ИСТОРИЯ

Ассирийцы. «Гомеровский период» обязан своим своеобразием (которое выражалось хотя бы в создании «Илиады» и «Одиссеи») тому, что со времени распада Хеттской империи в начале XII в.

Ашшур - город в древней Ассирии, крупнейший центр шу­меро-аккадской культуры, значительное время являвшийся столи­цей Ассирийского царства.— Прим. ред.

Царь Саргон II

Ассирийские цари похожи друг на друга как две капли воды. Они не только присваивали себе имена удачливых предшественников, но даже анналы их сходны и по содержанию, и по стилю.

ответственности, находящаяся в резком противоречии со всем тем, что нам рассказывает гомеровский эпос и что мы видим на изображениях финикийцев и хет­тов? Не знаешь, где кончается убогая фантазия и трескучий профессиональный жаргон и начинается дей­ствительность. «Я отсек головы воинов и сложил из них пирамиду перед городом, я сжигал в огне мальчи­ков и девочек... Оставшихся в живых [пленных] я сажал на колья вокруг города, а остальным выкалы­вал глаза».

Для каждого ассирийского царя характерны при­сущие им садистские наклонности. Одни предпочитали сдирать кожу, другим больше нравилось отрубать ру­ки и предоставлять калек их собственной судьбе. Ас­

сириологи не скрывают владыками, и их восторг завоеванных последними заться от этой манеры

своего восхищения могучими возрастает вместе с числом стран. Настало время отка- изложения истории и прежде

всего восстановить права тех, кто смело, хотя зача­стую и безуспешно, сопротивлялся этому дьявольскому способу создания государств.

Когда персы (после уничтожения ассирийского го­сударства и короткого периода господства мидян и вавилонян) создали свою мировую державу, намного более терпимую и лучше организованную, то они из­брали в качестве делового и дипломатического языка не ассирийский (он даже на своей родине никогда не являлся языком культуры), а арамейский, заменив им бывший до этого общепризнанным вавилонский дело­вой язык. Несмотря на титанические, но неудачные по­пытки ассирийцев искоренить покоренные народы, пе­реселяя их целыми городами и подвергая культурному влиянию победителей (метод, излюбленный начиная со II тысячелетия до н. э.), эти народы не стали говорить на ассирийском языке. Персидские цари предпочли арамейский в качестве канцелярского языка не только потому, что финикийско-арамейским письмом было проще писать, чем вавилонским, но и потому, что он получил уже распространение как обиходный и как язык письменности.

нельзя упрекнуть в арамеизации. Правда, они говори­ли на арамейском языке, но культура их была иран­ской с налетом греческого влияния. И этот космополи­тизм, воспринимавшийся везде как избавление, позволил

покоренным народам не замечать непрекращаю- щегося вырождения персидского двора. Без персид­ского царства не было бы эллинизма и Римской им-

перии.

Наше отрицательное

так же в

войнами греков,

не . Г _i

ции, корни которой уходят в те

родили Гомера. Ассирийцы, в свою очередь, почти бес­следно исчезли из памяти народов.

ассирийцами, продолжавшегося 16 лет, jpeκπ даже заметили, хотя «отец і '

осведомлен о событиях

отношение к персам результате знакомства с с битвой при Марафоне

возникло

освободительными

и Салами-

Персы же проложили дорогу будущей столетия, которые по-

эллиниза-

Завоевания Египта

истории» ; в этой

; не Геродот^ был хорошо стране. Он не

делает

также различия между ассирийцами, вавилонянами и даже арабами, в то время как в сказании о Троянской войне совершенно точно указывает на происхождение эламитянина Мемнона из Суз . Об Эламе у греков были более конкретные представления, чем об Ашшу- ре и ассирийцах. Греческие сказания наполнены преж­де всего лицами и событиями, связанными с народа­ми, сопротивлявшимися ассирийскому порабощению. Сами ассирийцы и их цари занимали второстепенное место и воплотились^ в страшном по своей жестокости образе Сарданапала .

(490 г. до

н.

крупное

значительно

3

котором греки над персидской тью.— Прим. ред.

под ко- арми е й,

морское

C ал а ми н

когда

сраж е ни е греческий

персидского ца-

наименование «отца исто-

рИИ»5

ред. 6

Сарданапал — согласно легенде, один из последних ассирий­ских царей, из-за своей развращенности и изнеженности погубив­ший государство.— Прим.

В то же время мы можем теперь утверждать, что отделенные от ассирийцев тысячелетиями эллинизм и Римская империя отнюдь не лучше Ассирии с ее гра­бительскими войнами. Неспособность ассирийцев к ор­ганизации, формы их грабежа, взимание дани намест­никами, которых порабощенное население всегда очень скоро изгоняло, так как покоренные страны были рас­положены вдали от Ашшура,— все это спасло жившие вокруг Ассирии народы от гибели. Города и крепости лежали в развалинах, людей убивали и угоняли, но все, кто уцелели,— а таких всегда было большинство — возвращались назад и снова жили по-старому. Получив подобную закалку, население ненавидело язык и обы­чаи завоевателей, а самих ассирийцев воспринимало как врагов.

Так как ассирийские цари, стремясь прославиться, повелевали высекать на стенах дворцов рассказы о своих подвигах и свои изображения, то мы получили эти малопривлекательные анналы почти без пробелов. В них, правда, заметно стремление затушевать прома­хи, но неверные сведения встречаются очень редко. В этих надписях перед нами вырисовываются наро­ды — отважные противники ассирийцев. Мы можем се­бе представить жизнь этих народов в их странах со всем, что их окружало, гораздо лучше, чем ассирий­цев, хотя последние и претендовали на мировое гос­подство. Благодаря не всегда значительному, но весь­ма поучительному культурному наследию ассирийцев все окружающие их народы предстают перед нами во всем многообразии их культуры. Разве не показа­тельно хотя бы то обстоятельство, что, несмотря на существование превосходящего другие народы ассирий­ского искусства, оно представлено только резиденция­ми царей, и за пределами ассирийских городов мы уже не встречаем памятников этой культуры?

