положение полиса/⁰ В этом смысле мы можем рассматривать ее как безусловно консервативную, охранитель­ную. Следовательно, для рассматриваемой нами эпохи речь мо­жет идти не столько о «саморазвитии», вернее упадке полиса, а о процессе, протекавшем в условиях существования опреде­ленной системы, имевшей свои, безусловно, несколько отличные от предшествующих, принципиальные, но достаточно единые ориентации и установки в отношении полиса, которые никак нельзя сбрасывать со счетов при рассмотрении его судеб и ито­гов развития.

С этой точки зрения не всякое новое было просто средством и орудием разрушения старого. В уже упомянутом отрывке К. Маркс писал о тенденции системы к созданию недостаю­щих ей органов.'¹¹ Стены вокруг античного города строились все-таки для его защиты, продления его существования, а не для приближения его к средневековому.

Вряд ли приходится возражать против следующей характе­ристики античного полиса как города: «В античном полисе с наибольшей очевидностью выражалась социально-экономиче­ская функция города как центра, собирающего и распоряжа­ющегося, прибавочным продуктом подчиненной ему округи. Пра­во собственности на этот продукт выражалось в самой непо­средственной форме: город в лице отдельных его граждан вла­дел всеми или подавляющей частью земель зависимого от него района. Быть гражданином значило в принципе быть землевла­дельцем, выполняющим за счет ренты свои обязанности перед самоуправляющимся коллективом сограждан, членом которого он являлся».'¹² Конечно, античный город в процессе своего упад­ка утратил значительную, если не большую часть принадле­жавших или контролировавшихся им земель.^{[177][178][179][180]} Но существен­ным наследием этого прошлого были налаженные экономиче­ские связи с округой, вплоть до поддерживавшейся им разви­той сети муниципальных дорог, его упроченное многими сто­летиями реальное положение центра товарного производства с развитой ремесленной и торговой деятельностью и также упрочившим за эти столетия свое положение центра обществен-

но-политической жизни н культуры. Это было и его наследием, и живыми традициями, которые поддерживали сохранение зна­чения полиса даже при неблагоприятных для его будущего об­стоятельствах.

Исследователи уже обращали внимание как на общие тен­денции развития позднеантичного полиса, так и на те отличия, которые были характерны для этого процесса на Западе и Во­стоке Римской империи, и, так же как и другие, обусловили определенную разность переживания ими последней стадии античной эпохи, приведшей к разделению Римской империи и образованию, «отделению» Византии, по-своему пережившей конец античной эпохи.

Сопоставляя развитие городов на Западе и Востоке, они, как правило, справедливо подчеркивают более быстрый и более глубокий упадок городов на территории первого.^[181] Последний связывается как с более глубоким кризисом рабовладения, обусловленным большей реальной и производственной' значи­мостью рабства и интенсйвным развитием крупной независи­мой земельной собственности, сопровождавшимся ускоренным упадком муниципального землевладения, сословия куриалов — муниципальной аристократии, большей аграризацией и натура­лизацией хозяйства. Вся сумма условий на Западе стимулиро­вала формирование крупных поместий, в которых более ин­тенсивно развивалось поместное ремесло, в свою очередь, уско­ряя экономический упадок города.^[182]

Для Византии обычно рисуют более оптимистичную карти­ну. Считается, что именно более благополучный экономически город ослабил для нее глубину переживавшегося обществом кризиса, позволил продлить сохранение позднеантичных отно­шений.^[183] В этом, несомненно, есть очень большая доля исти­ны. Однако нередко это благополучие ранневизантийского го­рода связывается с положением и значением Византии на путях международной торговли, ролью ее производства для приходившей в упадок Западной Римской империи. Эти фак­торы, бесспорно, имели значение, но, вероятно, не столь круп­ное и решающее, какое им придавали раньше (а отчасти еще и теперь). Как было подсчитано, в общем балансе доходов на долю ремесла и торговли приходилось вряд ли более 5%, а на доходы от аграрных занятий, сферы аграрного производства,—

соответственно 95%.^[184][185] Таким образом, состояние ремесла и тор­говли не столь решительно определяло судьбы города, степень его благополучия. Поэтому основу последнего следует прежде всего искать в аграрных отношениях и базирующихся на них условиях существования города, В отношении роли внешней торговли это было еще раз продемонстрировано исследова­ниями последних лет, которые позволили прийти к выводу, что даже для эпохи расцвета арабской международной торговли, которой в немалой степени объяснялось процветание городов Халифата, «внешняя торговля не имела для Ближнего Востока такого значения, какое ей иногда приписывают. Доходы от транзитной торговли необходимы были для покрытия пассив­ного торгового баланса с другими странами»,⁴⁶ а «торгово-ре­месленное население ближневосточных городов в основном жило за счет перераспределения прибавочного продукта земле­делия».^[186] Все это, при всем значении Константинополя и Визан­тии как «золотого моста» между Востоком и Западом, не дает оснований для преувеличения роли внешней торговли в разви­тии городов Византии. Их состояние и благополучие прочно ба­зировалось на внутренних связях и ими и определялось, а по­тому именно им и должно быть уделено первоочередное вни­мание.

11. ГОРОД И ГОСУДАРСТВО В РАННЕЙ ВИЗАНТИИ (IV-V1 вв.)

Общепринято мнение, что город в ранней Византин значи­тельно более медленно приходил в упадок. Представление об общем «расцвете», «процветании» ее городов в это время труд­но доказуемо. О процветании, вероятно, можно говорить, лишь сравнивая ранневизантийский город с западным. Известная ил­люзия его, очевидно, создается тем, что крупные города в IV— V вв., действительно, переживали определенный подъем, чего нельзя сказать о малых.¹ Основа этого подъема была общей как для Византин, так и для областей Запада. Он был след­ствием роста крупной земельной собственности и сответственно концентрации знати в крупных городах, усиливавшейся бюро­кратизации, поднимавшей значение крупных городов как цент­ров регионального управления и обороны, религиозных. Но нередко забывают, что этот подъем в значительной степени происходил и за счет упадка малых полисов, по мере обедне­ния поддерживавшей их благополучие муниципальной аристо­

кратки и переселения более богатых собственников, как и ча­сти остававшегося без занятий торгово-ремесленного насе­ления, в более крупные. Таким образом, процесс постепенного упадка и аграризации малых полисов происходил, он засвиде­тельствован данными самого разного рода источников?

Выше мы уже отмечали, что в отношении более высокой степени благополучия ранневизантийских городов нельзя пере­оценивать роль внешней торговли и производства на внешний рынок и, может быть, даже какой-то мере и внутренней. Еще в своей докторской диссертации И. Ф. Фихман убедительно- показал, что даже такой «средний» город, как Оксиринх, был типичным полисом, центром своей аграрной округи, и произ­водство «на вывоз» было ничтожно.^[187][188] Новейшие исследования о развитии городов римской Испании свидетельствуют о том, что их экономический подъем в I—III в. был связан с ростом потребления внутри самого полиса, его населения, и основная масса производившегося не выходила за пределы провинции, а экспорт был очень невелик.^[189] Таким образом, основу устойчи­вости рядового позднеантичного полиса как города надо искать прежде всего в его связях с округой и в роли самой городской общины.

Исследователи уже отмечали те факторы, которые способ­ствовали большей экономической устойчивости малого города ранней Византии, ее самой. К их числу они относят меньшую распространенность рабства, преобладание более мягких форм колонатной зависимости, наличие значительной массы мелких сельских земельных собственников—крестьян, что в целом обеспечивало в эпоху разложения античного общества более устойчивые связи округи с городом, поддерживавшие ремесло и торговлю последнего, а соответственно и размеры городского населення, бывшего потребителем весьма существенной части производимой в округе сельскохозяйственной продукции.^[190] Во­прос во многом заключается в том, в каком направлении эво­люционировали эти.связи и какую роль в жизни города играли именно полисные их элементы. Только в результате изучения этого вопроса и можно будет выяснить, какие условия с раз­ложением античных отношений создавались для массового со­хранения городов как таковых, не их упадка, а внутренней «феодализации». По сути дела, речь идет о том, способство­вали ли особенности, присущие ранневизантийскому обществу, которые более, чем на Западе, поддерживали экономическое

значение города, разрушению или консервации его полисных основ.^[191]

И для оценки последующего развития византийского горо­да, и для понимания реальной значимости рассматриваемых проблем следует, хотя бы в общей форме, представить роль и значение города и полиса к началу ранневизантийской эпо­хи.^[192] По подсчетам исследователей, на территории ранней Ви­зантии было до 1 тыс. городов. Можно составить и представ­ление об общей численности их населения. Город до 5 тыс. жи­телей считался малым, до 10—20 — средним, выше — крупным, большим ( pe-pxMiroXt;). В империи было несколько городов- «стотысячников», а население крупнейших достигало: Александ­рии 250—300 тыс., Антиохии — 200—250, Константинополя в конце IV в.— 150 тыс. Даже если взять для всей империи среднюю цифру в 5 тыс., то для 1 тыс. городов мы имеем не ме­нее 5 млн. городского населения, что в общем подтверждает принятые расчеты, т. е. в античности в городах жило до 1/4, если не более, всего населения. С теми или иными колебания­ми они в этом смысле соответствуют общим подсчетам числен­ности населения ранней Византии — до 20—25 млн. человек.

Общепринятым является н мнение, что в Византии к IV в. крупная земельная собственность была значительно слабее, чем на Западе, что, естественно, предполагало большее значение и реальный объем и удельный вес средней — муниципальной — земельной собственности, как и мелкой. Одну из важнейших причин замедленности роста крупного частного и мощи сред­него муниципального землевладения на Востоке видят в том, что исторически большая часть обрабатываемых площадей восточных провинций была покрыта территориями полисов, по­чти вплотную примыкавших друг к другу (только на террито­рии Малой Азии было до 300 полисов). Может быть, резуль­татом этого и было то, что ранневизантийские крупные зем­левладельцы по размерам своих владений редко могли сопер­ничать с западноримскими сенаторами. Как установил Ж- Даг- рон, они более приближались к размерам владений богатых куриалов Востока, чем сенаторов Запада.^[193] Все это в целом

также говорит о мощи куриального, муниципального землевла­дения к началу ранневизантийской эпохи.

В восточных куриях было нередко более 100 (стандартных для западных курий) куриалов (в Антиохии — 600). Но даже если взять минимальную цифру, то для 1 тыс. городов мы имеем 100 тыс. куриалов, а вместе с их семьями не менее 0,5 млн. представителей сословия. Сенаторов было до 2 тыс. что соответственно дает в целом 10 тыс., т, е. на одного круп­ного землейладельца-сенатора приходилось до 50 средних — куриалов. При том, что «дом» последних в городе, включая семью, рабов, других домочадцев и челядь, обычно составлял до 15—20 человек, то для малого города мы имеем до 1,5 тыс. его жителей, непосредственно связанных с куриальной верхуш­кой. Если к этому прибавить муниципальных служащих, арен­даторов и держателей городских имуществ, то получится, что едва ли не половина населения города находилась в прямой за­висимости от курин и сословия куриалов. Не случайно иссле­дователи приходят к выводу, что до IV в, власть последних во внутренней жизни города была прямо-таки олигархической.^[194]Хотя благополучие сословия было достаточно сильно подорва­но к IV в., и государство, так же как и остальное свободное население, прикрепило куриалов к «своим занятиям», оно про­должало оставаться достаточно мощным, и, может-быть, при известной слабости крупного землевладения и многочисленно­сти мелкого свободного населения сплоченность многочислен­ной муниципальной аристократии вокруг центральной власти сыграла немалую роль в том, что ранняя Византия продолжала иметь сильную государственность.

Разумеется, в IV—V вв. происходил достаточно интенсив­ный процесс обеднения сословия. Но в последнее время иссле­дователи придают все большее значение тому обстоятельству, что почти до конца IV в. не было сколько-нибудь существенно ограничено отчуждение куриальных имуществ (CTh XII, 3, 1—386). Сословие не просто беднело в целом, но в IV—V вв. внутренне расслаивалось, и наряду с обеднением одних все большая часть их имуществ концентрировалась в руках бога­той куриальной верхушки — principales, роль которой в IV— V вв. в жизни города и управлении муниципальными делами возрастала.^[195] По свидетельству Иоанна Лида, в конце V —

начале VI в. курии «еще управляли» городскими делами (De magistratibus, III, 17). Еще при Юстиниане куриалы пополняли сенаторское сословие. Именно на это время приходится процесс окончательного ускорения упадка сословия ку­риалов (Юстиниан перекрыл все возможные пути выхода из него).

Однако проблема ранневизантийского города как умираю­щего античного полиса — это не только проблема благополу­чия муниципальной аристократии. Это одновременно и пробле­ма эволюции античной городской собственности — коллективной собственности города.^[196] Мы уже имели возможность рассмат­ривать этот вопрос.^[197] У большинства городов она и в IV в, была еще очень значительна. Пример египетских городов, на наш взгляд, не очень показателен для империи в целом, по­скольку муниципализация Египта была осуществлена на рубе­же IV в. Города других областей обладали крупной собствен­ностью, формировавшейся на протяжении столетий. По подсче­там, 1/7 огромной территории Антиохии принадлежала горо­ду.^[198] Таким образом, его доходы от эксплуатации собственных земельных имуществ были и в IV в. очень значительны. Они постепенно сокращались, но возможности их отчуждения были Ограничены. Обычно уделяют внимание преимущественно этой собственности и в связи с этим придают большое значение кон­фискациям части городских земель императорской властью в IV в. Однако остается вопрос, в какой мере эти земли и до­ходы с них были «потеряны» для города. Известно, что часть податей с них (1/3 по-прежнему шла на удовлетворение его нужд. Мы не знаем, собирались ли они в специальную муници­пальную кассу, находившуюся под контролем чиновной адми­нистрации, но доходами с собственной, «частной», земли и иму­ществ города курии распоряжались самостоятельно.^[199] Трудно судить, в какой мере в дальнейшем сохранился этот фонд го­сударственных земель, с которых доходы шли городу, но у нас нет оснований подозревать, что он должен был в течение IV— VI вв. очень резко сократиться. И в VI в. упоминаются бога­тые собственники, которые со своих земель платят определен­ные платежи на городские нужды.^[200] Все это дает основания ду­мать, что исследователи, которые говорят о полном разложении «земельной» основы античного полиса к моменту арабского за­воевания, может быть не совсем учитывают роли этой, фор­мально, и государственной собственности (однако предназна­

ченной обеспечивать потребности городов),^[201] которая может рассматриваться как своего рода трансформированная преж­няя прямая собственность античного города. Город в какой-то мере оказался «на содержании» у государства, но права на поступления с этих имуществ он сохранял; Возможно, что это было продолжением античной традиции, и арабское владыче­ство, действительно, окончательно подорвало прежнюю, веро­ятно, очень значительно сократившуюся, античную земельную основу полиса не только потому, что он потерял остатки своих собственных земель, но и платежи, шедшие на его нужды от земельных собственников округи. Нам кажется, что не только прямые экономические и политические интересы связывали крупных земельных собственников с городом, но и подобные многообразные и не всегда четко уловимые связи с ним через собственность или владение обязанными ему определенными платежами имуществами.^[202] На несколько иной основе, но они, таким образом, поддерживали существование городской общины. В этом смысле, так сказать, «независимость» части крупных собственников от общины, ее муниципальных нужд, по-ви- димому, была ограниченной, что, помимо интереса к участию в городских делах, и отличало крупных собственников этой эпохи от действительно независимых землевладельцев последующей.