Самые различные народы сопротивлялись ассирий­ской экспансии на востоке Средиземноморья и при надвигающейся опасности объединялись в весьма проч­ные союзы (см. карту).

Хетты. В середине II тысячелетия до н. э. эта ветвь индоевропейских народов, значение которой по­казали исследования последних десятилетий, образо­вала рядом с Египтом и Вавилонией, управляемой

также индоевропейскими племенами касситов, огром­ную империю со столицей Хаттусас в излучине реки Галис.

На границах Урарту, которое как государство сло­жилось позднее, чем мелкие хеттские княжества, был расположен Мелид (современная Малатия). Его исто­рия знает целую вереницу царей. Здесь сохранилась богатая коллекция скульптур и хеттских надписей. Мелид не только страдал от соседства обоих крупных государств, Ашшура и Урарту, но и вынужден был вести борьбу с дикими племенами касков, восприни­мая их как старых наследственных врагов хеттов. Ме­сто поселения касков трудно установить, так как они по­являлись то далеко на севере, то на юге. Несмотря на то что они были варварами, каски дали имя одному из самых популярных товаров бронзового века — олову, столь необходимому для изготовления бронзы. Грече­ское слово kassiteros означает «металл касков» (оло­во). Кроме Урарту олово встречается только в Мелиде и, как предполагают, получило широкое распростра­нение благодаря посредничеству более деловых сосе­дей касков. Дорога, по которой доставлялось олово, при Синаххерибе (705 — 681 гг. до н. э.) стала особен­но опасной, и металл касков оказался труднодоступ­ным. Жители Переднего Востока вынуждены были до­ставлять олово из Англии, страны настолько далекой, что она представлялась им сказочной. Но, за новой областью закрепилось старое название, отсюда появи­лись «касситерские острова», которых, естественно, не могут найти по сегодняшний день. За оловом обычно отправлялись из πopτai города Tapca (вплоть до его

Восточное Средиземноморье it Передняя Азии ьо времена Гомера (ок, “50—&0О гг.

гибели в 696 г. до и. э., когда он попал в руки асси­рийцев). И здесь мы наблюдали своеобразное явление: имена городов и народов оказываются устойчивее их судеб. Город под названием Таре переместился на но­вое место в Испанию. И вот горделивые морские ко­рабли Tapca завязывают торговые связи с дотоле не­известным испанским городом (его стали называть Тартесс) ради доставки вожделенного металла, кото­рого они лишились из-за разбойничьих войн ассирий­цев и без которого не могли изготовлять бронзу (ни­где, кроме Восточной Анатолии).

Так же как и Мелид, обе области, расположенные на ее южной границе,— Куммух и Гургум — не в сос­тоянии были возглавить притесняемые народы. Они са­ми находились под постоянной угрозой нападения со стороны ассирийцев и подвергались непрерывным на­бегам арамейцев.

Самый крупный северосирийский город — Kapxe- мыш сохранил в наиболее чистом виде хеттские чер­ты, хотя и-был расположен на окраине области. В по­литическом отношении более значительную роль иг­рал и успешнее оборонялся от нападений врагов Тилль-Барсипп, также расположенный на Евфрате. Kap- хемыш (Каркемыш), где во времена хеттского господ­ства находилась резиденция царевичей из Хаттусаса, был изолирован от окружающего населения, говорившего на другом диалекте, и сохранял отпечаток этой изо­лированности. До своего падения в 717 г. до н. э. он постоянно принимал участие в восстаниях, но никогда не занимал руководящего положения, хотя и мог бы претендовать на это по своему значению.

Урарту. Ведущая роль в IX в. до н. э. принад­лежала в древнем мире арамейскому городу Дамаску и хеттскому Хамату — двум большим сирийским госу­дарствам. В VIII в. до н. э. она перешла к Урарту.

Значение Урарту выявилось только в последние де­сятилетия и сильно изменило наши исторические пред­ставления: до этого основное внимание уделялось Ас­сирии. Урарту — ассирийское название Арарата. В Вет­хом завете он фигурирует не только как гора, к кото­рой пристает Ноев ковчег, но и как государство нема­ловажного значения. Через несколько лет после гибели Ассирии и падения Ниневии (612 г. до н. э.) Урарту

также прекратило свое существование под уда­рами объединившихся племен скифов и индий­цев. Геродот знает урар- тов, которых оттеснили в горы племена армян, при­шедших с запада под именем алародиев. В на­стоящее время древняя земля Урарту раздробле­на на три части. Самая маленькая северная ок­раина бывшего государ­ства Урарту принадлежит Советскому Союзу, входя в состав Закавказья, центральная часть, вокруг озера Ван,—Турции и восточный треугольник — Ирану. Точка пересече­ния границ этой трудно­доступной области нахо­дится на Арарате.

Как государство Урар­ту существовало с IX в. до н. э. Несколько та­лантливых и обладающих широким кругозором ца­рей объединили неболь­шие, но многочисленные города-государства, нахо­дящиеся под постоянной угрозой нападения асси-

рийцев. Урартские цари быстро оценили стратегические выгоды высокого плато, расположенного к северу и во­стоку от озера Ван, и старались продвинуть свои гра­ницы дальше на север. В конечном итоге Урарту за­няло территорию между озерами Севан, Ван и Урмия. Южные области, которые было трудно удержать, усту­пили ассирийцам. Выгодное расположение, искусная дипломатия и умелое ведение войны — врага замани­вали в глубь страны, позволяли ему грабить, но в

конце концов вынуждали отступать — все это привело к тому, что Урарту, хотя и находилось в непосредст­венном соседстве с Ассирией, никогда не стало ни ас­сирийской провинцией, ни ее вассальным государством. Маленькая горная страна была единственным действи­тельно опасным и ненавистным противником Ассирии вплоть до мидийско-персидского нашествия.