Внутригородская собственность городской оЬщины (а ра­нее ей принадлежала очень значительная часть его террито­рии, все общественные сооружения, улицы и площади, немалое количество различных доходных построек, собственных ма­стерских города) также постепенно, но, вероятно, более мед­ленно переходила в частную собственность, продавалась горо­дом.^[203] Часть, из них была в IV в. также конфискована госу­дарством. Но у нас нет достаточных оснований полагать, что к моменту арабских завоеваний этот процесс достиг большой степени завершенности. Вероятно, не менее 1/4 его площади было собственностью города. Историки-арабисты также видят момент «приближения» ранневизантийского города к арабско­му и известного его экономического благополучия в том, что в нем в IV—VI вв, увеличивается число мест торговли, рын­

ков — «базаров».^[204] Как мы увидим ниже, причины этого были, видимо, иные, чем в мусульманском городе. В последнем все связанные с торговлей сооружения, как и многие другие, быв­шие ранее общественными (бани, фонтаны, портики и т. д.), стали частной собственностью отдельных лиц, В отношении ранневизантийского города у нас нет оснований подозревать, что их строительство в IV—VI вв. осуществлялось преимущест­венно частными собственниками как частная собственность. До­статочное количество материалов показывает, что их строили сами города, государственная администрация — император­ская власть строила «для города» и, таким образом, они продолжали оставаться его общественной собственностью. В связи с этим нам представляется, что арабское завоевание, в конечном счете передавшее большую часть этой прежней об* щественной собственности города в руки частных лиц, очень серьезно и окончательно подорвало достаточно еще мощную внутригородскую основу античного города, основу существо­вания городской общины. Все это побуждает нас считать, что арабы не просто унаследовали уже до конца разложившийся античный полис ранней Византии, как считает О. Г. Больша­ков, и соответственно не внесли в экономическую жизнь города никаких существенных изменений, а признать очень важную роль арабского завоевания в сокрушении, пускай, уже предель­но ослабленных, но достаточно реальных основ античного по­лиса и существования города как еще античной по своему ха­рактеру городской общины.

Важен не просто сам факт собственности, но и значение до­ходов от нее, как и прав общины на взыскание определенных поборов (1/3—-от торговых поборов в городе и других, осу­ществлявшихся на основе собственных прав города — ius civita- tis). С этой точки зрения достаточно высокая экономическая активность в нем также поддерживала и существование муни­ципальной организации, пополняла ее доходы. Рассматривая основы образования позднеримских принудительных корпора­ций и коллегий, совершенно справедливо делают акцент на фискальных интересах государства.^[205] Однако не следует забы­вать о том, что, разумеется, негосударственные корпорации были обязаны определенными платежами и повинностями го­роду и в этом отношении находились в подчинении у куриалов. Одни из них, например, отвечали за ремонт и установку колонн общественных зданий, другие — за состояние и ремонт систем водоснабжения и канализации, содержатели трактиров должны были поддерживать неимущих.^[206] Таким образом, к участию в деятельности по поддержанию города была привлечена зна­чительная часть населения, и чем более благополучной и мно­

гочисленной она была, тем меньшее бремя ложилось на сосло­вие куриалов и муниципальную собственность.

Именно в _г этом плане мы можем оценивать также и гот факт, что в сельской округе ранневизантийского города сохра­нялось значительно больше мелких земельных собственников, свободных крестьянских общин, чем на Западе. Все их земли, как и земли самих куриалов и мелких городских землевладель­цев, входили в состав территории, подвластной куриям. На них они осуществляли управление, сбор податей, полицейские функции. Сам факт существования этого многочисленного сво­бодного сельского населения, целых сельских общин, прошед­ших к тому же многовековой путь развития на полисных зем­лях,^[207] под властью муниципальной организации города играл важную роль в целом ряде аспектов, в том числе и как один из важных источников поддержания благополучия и самого со­словия куриалов за счет их ограбления, а в целом — и значе­ния муниципальной организации как сложившегося и необхо-, димого инструмента эксплуатации и управления. Эта специфи­ка сельской округи ранневизантийского города, как и перечис­ленные выше, создавала определенные условия для большей внутренней устойчивости муниципальной организации по срав­нению с западным муниципием.

В поддержании мелких ранневизантийских городов, конеч­но, благополуние сословия куриалов играло очень существен­ную роль. Оно было и важным потребителем на городском рын­ке, возможно, во многом поддерживая и городской уровень производства, наличие ремесленников более «городских» спе­циальностей. Но на упадке малого города, безусловно, сказа­лась прежде всего эволюция аграрных отношений. Помимо того, что упадок куриального землевладения сокращал их по­купки для нужд собственных имений, сокращение мелкой зе­мельной собственности и эволюция колоната, на наш взгляд, определенным образом влияли на судьбы малого города. Нет сомнений, что в условиях ранней Византии рост крупной зе­мельной собственности приводил не столько к образованию крупных замкнутых поместных хозяйств, типа западных, сколь­ко (с исчезновением массы средних вилл) к распространению деревни рабов и колонов как основного типа поселения на зем­лях крупного землевладельца. Ухудшение положения колонов со второй половины V в., превращение их в более жестко эксп­луатируемых адскриптициев, как и сокращение числа мелких деревенских собственников, — все это приводило к сужению их возможностей как потребителей па городском рынке, создава­ло условия не просто для оживления хозяйственной жизни де­ревни, заметного в V в., но и'для развития деревенского ремес- ла, междеревенского обмена.^[208]

Иначе трудно объяснить факт явного обеднения массы го­родских ремесленников к концу V в., обусловивший их возра­ставший приток в крупные города, а также такую, явно вы­нужденную масштабами общего изменения положения торгово­ремесленного населения меру, как отмену в это время основ­ной подати с торгово-ремесленного населения — хрисаргнра (498). На наш взгляд, вызванное обеднением сословия куриа­лов и свободных собственников города и округи, самой город­ской общины, свертывание их ремесла и торговли в целом и обусловило упадок малых городов уже в конце V — начале VI в., поставив многие из них на грань существования как го­родов.^[209]