Лишь одна опасность существовала для Урарту — экспансия Ашшура с запада. Там страна не была за­щищена. Следовательно, в интересах урартских царей было приобрести друзей в лице соседних хеттов и под­держивать их сопротивление грабителям — ассирий­цам. Пассивные и постепенно утратившие желание вое­вать Мелид и Куммух можно было лишь под неко­торым нажимом присоединить к этому союзу, но жи­тели Урарту никогда не стремились превратить своих соседей в вассалов и не делали из их стран своих про­винций.

В Кархемыше они не без известного давления при­влекли на свою сторону царскую семью. Дальнейшего принуждения не понадобилось. Южные государства са­ми были крайне заинтересованы в укреплении север­ных границ. Удивительно стабильным оставалось влия­ние маленького Урарту, несмотря на неоднократные поражения и вторжения врагов в его пределы. Лишь Синаххериб, самый одаренный из всех ассирийских ца­рей, по-видимому, очень быстро понял, что Урарту, у которого не было никаких интересов в Сирии, лучше иметь в числе друзей, чем врагов. Справиться с этой малодоступной горной страной было трудно, а друже­ское расположение Урарту давало возможность выйти к границам действительно крупных государств на Средиземном море.

Кажется почти невероятным, что Ашшурбанипал (668 — 626 гг. до н. э.) называл урартского царя своим «отцом», а ведь на дипломатическом языке это может обозначать лишь одно: Ашшурбанипал считал урарт­ского царя выше себя рангом. Если это даже и было знаком вежливости, то все равно говорит о том, что ассирийцы меньше всего хотели враждовать с Урарту.

Та бал. Ассирийцы в первую очередь стремились завоевать страны, располагавшие тем, чего не было в самом Ашшуре. Прежде всего это касалось дерева из

Амана и металла из Тавра. Аманское дерево шло на рос­кошные постройки ассирийских царей. А в горах Тавра, в Табале, находились рудники и кузницы. Ассирийцам металл в чистом виде был не нужен. Ведь для его об­работки требовалось не только топливо, но и знания, на­копленные тысячелетиями. Их-то и нельзя было отнять у врагов. Не случайно Тубалкаин («кузнец Табала») во­шел в генеалогию «Книги Бытия» как один из искусней­ших кузнецов Табала.

О том, что в этой стране действительно жили хоро­шие кузнецы, свидетельствует табальская утварь (ее ассирийцы захватили в Урарту), бронзовые сосуды с хеттскими надписями, подобные сосудам, найденным в Этрурии и Греции. Итак, такие люди, как Тубалкаин, действительно существовали, что и стало причиной по-настоящему удивительного явления: Саргон II

(722 — 705 гг. до н. э.), «повелитель четырех частей света», выдал свою дочь замуж за табальца, случайно находившегося в Ашшуре, а его отца Хулли, человека отнюдь не княжеских кровей, посадил царем в одной из табальских земель, хотя за своей дочерью в качест­ве свадебного подарка дал лишь незначительную часть Киликии. Этот метод, часто практиковавшийся в ми­ровой истории, не очень оправдал себя. Зять Саргона II Амбариди чувствовал себя на родине хеттом, а жена — хеттской царицей. Так что пришлось отозвать супруже­скую чету, а в Табал, правда на еще более короткий срок, посадить другого правителя. Борьба за эту не­доступную и тем самым хорошо защищенную страну обычно оканчивалась неудачей. Сын Саргона, Синах- хериб, поступил более умно. Он отказался от владения Табалом, изготовлявшим вожделенный металл, и захва­тил киликийский Таре. Сначала Синаххериб сжег его, а затем в том году отстроил заново, поставив там свою статую, которую столетия спустя представили Александру Великому в качестве изображения Сарда- напала.

Киликия. Захват Киликии, то есть Tapca, произ­вел во всем мире впечатление гораздо большее, чем все прочие ассирийские завоевания на Западе. Власть Ас­сирии держалась здесь недолго, так как Киликия в дальнейшем так ей и не покорилась, что говорило о важном значении города и страны, подтверждаемое и

другими фактами. Ведь только Киликия после гибели Ашшура и Урарту оказалась в состоянии создать еще одну действительно великую империю, своими разме­рами ненамного уступавшую государству Хаттусас, центр которого она также присоединила к себе. Царь Киликии Свеннесис был призван третейским судьей в раздоре между мидийцами и лидийцами — народами, появившимися в начале VI в. около Вавилонии. Сле­дует указать, что свеннесис не имя, а титул, равно­значный нашему «величеству».

Интересно сопоставить с греческими мифами ситуа­цию, которая сложилась после крушения Хеттской им­перии. За год до падения Трои прорицатель Monc в сопровождении Амфилоха (также из рода прорицате­лей) вместе со спутниками ахейского предсказателя Калхаса, умершего в Колофоне, отправился через Пам- филию в Киликию, где стал царем. Там он основал из­вестные города Мопсухестию и Мопсукрене. Monc по­ссорился с Амфилохом и вскоре умер.

Нас мог, бы просто позабавить этот военный поход армии предсказателей, если бы раскопки в Каратепе, расположенном недалеко от Мопсухестии и Мопсукре­не, выше долины Аданы, не дали неожиданного под­тверждения: Азитаванда, маленький царек провинции Аварикка, входившей в Киликию, основывает город, названный в честь него Азитавандой, и прославляет се­бя в многочисленных надписях как потомка прорицате­ля Мопса.