В IV—V вв. в связи с ростом крупного землевладения, бю­рократизацией империи, сложением церковной организации ускорился рост крупных городов, столиц провинций. В них пе­реселялись ремесленники и торговцы из приходивших в упадок мелких центров, росла и богатела их торгово-ремесленная вер­хушка. Можно сказать, что до конца V в. большинство из них переживало бесспорный подъем^{[210][211][212]} (в середине VI в. макси­мальных размеров — 350 тыс. человек — достигает население Константинополя). Но конец V — начало VI в. знаменуются не только прекращением их роста, но и определенными кризисны­ми явлениями. Археологический материал свидетельствует о становящейся все более резкой имущественной поляризации их населения — исчезают многочисленные ранее кварталы соб­ственников среднего достатка, растут кварталы бедноты.^2Й Со­здается впечатление, что приток массы населения из мелких городов, как и обеднение их населения, стало создавать все более острую конкуренцию среди еще благоденствовавшего до того на подъеме крупных городов их" торгово-ремесленного населения. Об усиливавшейся пауперизации значительной его

части свидетельствуют многие данные VI в, законодательство Юстиниана.²⁷

В свете этого материала нам представляется, что та нара­стающая торговая активность, которая была характерна для жизни города того времени, имела определенное происхожде­ние и весьма специфический характер. Мы уже имели возмож­ность анализировать проблему снабжения города.^[213] На анти­охийском материале достаточно отчетливо видно, что до 80-х годов IV в. курия при стихийности мелкой торговли могла продуктами и средствами города и куриалов поддерживать оп­ределенную стабильность городского продовольственного рын­ка. События последующего времени показывают, что «матери­альный рычаг» такого регулирования ускользнул из их рук. Соответственно на этом- рынке возросла роль крупных соб­ственников и торговцев продовольствием (CTh IV, 63, 3—408/9— perniciosum urbibus mercimonium exercere prohibemus). Поэто­му растут роль и доходы не только той части торгово-ремес­ленных кругов, которые были связаны с производством и про­дажей предметов роскоши, но и всех причастных к снабжению городского населения. Отсюда и усиление прямого админист­ративного государственного вмешательства и регулирования, которое приходило на смену прежней внутренне устойчивой по­лисной системе.^[214] Проблема снабжения крупных городов стала важной государственной проблемой. Прежде «олигархическая власть» курий и куриалов опиралась на собственное реальное экономическое господство на юродском продовольственном рынке, в торговле сельскохозяйственными продуктами, и дея­тельность купечества в этой сфере была ими достаточно огра­ничена (до начала IV в. они выступали в качестве главных продавцов сельскохозяйственной продукции и даже ростовщи­ков). Торгово-купеческая верхушка города была во многом стеснена их ролью, и поэтому регулирование городом цен было реальным. В условиях IV в. она обретает большую независи­мость и самостоятельность от курий, расширяются источники ее обогащения за счет остального населения, а затем и самих куриалов. Обеднение массы городского населения привело ■в VI в, к небывалому расцвету ростовщичества. Таким обра­зом, то более приоритетное положение, которое приобретают городские торгово-купеческие круги в ранней Византии IV— VI вв. было во многом связано и с разрушением аграрной ос­новы античного полиса, превращавшей городскую общину в ре­альный регулятор — массой продукта — цен на городском рын­ке. В целом это была та тенденция, которая с распадом антич-

ного полиса и в мусульманском городе уже реализовалась в «свободе цен».^[215] В ранневизантийском же V—VI вв. внешне бурная торговая активность объяснялась уже не их экономиче­ским подъемом, а сокращением массы горожан — земельных собственников и умножением массы конкурирующего друг с дру­гом мелкого торгово-ремесленного населения, вынужденного по бедности жить постоянной ежедневной покупкой продуктов питания, питаться в дешевых харчевнях и на улицах (из-за от­сутствия собственного очага), с трудом сбывать свои изделия и товары, что и создавало видимость бурного развития торгов­ли. В целом это была нездоровая, но нарастающая торговая активность, которая была связана с ухудшающимся положе­нием всевозраставшей части населения города.

Именно с этим был связан и рост реального значения бога­той торгово-купеческой верхушки, которая и на социальной лестнице занимает положение особой группы, следовавшей не­посредственно за сословием куриалов.^[216][217] Уже материал Анти­охии IV в. показывает, что ей удалось воспользоваться нара­стающими противоречиями между куриями и массой торгово­ремесленного населения, корпорациями. По-видимому, это сыграло свою роль ив образовании знаменитых ранневизантий­ских партий.^[218] Мы можем проследить такую линию развития к их образованию в V в. (CTh. VIII, 7, 21—426) и разделению городского населения, ранее подчиненного в общественно-поли­тическом плане куриям, на две группы—партий, в одной из которых ведущую роль играла земельная знать, аристократия, в другой — торгово-купеческие верхи, опиравшиеся на значи­тельную часть торгово-ремесленного населения города. Таким образом, и борьба партий, как и их образование, была во мно­гом результатом упадка, распада античного полиса, всей си­стемы его внутренних социальных связей, ранее прочно под­чинявших социально-политическую жизнь населения города ку­риям. Нарастание этой борьбы в V—VI вв., таким образом, отражало развитие и углубление внутренних противоречий в приходившем в упадок, разлагавшемся античном полисе.

В то же время мы не можем не признать, что и ранневи­зантийскую знать привязывала к городу не только возможность получения денег от сбыта своей продукции, реализации денеж­ных поступлений от своих колонов, государственной службы. Известно, что и западноримское магнатство стремилось полу­чать часть поступлений от своих держателей в денежной фор­

ме, что, несомненно, в целом поддерживало обмен между горо­дом и деревней н, может быть, даже вынуждало сельское на­селение для уплаты платежей и налогов продавать на город­ском рынке свои продукты дешевле (т. е. мы опять-таки видим определенные элементы сохраняющейся «эксплуатация» сель­ского населения в пользу города). Мы можем говорить и о за­интересованности знати в приобретении куриальных и город­ских имуществ (в VI в, и аренде земель куриалов, покинув­ших курии), имущесъв подвластных городу собственников, возможности получать доходы от сдачи в аренду домов и по­мещений как факторе, побуждавшем к участию в городской жизни, как и желание заручиться поддержкой определенных групп населения в борьбе за свои интересы. Таким образом, многое, что привлекал^ крупных собственников к муниципаль­ной жизни и активности, было неразрывно связано с античным полисом, его наследием.^[219][220] Но мы не вправе игнорировать не только прямые интересы, но и традиции — действительное стремление знати к известному соучастию, полуучастию в го­родских делах и городской жизни в той мере, в какой это не влекло за собой наложение принудительных обязанностей, по­добных куриальным, и такое соучастие действительно имело место.

Нет оснований утверждать, что государство только прину­дительно привлекало знать к участию в муниципальных де­лах^[221]— практика, получавшая все более широкое распростра­нение с конца V в., в частности, привлечение к обязанностям обеспечения снабжения города, приобретения хлеба в случаях голода (ситоны), руководству теми или иными городскими ра­ботами или видами деятельности.^[222] На этой основе в конце V —начале VI в. фактически складывается своего рода «коми­тет», состоявший из богатейших собственников города — круп­ных землевладельцев и бывших чиновников высшего ранга, епископа, верхушки клира и куриалов—знати города (nobiles Civitatis), «Первенствующих» В НЄМ Собственников (mduTso&VTSC ), в какой-то мере стоявший над куриями,^[223]С одной стороны, возникновение «комитета» отражало установление реального господства в жизни города крупных местных землевладельцев,

с другой — их заинтересованность в использовании муниципаль­ной организации, городского населения в своих локальных ин­тересах. В принципе его существование никак не отменяло зна­чения конкретной, повседневной деятельности курий. Он, ско­рее, осуществлял руководство (SictzTjct;) наиболее важными сферами городской деятельности, а нередко — в чрезвычайных обстоятельствах. Нам кажется, что его возникновение было не столько следствием разрушения старых организационных форм полиса, сколько определенной и характерной именно для позд­ней античности стадии их упадка и разложения, известной над­стройкой над ними, что и позволяет нам говорить именно о позднеантичном самоуправлении, которое в такой форме до­живает и на Западе до первых веков его раннефеодальной ис­тории (до VII в.).