В параллельных финикийских источниках Азита- ванду называют Муксом. Человек с этим именем изве­стен нам как союзник ахейцев по последним войнам хеттов с их западными вассалами, хотя здесь далеко не все ясно. Мы можем лишь предполагать, что Муке (Мопс) был не просто предсказателем, но и предводи­телем значительного отряда. Ему удалось основать в Киликии небольшое царство в связи с событиями, ко­торые хорошо нам известны, хотя это лишь мелкая деталь на фоне постоянного передвижения народов. Последние волны переселения достигли земель, где жи­ли народы с богатой письменной традицией, например египтяне, рассказавшие о том ужасе, в который их привели пришельцы.

Гибель Хеттской империи в начале XII столетия

до н. э. (мы не можем датировать ее более точно) предположительно связывают с обоими переселениями народов. Одно из них достигло границ Египта при Мернептахе в 1225 г., а другое — при Рамсесе III в 1192 г. Незадолго до второго переселения или вскоре после него, по-видимому, и произошло (согласно гре­ческим источникам) падение Трои.

Оба потока были весьма неоднородны по составу переселявшихся народов и вызваны различными при­чинами. Во времена Мернептаха в Малой Азии разра­зился страшный голод, который и вызвал движение ча­сти тирренцев (то есть этрусков), вошедших в первую волну переселенцев под именем турушей. Передвиже­ние было вызвано экономическими причинами. Пере­селенцы направились морем с запада Малой Азии (часть их могла попасть в Италию), чтобы примкнуть к восстанию ливийцев против Египта. Считалось, что таким образом они надеялись спастись от голода. «Они проводили время в битвах и пристали к берегу, чтобы набить брюхо,— рассказывает Мернептах.— Они пришли в Египет из-за голода». Из Азии в Египет при­были ахейцы, ликийцы, этруски, сикулы и сардинцы. Впрочем, участие сикулов и сардинцев в этом походе довольно сомнительно.

Совсем иначе обстояло дело со второй волной пе­реселенцев. Они прошли по суше и морю вдоль сирий­ского побережья, разбойничая и грабя на своем пути, и остановились военным лагерем в Амурру.

Рамсес III рассказывает, что, начиная с Хатти, пе­ред ними не устояло ни одно государство, и перечис­ляет захваченные страны: Кодэ (без сомнения, Кили­кия), Кархемыш, Арзава (месторасположение неиз­вестно), Алашиа (Кипр). В этом передвижении участ­вовали совершенно иные народы, населявшие, как предполагают, восточную Малую Азию: филистимляне, которых называет в числе своих пленных еще Рамсес II (1298 — 1232 гг. до н. э.); дануны (согласно источникам, обитавшие в XIV в. до н. э. восточнее Угарита); за- кары (племена, как и дануны, родственные филистим­лянам), а также разрозненные группы и разбойничьи банды шердов и шекерешей, упоминавшихся еще в со­ставе первого потока. Шерды при Рамсесе II служили наемниками в египетских войсках. Во второй волне

уже не было ахейцев, ликийцев и этрусков, то есть жи­телей западной части Малой Азии. Таким образом, оба потока нельзя объединять хотя бы потому, что их раз­деляет целое поколение.

К этому времени относится падение Трои и появ­ление Мопса в Киликии. Однако эти события, по-ви- димому, не связаны между собой. Вся история II ты­сячелетия до н. э,— это постоянное появление и ис­чезновение народов, и поэтому мы, возможно, преуве­личиваем значение событий, сведения о которых до нас дошли случайно.

Однако захват части Киликии в эти годы полной анархии при таком небольшом количестве воинов был несомненной удачей.

Особенно удивляет то, что Азитаванда называет своими подданными не хеттов (как можно было бы судить по их языку), а данунов. Египтяне, описывая «народы моря», не делают различия между данунами и филистимлянами. В своих вполне заслуживающих доверия рассказах об этническом своеобразии этих на­родов они, как правило, не ошибаются. Но так как фи­листимляне упоминаются в качестве союзников хет­тов еще среди пленных Рамсеса II, то можно предпо­ложить, что жили они где-то в стране хеттов. Не уди­вительно, что филистимляне, которые доставляли так много хлопот израильтянам и во II тысячелетии до н. э., подобно хеттам, претендовали на монопольное владе­ние железом, оказываются в тесных родственных от­ношениях с данунами, говорящими на хеттском языке. Таким образом, второе переселение народов, которое затронуло Киликию, Арзаву и Кипр, было, по сущест­ву, восстанием против Хеттской империи, начавшимся в ее столице Хаттусасе и приведшим к «освобождению» или по крайней мере к перегруппировке бывших вас­сальных государств. Вполне вероятно, что все недо­вольные, в том числе и те, кто не находил себе места в этой густонаселенной стране, при перераспределении земель объединились и двинулись на юг. Филистимля­не обосновались в Сирии; родственные им племена За­харов — в приморском городе Доре, а дануны, жившие до этого южнее, отошли на опустевшие земли, ранее занятые мореплавателями-филистимлянами. Только этим можно объяснить соседство кораблей с повозка-

ми, запряженными быками, которые мы видим на еги­петских изображениях.