Нам думается, что это подтверждает и те основные оценки, которые даются роли епископа и клира, а отчасти и церкви в городе. Исследователи по-разному оценивают роль роста цер­ковной собственности и монастырей, умножения клира и осо­бенно монашества в судьбах ранневизантийского города — про­цесс, принявший в Византии несравнимые с Западом размеры и достигший своего апогея в VII в. На первый взгляд созда­ется впечатление, что церковь как бы «заместила» в экономи­ческой и общественной жизни города сословие куриалов, и, сле­довательно, нет причин говорить об экономическом упадке горо­дов. Однако усилившийся в V в, процесс перехода в клир и мо­нашество городского населения свидетельствует об изменении его положения и необходимости искать «спасения» в рядах ду­ховенства. Быстрый рост численности монашества был нераз­рывно связан с пауперизацией населения. Бурное развитие со второй половины V в. городских монастырей, ранее немного­численных, только подчеркивает размеры изменений, происходив­ших в жизни массы горожан. Их умножение непрерывно про^; должалось до середины VII в., отражая, на наш взгляд, про­цесс нараставшего обеднения населения городской общины,

В то же время у нас нет оснований столь уж неразрывно связывать с церковью ряд подведомственных ей учреждений в городе. Это прежде всего система благотворительных учреж­дений (зчяуєтвоїхм), которые на Западе были просто филиа­лами монастырей. В Византии в эту эпоху они получили мас­совое распространение в городе. Однако их скорее следует рас­сматривать как «городские», чем церковные. Создававшиеся за счет дарений и пожалований горожан, они не были собствен­ностью церкви и считались самостоятельным видом имуществ, лишь находившихся под контролем церкви. Их существование можно считать прямым продолжением традиций полисной бла­готворительности, проявления городского гражданского, пат­риотизма, пускай и в христианизированной форме, в отличие от последующего времени, когда благотворительная деятель-

йость станет в значительной степени «частной» функцией церк­ви и монастырей (в IV—VII вв. эти имущества были еще в до­статочной степени общегородскими, а не церковными).

В настоящее время все большее число исследователей от­ходит от взгляда на ранневизантийского епископа как на фор­мального «главу» городского самоуправления. Соответственно несколько меняется и оценка роли церкви как только разру­шителя античных полисных институтов. Как показал А. Холь- вег, положение епископа в городской общине определялось не только и не столько влиянием церкви в городе и ее «стремле­нием» непосредственно стать во главе городских дел.^[224] Для византийского общества позднеантичной эпохи не была харак­терна практика привлечения духовенства к выполнению прямых гражданско-административных функций, как это получило распространение в раннефеодальную эпоху.^[225] Реальная власть епископа в городе во многом базировалась на его положении и обязанностях дефенсора — защитника общины, который как таковой, как правило, выступал в критических ситуациях (и в них же и привлекался государством). Они не ведали постоян­но снабжением войск, выплатой им жалования, организацией обороны, не имели постоянного права ведения переговоров, и т. д., но в критических ситуациях они должны были вмеши­ваться в события и действовать по поручению даже нередко не государственных властей, а самой городской общины на основе своих функций дефенсора (в широком смысле), что и создавало иллюзию их огромной официальной гражданской власти. Для ранней Византии мы не можем не учитывать не­сколько особого и даже, может быть, несколько отличного по­ложення епископа и церкви в городской общине, во многом определявшегося реальным значением и прочностью самой гражданской общины. Мы уже не говорим о том, что в значи­тельной степени городские епископы рекрутировались из го­родской зерхушки, как правило, тех же куриалов, как и город­ское духовенство — из плебеев. Пример киренского куриала конца IV — начала V в. Синезия является ярчайшим сви­детельством того, как ставший епископом богатый куриал продолжал и на этом посту традиции и практику муници­пального служения своей общине.^[226] Многие функции церкви в городе были в значительной степени продолжением муници­пальных (благотворительная деятельность, в которой церковь в известной мере компенсировала сокращавшиеся возможности городской общины).

Причем мы не можем недооценивать в этом отношении и роли давления самой общины, которая предъявляла в этом отношении свои требования епископам и клиру, толкуя нередко очень широко обязанности епископа по отношению к общине, как, впрочем, и они сами, очевидно, понимали их. Феодорит Киррский строил на церковные средства ( і*тй» exzbpionmxwv -poacSov —MPG, 83, 1261) в V в. водоводный канал, два моста, портик, бани. Епископы VI в, оплачивали даже организацию зрелищ,^[227] Само население могло выступать и выступало с тре­бованиями низложения неугодных им епископов по чисто го­родским конфликтам,^[228][229] Таким образом, следует учитывать не только положение духовенства и епископа в городе, реальное могущество в нем церкви, но и степень давления на их деятель­ность городской общины, ее интересов. Это позволяет-говорить о том, что деятельность церкви в городе не столько разрушала элементы прежнего муниципального городского самоуправления или подчиняла его церкви, сколько в то время и в немалой степени мобилизовывалась и направлялась в интересах послед­него, От реального соотношения сил в городе зависело то, сколько в defensio епископа было его собственных и церковных интересов и инициативы и сколько — от «обязанностей» перед городской общиной. Если в раннефеодальную эпоху епископ на Западе нередко и действительно превращался в подлинного гла­ву, а затем и сеньора города уже феодального типа, то ранне­византийский епископ был далек от подобного положения. Его реальное влияние и авторитет непосредственно еще зависели от поддержки со стороны сильной городской общины, причем как в городе, так и вне его, в обществе в целом.

С этой точки зрения нам представляются заслуживающими внимания суждения о позднеантичной церкви как особой, нераз­рывно связанной с городом, его полисными традициями и во мно­гом их поддерживавшей.^4Й По-видимому, правомочны и сооб­ражения об определенном «градоцентризме» деятельности позд­неантичной церкви, особенно явно видной по тому городскому церковному строительству, которое она вела в больших, чем это было реально нужно, размерах (в том числе и за счет доходов с сельских приходов), согласно прямому указанию Василия Великого о том, что «украшение города» — одна из достойных задач епископа. Нельзя забывать и о том, что, поднимая роль города как религиозного, епархи­ального центра, церковь тем самым уже в новой, христианской форме в течение определенного времени «освящала» и подкреп­ляла своим авторитетом типично полисную идею господства го­

рода над округой. Таким образом, многое в ее деятельности носило особый, позднеантичный характер и в конечном счете поддерживало остатки и традиции античной городской общины.