Три племени, каждое из которых египтяне называ­ют особо, хотя они едва различаются между собой на их рисунках,— филистимляне, закары и дануны — бы­ли истинными преемниками семьи народов, которых мы называем хеттами (на основании языка и имени, упо­минаемых в Ветхом завете, которые носили их самые ранние предшественники). Объединение трех племен под одним общим названием малоудачно, но теперь этого уже не исправишь. Израильтяне очень четко от­личали «сыновей Хетта», живших в своей стране, от пришедших к ним филистимлян, закаров и данунов, расселившихся севернее. О том, что филистимляне бы­ли «инородными», они помнили еще в V в. до н. э. Вы­сокие, стройные, с длинными, убранными наверх, раз­вевающимися волосами, они еще долго сохраняли свет­лый цвет кожи, сильно отличаясь от смуглых, темно­глазых хананеян. Много столетий они наводили страх своим железным оружием, превосходившим прочностью и остротой бронзовое, славились быстроходными кораб­лями и умением обрабатывать металлы. Великие цари Хаттусаса были обязаны им своим превосходством над остальным миром. Свои суда филистимляне строили на море. Египтяне и финикийцы также имели хорошие корабли, но их предназначали главным образом для торговли: сильно нагруженные, они выглядели гро­моздкими и неуклюжими. Филистимляне же, закары и дануны, придя на Средиземное море, в стремлении здесь удержаться, строили военные корабли, вызывав­шие страх у египетских и финикийских купцов-море­плавателей. Египтяне рассказывают в связи с этим лю­бопытную историю о жреце Уну-Амоне, который отпра­вился в Сирию, чтобы выпросить дерево для строи­тельства барки своему божеству. Отнюдь не безупреч­ные методы, которыми он пользовался, привели его к конфликту с портовой стражей в Доре. Закары на сво­их быстроходных кораблях поджидали Уну-Амона у Библа, так как в самом городе он находился под за­щитой обычая гостеприимства. Как хорошо, что египтя­не не теряли самокритичности, рассказывая о самих себе!

В XIV в. до н. э. дануны жили южнее, чем в период, о котором идет речь в непосредственном соседстве с фини-

кийцами. Это, по всей видимости, и привело к тому, что они сохранили связи с финикийцами и пос­ле своего переселения в Киликию и Аданскую долину. В то время как в южных хеттских государствах пись­менным языком был арамейский, в Каратепе (Анти­тавр), городе потомка Мопса Азитаванды, наряду с хеттским пользовались финикийским языком. Да и не только в Каратепе, но и в соседней маленькой стране Самале, царь которой признавал себя в одной из над­писей вассалом данунов.

Греки точно знали, что обязаны своим алфавитом Финикии. Финикийское письмо, согласно мифу, принес в Грецию Данай, которого считают первым строителем корабля на пятьдесят гребцов. Это может относиться и к данунам, которые тоже умели строить корабли. Но не следует считать, что введенное Данаем письмо называлось «финикийским», скорее «кадмейским». Ес­ли думать, что за Данаем скрываются дануны, то имя Кадма могло быть собирательным для хаттов, то есть хеттов, которые в греческой огласовке произносились как «катти». Эти данные свидетельствуют о том, что хеттские дануны наряду с собственной письменностью пользовались и финикийской, греки же заимствовали свой алфавит не непосредственно из городов финикий­ского побережья, а из Киликии. Кадм был непосред­ственно связан с Киликией, тогда как прямых связей с Финикией мы не знаем. Греки считают, что именно в Киликии происходила борьба Зевса с Тифоном, ко­торому помогал все тот же Кадм. В Киликии хеттский бог-покровитель погоды бился с огромной змеей (ее именуют то Иллуянка, то Улликуми). Несколько видоизменившись, Иллуянка выступает в Ветхом за­вете в образе Левиафана, в то время как греки эпи­зод с драконом (так же как образ самого Кадма и изобретение им алфавита) перенесли в Фивы. К тому же мы узнаем, что Кадм кроме алфавита заимствовал с Востока горнорудное дело и металлургию, а это вновь указывает на Киликию, так как только через нее мир мог познакомиться с табальскими издели­ями.

Благодаря связям греков с Киликией в области ме­таллургии и кораблестроения Киликия стала часто упо­минаться в греческих мифах. Греческие колонии на ки-

Корабль с рыбаками. Пластинка из слоновой кости (Спарта)

ликийском побережье появились позже. Киликийцы еще во времена эллинизма говорили на жаргоне, постоянно служившем предметом насмешек для греков.

Саргон II, со своей стороны, сообщает, что грече­ские пираты частенько наведывались в Киликию. Ни­же мы убедимся, что в этом нет ничего невероятного. Пиратов и купцов-мореплавателей не всегда представ­лялось возможным отличить друг от друга. Единствен­ным городом Киликии, который мог служить целям торговли, был Таре, обладавший превосходной, пригод­ной для судостроения внутренней гаванью. И если рез­чик по камню из Каратепе изображает то корабль, то человека с удочкой, то плавающих людей, он, без со­мнения, видел этот корабль не в горах, а на побе­режье, в лагуне Tapca, расположенной между морем и сушей, которую питали две богатые рыбой многовод­ные реки. Поэтому именно это или какое-либо другое сходное изображение вдохновило греческого художника из Спарты на создание подобного же рисунка на сло­новой кости. Хотя, впрочем, не исключено, что образ­цом для обоих изображений послужила маленькая пластинка из слоновой кости с тем же сюжетом, по­павшая сюда издалека.

Есть и некоторые другие рисунки из Каратепе, под­тверждающие существование в Киликии гавани. На­пример, неоднократно встречается изображение египет­ского бога Беса. Только финикийцы передавали в сво­ем искусстве египетские мотивы, в том числе и изобра-

жение богини, к груди которой припал стоящий маль­чик, часто встречающееся на египетских пластинках из слоновой кости. Характерно, что богиня расположилась возле пальмы. Для греков же финиковая пальма — сим­вол Финикии. Не следует забывать и о том, что боги­ня Лето родила и вскормила грудью Аполлона на Де­лосе также под пальмой. Лето — одно из хеттских слов, означающих в то же время и понятие «женщи­на». Под этим, конечно, подразумевается не женщина вообще, а мать, прародительница всего сущего. Если признать, что имя богини, матери Аполлона, хеттско- го происхождения, а пальма — символ Финикии, то очень может быть, что и история о рождении Аполлона под пальмой — киликийский сюжет.

Все это свидетельствует о том, что значительная часть греческих мифов (даже тех, что восходят к Фи­никии) была собрана на киликийской земле, у дану- нов. Удивительно, что греки — если дануны и данайцы одно и то же — познакомились с жителями Киликии только в самой Киликии. Данайцы наряду с ахейцами упоминаются среди тех, кто осаждал Трою, причем между ними не делается различия. Еще во II тысяче­летии до н. э. часть данунов, по-видимому, покидает осаждающих. В этом нет ничего странного, так как к этой группе относились и пеласги. А то, что пеласги идентичны финикийцам, ни у кого сомнений не вызы­вает. Поэтому можно считать, что среди народов, ра­нее населявших Грецию, были также и хетты, которые, если судить по фиванскому мифу, никогда не прерыва­ли своих связей с восточной Малой Азией.

Итак, предводитель ахейцев, а позднее жрец Апол­лона — Мопс, приходит в Киликию и основывает здесь хотя и скромную, но династию. Хетт Кадм идет проти­воположным путем из Киликии в Фивы. Через Египет в Аргос попадает Данай и там оседает. Все они при­носят с собой искусство кораблестроения и обработки металла. Можно предположить также, что и господст­во на море пришло к критянам из той же области. Происхождение же критян сейчас установить трудно, так как мы почти ничего не знаем об их языке. На­именование всех морских кораблей — индоевропейского происхождения; об этом говорит общий корень «навти- ка». Не удивительно, что столь удобно расположенный

в Киликии Таре в представлении многих народов ста­новится и целью и исходной точкой всех морских путе­шествий.

Таре. Этот город также тесно связан с гречески­ми мифами. Так как связи между данунами и данай­цами еще не были забыты, то название его считалось греческим. Наименования вообще никогда не возника­ют произвольно, поэтому с их помощью всегда можно объяснить некоторые детали мифов. Происхождение названия Таре связывают, например, с конем Пегасом: город получил свое имя либо в честь вывихнутой ноги крылатого коня, либо в честь его всадника Беллеро- фонта. Оба предположения находят убедительные обоснования. Маленького хеттского бога растительного мира, символ которого — знак ступни, вообще часто связывали с ногами, называли в Киликии Сантасом. Сантаса же считали «богом ноги», но, кроме того, он был еще и богом растительного мира. Любопытно, что Беллерофонт, или его конь Пегас, согласно хеттскому представлению о богах, а также греческому мифу, вы­вихнул ногу и стал хромать именно в Tapce. Пегас, крылатый конь, появляется на хеттских печатях в ка­честве бога погоды. Собственное имя «Пихассассис» («изобилующий»), вероятно, возникло как символ бо­га, возрождающегося весной. Имя Пихассассиса, без сомнения, трансформировалось в Пегаса. Но только на этом основании, однако, еще нельзя решить, где все-таки находилась родина крылатого коня. Особенно часто его изображение встречается на ассирийских печатях. Это, конечно, не случайно, как и то, что греки заимствовали своего Пегаса вместе с Беллерофонтом из Tapca, хотя вряд ли там он представлял собой ко­ня поэтов. У Гомера Главк передает Диомеду сказа­ние о Беллерофонте, причем место действия в рассказе все еще находится на южном побережье Анатолии, хотя и несколько западнее Tapca.

Таре не пользовался популярностью из-за харак­терной для него необычной жары, хотя климат в то время был намного лучше, чем сейчас. В Tapce име­лась прекрасная лагуна или озеро, где вплотную одна к другой располагались верфи. В Киликии оказалось все необходимое для строительства судов. В богатых лесах Таврских гор можно было найти любую породу дерева,

из табальских кузниц поступали металлические части; лен для парусов изготовлялся в самой Киликии. И так как Киликия считалась в то время самым плодородным уголком Малой Азии, Таре с полным основанием мог бы называться «сердцем мира». Но это имя не было ему присвоено; славились только его корабли. И с полным на то правом. ₇

Описывая торговлю с Тарсом, Иезекииль (Кн. пророка Иезекииля, 27, 25) говорит, обращаясь к Ти­ру: «Фарсисские корабли были твоими караванами з твоей торговле». Значит ли это, что финикийцы не имели своих собственных кораблей? Или они строили их в защищенной лагуне киликийского побережья? Как уже упоминалось, предполагали, что корабли Tapca ходили в Тартесс, и этот испанский город считался единственно возможным перевалочным пунктом для пе­регрузки олова. Позднее, правда, и шумеры получили настоящую бронзу. Предполагают, что они привозили свое олово из Дрангианы (области на юго-западе Аф­ганистана), и уж, конечно, не из Англии через Испа­нию. Олово, которым во II тысячелетии до н. э. тор­говали в Каппадокии, могли добывать только в Анато­лии, что и послужило причиной основания ассирий­ских торговых колоний в далекой Малой Азии на столь значительном расстоянии от побережья. Понадобились очень веские причины, чтобы именно здесь создавать колонии. Они были теми же, которые табальского куз­неца превратили в Табалкаина. Невозможно предста­вить себе, чтобы маленькие табальские мастерские до­ставляли олово из Англии. Если мы еще раз обратимся к Иезекиилю, и в частности к тому месту, где пере­числяются все города, которые торговали с Тарсом, то получим некоторое представление не только об исто­рии культуры, но и о географии того времени.

«Тарсис, торговец твой, по множеству всякого бо­гатства, платил за товары свои серебром, железом, свинцом, оловом. Иаван, Фубал и Мешех торговали с тобою, выменивая товары твои на души человеческие

Иезекииль — один Ветхого завета, именем зывает к возрождению ня на м и.— Прим. ред.

из так называемых «больших пророков» которого названа одна из книг, где он при- Иудейского царства, разрушенного вавило-

и медную посуду. Из дома Фогарма (Тогарма] за товары твои доставляли тебе лошадей и строевых коней и лоша­ков [мулов]» (Кн. пророка Иезекииля, 27, 12, 13, 14) . Далее идет рассказ о Сирии, затем называются Эден, Иудея и Израиль, а потом следует повествование о пути через Дамаск в Аравию. Нет основания думать, что рас­сказчик совершил огромный прыжок из Испании че­рез Средиземное море, не побывав при этом даже в Родосе.