Следует должным образом оценивать деятельность и права епископа как защитника интересов городской общины перед го­сударственной администрацией и известного контроля над опре­деленными видами ее деятельности, права противостояния ей по многим вопросам, что, безусловно, способствовало сохране­нию значения муниципальной организации и поддержанию эле­ментов самоуправления.^[230]

В этом смысле епископ и «знать», которая в ранней Визан­тии вся была «городской», как и верхушка куриалов, представ­ляли собой некое социальное единство. С одной стороны, их благополучие во многом зависело от города, городского насе­ления и отчасти от эксплуатации связанных с городом имуществ и самого населения. Обеднение последнего открывало новые воз­можности более выгодной его эксплуатации, возраставшую практику использования обедневших горожан в качестве мис- тиев для работы в своих поместьях и т. д, С другой стороны, ей выгодно было использовать дешевый труд и работу беднев­ших и конкурировавших друг с другом ремесленников, приби­рать к своим рукам дома и мастерские. Всевозраставшес число ремесленников и торговцев в VI в. зависело от церкви, ее зака­зов, ссуд.^[231] И церковь и знать, по мцре расширения собственного землевладения, все больше «зарабатывали» на снабжении го­рода, продаже продовольствия. Именно поэтому они принимали участие в городских делах, несли определенные расходы —за­ботились о городских нуждах и, таким образом, поддерживали городскую общину.^[232]

На наш взгляд, с упадком городов и обеднением значитель­ной части горожан не только усиливался рост противоречий в них (резкое обострение борьбы партий, религиозная борьба), но в отношениях как внутри города, так и между городом и де­ревней в конце VI — начале VII в. наступил определенный кри­зис.^[233] С одной стороны, знать уже не хотела нести всевозрастав- шее бремя расходов на подачки и помощь, которую требовало бедневшее городское население, поддержку городского благо­устройства, прежних традиций полисной жизни. С другой — в результате процессов, происходивших в аграрных отношениях, обострялись отношения между деревней и крупным собствен­ником, деревней и городом. К концу VI — началу VII в. достиг­

ли максимума размеры крупной земельной собственности (свет­ской и церковно-монастырской), в результате чего зависимая деревня стала основной формой сельского поселения. Большин­ство колонов превратилось в адекриптициев — наиболее зависи­мых от собственников земли и одновременно обязанных уплачи­вать государству постоянно растущие подати и экстраординар­ные поборы и повинности.^[234] Обнищание деревни усиливалось с середины VI в., и, по мнению ряда исследователей, к концу его и началу VII в. оказались окончательно закрытыми возмож­ности эволюции колоната в направлении возможной трансфор­мации его в феодальные формы зависимости, укрепления вла­дельческих прав колонов. Колонат изжил себя как способная развиваться форма отношений.^[235] Но одновременно с ухудшени­ем положения земледельцев усиливалась социальная консоли­дация деревни.^[236]

Материал конца VI в. рисует картину углубляющегося упад­ка мелких городов, процесс постепенного исчезновения вместе с ним корпораций ремесленников массовых профессий, расту­щую миграцию ремесленного населения.^[237] Мы не знаем, имел ли в это время место массовый отток населения из городов в де­ревню (скорее всего, нет), но уже в VI в. наблюдается как рост больших селений — бургов, так и — с конца столетия — необы­чайное обострение социальной борьбы в городах и в деревне.^[238]Картину отношений между колонами, деревней и землевладель­цами, по житию Феодора Сикеота (конец VI — начало VII в.), некоторые исследователи рассматривают как своего рода ее «восстание» против городских земледельцев — светских и цер­ковных (Vie, с. 76, р. 63) ,^[239] В житии приводится небывалое чис­ло (41) конфликтов между крестьянами и землевладельцами. Зависимое крестьянство явно не могло мириться с теми разме­рами, которых достигла его эксплуатация, в TOMj числе и для поддержания города, а это усиливало и конфликтность ситуа­ции в самих городах. Возможно, что это и была последняя ста­дия разложения античного полиса, нашедшая выражение не

только в углублявшемся его упадке как города, но и крайнем обострении противоречий как в нем, так и между городом, го­родским землевладельцем и деревней. Скорее всего, это был тот социально-политический и «экономический» кризис, преодо­леть который само ранневизантийское общество было вряд ли уже в состоянии, тот «тупик» в развитии социальных отноше­ний, в который оно попало.

Вероятно, в этом следует видеть одну из основных причин, почему городское население ранней Византии не могло оказать решительного сопротивления арабам. В этой ситуации городская верхушка была вынуждена вступать в переговоры с арабами.⁶³ Причем они фактически велись от города и его округи, что по­казывает, насколько тесно в системе местных отношений в этот период округа была связана с городом, находилась под властью городских землевладельцев. Кстати сказать, сами переговоры выявляют значительную консолидированность городской вер­хушки и епископа — верхушки города. Все ситуации, связанные с завоеванием, отношениями между арабами и городами, свиде­тельствуют, что к их приходу, пускай, трансформировавшееся, но достаточно реальное муниципальное самоуправление не было сведено на нет и окончательно задавлено властью чиновной ад­министрации. Наоборот, в этой ситуации оно показало значи­тельную способность к самостоятельным действиям и достаточ­ную их результативность. То обстоятельство, что после завоева­ния довольно значительная часть ромейской верхушки городов эмигрировала в Византию, на наш взгляд, свидетельствует не только о каких-либо иных причинах, включая й конфессиональ­ные, ио также и о том, что ее не устраивали порядки, утверж­давшиеся в завоеванных арабами городах. Старая система по­лисных отношений (при всем ее кризисе и недостатках) была все же, видимо, более мила их сердцу, чем порядки, устанавли­вавшиеся в ходе упрочения арабского владычества.

Все вышеизложенное позволяет, на наш взгляд, сделать вы­вод о том, что арабское завоевание не просто продолжило имев­шиеся тенденции развития ранневизантийского города, но что оно, пожалуй, покончив с остатками его полисных ,структур и традиций, открыло перед ним и его населением возможность начала нового развития, которое и обусловило последующее оживление городской экономической жизни и рост значения го­родов в обществе Халифата.

Весьма существенным в этой связи является и вопрос о по­литике ранневизантийского государства в отношении города и городского самоуправления. Традиционно представление о по­степенной и целенаправленной деятельности по «передаче» власти в городе государству, чиновному аппарату, государствен-

^saБольшаков О. Г, Средневековый город.., с. 30; ср.: Колесни­ков А. И. Завоевание Ирана арабами (к истории «праведных» халифов). М„ 1982.

ной администрации. Такая точка зрения нам кажется несколь­ко упрощенной, явным пережитком «государственническо»-ин- ституционного подхода. Во-первых, по-видимому, государство должно было считаться с реальной ролью полисных связей и остатков античного самоуправления. У насчет оснований счи­тать, что оно сознательно стремилось превратить их только в придаток и орудие чиновно-административного аппарата на местах. Нам кажется, ч*го политика ранневиэантийской госу­дарственности была несколько иной. Последняя, скорее, вынуж­дена была учитывать реальное ослабление полиса, невозмож­ность выполнения им тех или иных функций, нежели представ­ляла собой попытку некоей целенаправленной перестройки, запланированных реформ.

Как мы можем видеть, на материале Антиохии, по эволюции политики государства в отношении курий в связи с проблемами снабжения города, организации зрелищ, она осуществлялась более как реакция на проявлявшуюся неспособность курий вы­полнять традиционные и необходимые функции. До тех пор пока государство считало, что курии могут обеспечить поддер­жание стабильности продовольственного рынка, весь спрос за его состояние был с курий. Когда оно в конце IV в. окончатель­но убедилось, что они не в состоянии уже с этим справиться, были усилены прямое административное вмешательство и конт­роль, причем уже не только; по отношению к куриалам, но и ко всем торгующим продовольствием — крупным собственникам, корпорациям, т. е. тем, от кого действительно в данный момент уже реально зависело состояние дела. Таким образом, реальное вмешательство административно-бюрократического аппарата и соответственно его класть возрастали, по мере того как со­здавались необходимые и даже неизбежные условия для этого. С конца IV в. контроль над снабжением города стал постоян­ным, но чиновная администрация несла и прямую ответствен­ность за его обеспечение. Нельзя не согласиться с тем, что римская бюрократическая государственность была следствием упадка и разложения полиса и полисных структур⁵⁴ (она про­должала развиваться и усиливаться по мере углубления этого процесса).

Помимо того что государство должно и вынуждено было де­лать, мы можем говорить и об определенной, четкой «социаль­ной» его позиции по отношению .к полису, куриям и сословию куриалов (ее нельзя рассматривать как позицию сознательного ущемления интересов городов и сословия куриалов в пользу крупных землевладельцев). В целом главной установкой госу­дарства была все-таки поддержка приходивших в упадок горо-

Z а к у t h і п о s D. A. Byzantinische Geschichte. Wien; Graz; Кбіп, 1979, S. 14.

дов.^{[240][241][242]} Мы согласны с Э. Арвейлер в том, что, как это было характерно и для предшествующей эпохи, в центре внимания го сударства, законодательства находился город, интересы его на селения.⁶⁶ Интересы «деревни» стояли на втором плане (этс подтверждает и количество посвященных ее проблемам зако­нов). Мы уже не говорим о том, что реформы конца III—IV вв. прикрепившие к своему сословию и обязанностям куриалов, были направлены на то, чтобы консервировать существующие условия. Превращение позднеримских городских коллегий в принудительные преследовало не только фискальные цели. Задачи здесь были и социальные —- сохранить под контролем муниципальной организации и государства необходимое для су­ществования города торгово-ремесленное население. Упадок и начало разложения необходимых для поддержания город­ского бытия античного полиса корпораций были проявлением и важнейшим доказательством их массовой деградации как го­родов. Именно потому, что они были связаны с существованием города как полиса, с его «организованной» и контролируемой в интересах городской общины деятельностью, исчезновение массовых позднеантичных корпораций как таковых (сохранение их лишь в некоторых видах деятельности), распространение преобладания неорганизованного свободного ремесла должно было быть неизбежным следствием разложения основ полиса.

Мы не можем игнорировать и того, что забота о поддержа­нии городов, восстановлении и умножении их была не просто демагогической прокламацией императоров эпохи начала доми­нати («повсюду под нашим владычеством почести и число го­родов должны возрастать» — CTh, VI, 1, 17; Nov. 128, 18— яЕїшра ттбЛешс). Она была последовательной установкой по­литики государства и с этой точки зрения была официально воз­ложена на государственную администрацию, была вменена в обязанность соответствующим чиновникам и правителям. Та­ким образом, имперская бюрократическая машина была не просто централизованным бюрократическим аппаратом «вооб­ще», а аппаратом, также и ориентированным в своей деятельно­сти на поддержание городов н городской жизни, ответственным за их состояние. Право посольств от курий, а затем и хода-

тайств епископа, как и право аккламации населения, сыгравшее немалую роль в становлении и развитии борьбы партий, по су­ществу предоставляли как городской верхушке, так и рядовому населению определенное право контроля и противодействия деятельности государственной администрации, вызывавшей недо­вольство городского населения,^[243] Поэтому деятельность полити­ческих партий, существовавших как городские, может, безуслов­но, рассматриваться как трансформированная форма и сохра­нение остатков античных полисных традиций, их позднеантич­ный вариант, неразрывно связанный с прошлыми правами города и его населения, его особыми правами как гражданской политической общины— TTOSTV, TtoXiliothat. Поэтому

неудивительно, что борьба партий утрачивает свое реальное общественно-политическое значение и сходит на нет с упадком ранневизантийского города. Ее максимальное обострение в кон­це VI—VII вв. было связано с апогеем социально-политиче­ского кризиса позднеантичного полиса.^{[244][245][246]}

До самого конца ранневизантийского города сохранялось определенное, социально более привилегированное положение городского населения по сравнению со свободным сельским. Поэтому понятие гражданин — «полит» (не просто как житель города) также сохраняло определенный социальный смысл (до конца этой эпохи граждане города были свободны от поголовно­го обложения) ,^ЕЭ Государство (вплоть до регулирования форм налогообложения) стремилось создать для населения городов более благоприятную конъюнктуру на городском продовольст­венном рынке. До середины VII- в. сохранялись если уже не прямые раздачи, то организованная продажа части хлеба по сниженным ценам, так называемого «общест­венного хлеба» (артсі ттоАїтіхоі). Достаточно обратить внимание на обширный титул кодекса Феодосия «De operibus publicise, чтобы увидеть, какое внимание уделяло правительство деятельности администрации по организации строительства в городах.⁸⁰ Как показывает трактат Прокопия «De Aedificiis», принципиальной установкой государства при восстановлении городов было все- таки восстановление их в максимально приближенном к преж­нему виде, со всеми основными общественными сооружениями. Государство, императорская власть не только отпускали огром­ные средства на восстановление и строительство городов, но

и стимулировали поддержание полисной культуры, содержание необходимого штата учителей, врачей, риторов и т. д.^[247] Как показывают исследования последних лет, до конца VI в. боль­шинство городов обладало определенной группой, если не ска­зать «прослойкой», муниципальной интеллигенции, светской, античного корня. В общественно-политическом, а не админи­стративном плане империя продолжала делиться «по городам», а не по областям и провинциям. Империя как политический ор­ганизм по-прежнему состояла «из городов», как и провинции. Происхождение из «знатных» известного города было одним из важных критериев общественного достоинства.

Большая роль города в системе непосредственного управле­ния как важного его «низового» звена с его административно­фискальными, полицейскими и прочими функциями не могла не отразиться и на структуре аппарата государственного управле­ния. Одним из важнейших в нем было ведомство префектов пре­тория, которых по размерам и значению их функций считают «гражданскими вице-королями». В их ведении находился не только основной гражданский управленческий аппарат, по и го­рода, дела городских' общин. Исчезновение этого, столь важного в ранней Византии ведомства в VII в., несомненно, свидетельст­вует о глубоких изменениях, происшедших в общественном строе ранней Византии и, по-видимому, также и в судьбах ее городов. Нам хотелось бы отметить еще одну сторону значения муниципального самоуправления, курий в системе государства. ,С переходом к последнему ряда имуществ и видов деятельности в городах, в IV—VI вв., далеко не все из них были .переданы в управление представителям государственной администрации. Многие находились под контролем и в управлении курий, как, например, мастерские, поместья и т. д. Государство сохранило и было заинтересовано в сопричастности курий к управлению государственными имуществами в городе и его округе.

В целом деятельность государства и его заинтересованность в сохранении массы свободных плательщиков подати как .в го­роде, так и в деревне, несомненно, тормозила сокращение ши­рокого слоя мелких собственников, с существованием которого во многом были связаны значение и деятельность муниципаль­ной организации.