Горы Тавра называли Серебряными горами. Они богаты всеми металлами, которые использовались в Tapce. Иаван — это Кипр, Тубал — Табал, Мешех — Муски, то есть Фригия: три непосредственно граничив­шие с Киликией страны; Тогарма — Тегарамме, важная крепость названной выше хеттской страны Мелида. Славились кони из урартской провинции Гилзан, но и киликийские лошади пользовались всемирной извест­ностью. Примыкающая с севера к Мелиду Пафлаго- ния была известна своими мулами. Поэтому не исклю­чено, что Тегарамме считался перевалочным пунктом для упряжных животных. Медные сосуды шли из Ta- бала. И только фригийцев можно с уверенностью по­дозревать в торговле людьми. В Киликии также име­лись рынки рабов, и очень может быть, что муски об­менивали здесь свои «товары».

Следовательно, прав был Иезекииль, утверждая, что тирские купцы отправлялись на кораблях из Tapca. Аналогичные сведения мы можем почерпнуть и в ан­налах Синаххериба. Хеттские пленные строят для не­го на Евфрате и Тигре корабли, на которых он может атаковать Элам с моря. В качестве матросов Синах- хериб использует финикийцев и киприотов. Почему же именно хетты строили корабли, а финикийцы только плавали на них? Если судить по рисункам, то эти ко-

HOM

реводе, и только в некоторых тарелой транскрипции имен с ίй. Город Таре называется в

Тубал (Фубал). Некоторые уч (ания к переводу библейской «Κι го Востока, M., 1973, с. 713)

- наименование находившегося настоящей книги опровергает з

(Tap-

A π т.

проза

(Tap-

рабли ничем не отличались от тех, которые общепри­знанно считают финикийскими.

Если даже Иезекииль не допускает ошибок в гео­графии, то еще в меньшей степени можно предполо­жить, что на это способны составители ассирийских анналов, ибо они опирались на точные данные. Так, Асархаддон (680—669 гг. до н. э.) на столетие раньше Иезекииля оставил следующие строки: «Все цари мор­ских земель от греческой страны Яднана [Кипр.— Ped.].до страны Таршиши склонились к моим ногам Я получил от них дань». Таре в ассирийских текстах называется еще и Тарзи. Но ассирийское написание очень изменчиво. Таршиши не может быть ничем иным, как Тарсисом Ветхого завета.

Таре, расположенный на материке против Кипра, был западной границей, до которой доходило влияние Ассирии при Асархаддоне. Дальше не ступала нога ас­сирийцев. Хотя составители анналов и любили при­хвастнуть, они все-таки никогда не стали бы утверж­дать, что все цари от Кипра до Испании платили дань Ассирии. И прежде всего потому, что по сложившейся традиции пункт, названный последним, тоже считался включенным в список.

Фригия. На материке в поле зрения ассирийцев находилась только Фригия, расположенная западнее Табала и Киликии. Хотя муски (так ассирийцы назы­вали фригийцев), по-видимому, переправились через Боспор, взоры их всегда были обращены на Восток. Уже в XII в. до и. э. двадцать тысяч мусков, возглав­ляемые пятью царями, появились в Северной Сирии и хозяйничали там, по словам Тиглатпаласара I (ИЗО— 1074 гг. до и. э.), в течение пятидесяти лет. Тиглатпа- ласар разгромил их и взял в плен шесть тысяч чело­век. Что касается приведенных цифр, то тут на ассирий­цев нельзя особенно полагаться, но вот в существовании пяти царей (то есть пяти племенных союзов) не прихо­дится сомневаться. В последующее время муски бес­следно исчезают отсюда, как и все прочие кочевые на­роды.

У фригийцев династию Гордия сменяет династия Миты (по-гречески Мидаса). Роль Миты не совсем нам понятна не только из-за скудости сведений о нем, но и из-за их недостоверности. Он приложил руку к паде-

нию хеттского Кархемыша, которое произошло весьма неожиданно и вопреки всем предположениям. Мита от­воевывает у соседней Киликии и своего союзника — государства Аварикку несколько городов, которые у него потом отбирают ассирийцы и возвращают Кили­кии. Хотя Мита и состоял в союзе против Ашшура с тогдашним царем Урарту Русой, он выдает ассирийцам урартского посла, направлявшегося в Аварикку и слу­чайно попавшего ему в руки. Сейчас нам очень труд­но понять смысл этой постоянной двойной игры Миты.

Впрочем, нас не заинтересовал бы его характер, если бы Мита не стал персонажем греческого мифа. Грекам он, вероятно, тоже не пришелся по вкусу; их сообщения о нем носят весьма недоброжелательный характер. Согласно мифу, во время состязания Апол­лона и Марсия в игре на лире и флейте Мидас был на стороне последнего, за что Аполлон наградил его ос­лиными ушами. Фригийская флейта казалась грекам столь же странной, как и фригийский культ Кибелы в Пессинунте. Кибела — это, видимо, хеттская богиня Купапа, а Марсий, возможно, Марасантий — хеттское название Гадиса. Если принять это предположение, то фригийцы (что и не должно нас удивлять) пол­ностью опираются в своих легендах на хеттов. Но, по существу, они имеют с ними мало общего: хеттам, на­пример, были совершенно чужды оргии. Правитель мусков Мита, правда, собирался восстановить Хетт- скую империю в ее старых границах. При этом он в ка­честве важного атрибута вернул хеттским царям их тра­диционную одежду. Шапка, которую греки называли «фригийской», была несколько измененным вариантом головного убора хеттских царей. Можно предположить, что возникновение легенды об «ослиных ушах» Мидаса, о которых никто не знал, кроме царского брадобрея, связано с формой заостренной шапки, которую носил фригийский царь как наследник хеттского престола. Для того чтобы надеть на голову столь странное соору­жение, нужно было иметь вескую причину — во всяком случае, так считали греки, не носившие головных убо­ров.

Антипатия Гомера к «золотой» Афродите, столь по­пулярной в древности богине, проявляется прежде все-

го в том, что он называет ее «фригийкой». «Ах, же­стокая! Снова меня обольстить ты желаешь?» — отве­

чает Елена

поле битвы

Афродите, уговаривающей царицу оставить и вернуться к ожидающему ее Парису:

Может быть,

дальше меня,

в многолюдный какой-нибудь город

Фригии

или

хочешь увлечь ты?

Может, и там средь людей, предназначенных к смерти, нашелся Милый тебе? Побежден Александр боговидный Атридом;

Хочет со мною, мерзавкой, домой Менелай возвратиться.

Вот из-за

этого ты и явилася с кознями в мыслях.

Шла бы к Парису сама! От путей Больше ногой никогда не касайся Оберегай его вечно, терпи от него, и

отрекися бессмертных, вершин олимпийских, в награду

Будешь женою ему или даже наложницей только!

Я же к нему не пойду. И позорно совместное ложе

Мне для спанья оправлять. Надо мной все троянские жены Будут смеяться. Довольно и так мне для сердца страданий!

(Илиада, III, 399 сл.) ⁹

He случайно Елена обращается с этими жестокими словами к фригийской Афродите: богиня из Пессинун- та не пользовалась доброй славой даже у весьма тер­пимых греков. Все, что они не желали простить Пафос­ской (или Кипрской) Афродите, они просто приписы­вали Кибеле.

Сирия. Киликийские хетты и фригийцы, обитав­шие в сердце Анатолии, оказали большое влияние на греческие мифы и в результате стали известны Гомеру. Это сразу же бросается в глаза. Ho почему мы вклю­чили в настоящую работу еще и Сирию? Ниже мы уви­дим, насколько тесно связаны, главным образом через Таре, между собой греческий эпос и некоторые книги Ветхого завета. Об этом говорит, в частности, библей­ский «Рассказ об Ионе». Широкие связи греков с Пе­редним Востоком устанавливали финикийские купцы, продававшие не только предметы искусства, но и ра­бов; таким путем дошли до нас некоторые предания, но при этом нельзя исключать также и письменные источ­ники.

Ассирийцы обозначали мелкие сирийские государст­ва общим названием — «государства хатти» или «при­морские страны». К «хатти» были причислены вынос­ливые и храбрые арамейцы; «приморскими народами»

Перевод «Илиады» дан по кн.: «Илиада», М.—JI., 1949.

названы финикийцы и фи­листимляне. После распа­да царства Давида госу­дарства Израиль и Иудею теснили со всех сторон, но они долгое время оборо­нялись против ассирий­ского порабощения, при­чем не менее упорно, чем их соседи. Как это пи странно, но маленькая Иудея во времена Езекии и его ассирийского про­тивника Синаххериба

смогла даже на короткий срок возглавить союз на­родов, выступавших про­тив Ассирии. О сопротив­лении осажденного в 701 г. Иерусалима сохра­нилось множество расска­зов.

Исторически достовер­но, по-видимому, толь­ко то, что Синаххериб после падения Лахиша был не в состоянии уже предпринять вторую до­рогостоящую длительную осаду. Он ограничил свою обычно страшную месть тем, что затребовал еди­новременную дань.

Бронзовая статуя придворного. (Фигура со спинки кресла)

Еще более удивитель­ными представляются нам

успехи оборонительных союзов, о которых можно про­честь между строк в ассирийских анналах. Они зани­мали относительно небольшую территорию, несмотря на пестрый состав участников. Как ни враждовали эти народы друг с другом, какие бы ни были у них для этого основания, они оказывались единодушными в своей отчаянной борьбе против ассирийцев в течение многих десятилетий. Эти мелкие государства часто не

принимаются всерьез. Их даже называли «неблагодар­ными», когда они отказывались от вынужденных согла­шений, как только страшный противник поворачивался к ним спиной. Сколько героизма, мужества и напря­жения всех сил скрыто в этой оборонительной борьбе, какой глубокий трагизм в ней заложен! Хотя ассирий­цы и не слишком нуждались в окончательной победе, они тем не менее настолько разорили эти маленькие от­важные государства, что в последующее время те оказа­лись неспособными к самостоятельному существованию.

Приморские города финикийцев на севере и фили­стимлян на юге всегда были готовы принять участие в этих союзах, пока они представлялись им перспек­тивными, но сразу же покидали их и предпочитали сразу платить дань, как только дело принимало сомни­тельный оборот. Лишь некоторые из городов филистим­лян сумели сохранить свое постоянство. Ненадежными союзниками были египтяне, на которых полагались лишь потому, что Египет в течение столетий не оказывал особого давления на Южную Сирию, будучи ее верхов­ным властителем. Походы ассирийцев на Египет в то время, когда их основной заботой было отражение ми­дийской опасности на Востоке, можно объяснить только желанием не потерять Сирию с ее выходом к морю, с ее лесами и горами на севере.

* * *

В настоящей главе мы стремились вскрыть причины неуклонного стремления Ассирии, бедной деревом и ме­таллом, к покорению средиземноморских стран, распо­лагающих этими материалами, и борьбы этих стран про­тив ассирийского порабощения. В дальнейшем мы еще встретимся с покоренными Ассирией народами и стра­нами при рассмотрении вопросов культуры и искусства, религии и литературы. Эти народы не только постоянно упоминаются в Ветхом завете, ∣ij^oи участвуют в событи­ях, описанных в гесиодовском и гомеровском эпосе.

¹⁰Гесиод (VIII-VII вв. до н. э .) —древнегреческий поэт, ко­торому приписываются две большие поэмы — «Теогония» и «Тру­ды и дни».— Прим. ред.