В связи с этим вряд ли можно согласиться с оценкой транс­формации и введения ряда новых городских институтов госу­дарством только как отражения тенденций к усилению прямой власти административного аппарата и превращения их в «госу­дарственные». Едва ли только в таком смысле можно тракто­вать преобразование и эволюцию, например, института дефен- соров города, созданного для защиты прав мелких собственни­

ков от притеснения богатых, а также чиновной администрации (CTh, I, 29, 5).^[248][249] Характерно, что при Юстиниане права дефен- соров расширяются (Nov,, XV), Они получают не только право разбора дел на сумму до 300 солидов (т е. уже не исключи­тельно мелких), но и право более решительных действий по отношению к государственной администрации.^[250] Вся совокуп­ность мер Юстиниана по повышению авторитета и прав еписко­па в защите городских дел, а также других представителей ко­митета знати, усиление принципа выборности (как, позже, и самих правителей), запрещение; последним вмешиваться в де­ла и расходование собственных средств городов, посылать для руководства ими своих представителей, как и попытки поддер­жать и сохранить курии — все это в совокупности представляло собой определенную сумму мер, которая свидетельствуетотом, что Юстиниан не стремился максимально расширить прямое го­сударственное управление, а городская знать — допустить это (Nov., XV; CXXXV1II; CXLIX и др.). Его идеалом было, скорее, сочетание сильного административного управления с элемента­ми самоуправления, и он стремился поддержать последнее, в том числе и против усиления всевластия гражданской адми­нистрации. Епископ и лефенсор были своего рода рычагами в этой политике, а контрольно-надзорные функции епископов по отношению к государственному аппарату нм расширялись.^[251]Позднеантичной характерной чертой принципиальной политики ранневизантийского государства по отношению к муниципаль­ному самоуправлению была забота о сохранении известного ба-, ланса, сочетание элементов самоуправления с прямым государ­ственным управлением. Вероятно, этим можно объяснить и ту роль, которую локальные «главы» городов играли в событиях эпохи иранских и арабских вторжений и завоеваний. Ведь ре­ально во главе «остатков» городского самоуправления оказал­ся «комитет» из богатейших собственников города (si av тої; xTvjTop^i прсотгят г;) — крупных землевладельцев, верхушки куриалов и клира, которые поочередно из своей среды на опре­

деленные сроки избирали главных руководителей городской дея­тельности, что формально не отменяло ни конкретной исполни­тельной деятельности курий, ни обязанностей самих куриалов. Богатство и влиятельность его членов обеспечивали остаткам самоуправления определенный авторитет и вес, а их ответст­венность— выполнение важнейших необходимых функций го­родской общины — поддержание городского строительства, ор­ганизацию основных традиционных видов и форм городской жизни. Ведь не случайно в городах ранней Византии (едва ли не до середины VII в., до арабских завоеваний) продолжа­лись достаточно масштабные строительно-восстановительные работы, сложная и дорогостоящая организация и проведение зрелищ, определенные меры по обеспечению снабжения города. Таким образом, политику ранневизантийского государства в от­ношении античного полиса, полисной организации, на наш взгляд, можно охарактеризовать как последовательно «охрани­тельную», политику сдерживания от распада и необходимого «подновления» ее структур. Наконец, можно остановиться еще на одной стороне значимости античного города и муниципаль­ного самоуправления в ранневизантийскую эпоху. Укрепленные еще с III в, города стали важными центрами обороны. Разме­щение в них увеличившейся наемной армии, как и поселение ветеранов, концентрация военного производства, обслуживаю­щих ее служб — все это поддерживало значение и экономиче­скую жизнь ранневизантийского города.^[252] Муниципальная орга­низация во многом обеспечивала снабжение армии, организа­цию выполнения связанных с этим повинностей и работ населения, в том числе ремесленного, поскольку в ранней Ви­зантии большая часть этих функций осуществлялась граждан­скими властями.^[253]

Очевидно и значение городов-полисов как центров локаль­ной обороны. Хотя в ранней Византии осуществлялось все более масштабное строительство крепостей и укрепление крупных сел лимеса, основу внутренней обороны составляли все-таки города и их оборонительная роль, а по мере усиления вражеских втор­жений их роль становилась все более значимой.^[254] Можно наме­тить определенные этапы развития оборонительной системы го­родов. Еще в III в. когда значительная их часть была обнесена

стенами, строительство велось с целью защитить ими весь го­род, общину. Военный опыт заставил отказаться от этой прак­тики и оставлять незащищенными те части города, которые было нецелесообразно заключать в систему укреплений по во­енным соображениям. Некоторые исследователи говорят и об определенном градоцентризме, «урбанизме» военных концепций того времени, в которых город занимал особое место.^{[255][256][257][258]} По мере нарастания вторжений, сокращения становившейся все более ненадежной армии, значительная роль в обороне городов начи­нала отводиться и их населению. Именно в этих условиях воз­растают в VI—VII вв. военные функции партий, вооруженных димотов, которые наряду с войсками участвовали в обороне го­родов. Как показывают многие их осады, несогласованность действий и раздоры между гражданами, растущая ненадеж­ность и недовольство наемной армии нередко приводили к круп­ным поражениям.^[259][260] Ранневизантийское общество использовало свои последние возможности: сокращавшуюся и недостаточно надежную армию и остатки античного гражданского патриотиз­ма. С обострением противоречий в городе последний также шел на убыль. Уже автор Стратегикона Маврикия фиксирует меняю­щуюся ситуацию. Он советует полагаться только на силу регу­лярной армии и при обороне городов и крепостей по возмож­ности не привлекать к ней население.™

В совокупности это отчасти объясняет, почему Византии с конца VI — начала VII в. становилось все труднее сдерживать варварские вторжения и удерживать города. Она использовала для обороны то, что имела. Но это городское «наследие» было далеко не столь выигрышным. Неоднократно переходившие из рук в руки, терявшие значительную часть населения, многие города в это время превращались в крепости, оборонительные укрепления, хотя, видимо, и не в столь массовом количестве, как это предполагал Кирстен.^[261] Уже к несколько более поздне­му времени относится продолжение этого процесса — начало «передвижки», перемещения части старых городов, вернее их населения, в более пригодные для обороны места, предгорья (феномен, получивший название процесса «трансурбанизации»,— переноса городов),^[262] Но для рассматриваемого времени это яв­ление важно тем, что оно показывает, в какой мере старое ан­тичное городское наследие далеко не благоприятствовало орга-

низании обороны внутренних областей Византии. Античные го­рода обычно располагались на равнине, в центре своей земель­ной округи, что было невыгодно в большинстве случаев для их обороны. Византия оказалась связанной этим наследием и не­достатком ресурсов (и средств), неспособной создать наиболее эффективную оборону (необходимостью распылять свои силы на защиту отдельных городов). В этом также заключалась одна из причин длительных военных неуспехов и поражений, которые в VII в. терпела Византия. Наступающая эпоха ставила новые задачи в организации обороны, которая уже могла не опирать­ся на существующие городские общины. Следовательно, той роли, которую играл античный город и его население в военных действиях, также подходил конец, что должно было оказать влияние и на дальнейшие судьбы массы ранневизантийских го­родов-полисов, еще сохранявших до конца VI—VII вв. опреде­ленное военное значение в условиях, когда приходилось оборо­нять едва ли не каждую область, и под защитой городских стен укрывалась часть окрестного населения.^[263] С нашим общим вы­водом совпадает и заключение специалиста по военной истории этой эпохи; «К концу VI столетия кризис послеюстиннановского общества принял универсальный, всеобъемлющий характер — как с точки зрения охвата всех общественных структур, так... и глубины затронутых кризисом составных элементов каждой из этих структур».^[264] Примечательно, что в работах последних лет вывод о массовой «смерти» ранневизантийских городов в VII в.^[265]соседствует с выводом о том, что в VI в. они, еще были «первым и последним элементом» существовавшего институционного по­рядка.^[266]