От истории цивилизаций к микроистории. Э. Ле Руа Ладюри
Иногда для характеристики развития целой исторической школы - хорошо подходит эволюция идей одного -талантливого историка. В истории школы “Анналов” это Э. Ле Руа Ладюри, который в.
1950-2000 гг. прошел практически весь путь этой школы,383 Peoeu-Massabuau J. La maisen japenaise: Suandartisauien de Tespace habiue e( harmerne seciaie // Annaies. E.S.C. 1977. № 4. P. 670-701; Idem. Le Japen а Гёгс megapeliuain^ nciaUemenU de Γespace uraditionnelmenu eu insulariue cuiuurel // Ibid. 1981. № 5. P. 825-837.
384 Randles W.G.Z. La civilisauien banueu, sen esseru eu sen desuin ЦIbid. 1974.
№2. P. 269-281. 4
ня слишком удаляясь от восходящего к JI. Фявру и Ф. Броделю идеалу “тотальной истории”. По своим изначальным интенциям работы Ля Руа Ладюри очень напоминали проект “Анналов” 1920-х годов и были прямо связан с ним. В статье “История и климат” (1959) он начал, как и Л. Февр, с борьбы против “ленивого детерминизма” позитивистов и стремления “придать климату роль, которая принадлежит ему в истории обществ... установить, в каких пределах случайность погоды и урожая... соответствовала или противостояла... глубоким тендянциям внутренней необходимости исторического развития”[910][911][912][913][914][915]. Однако тогда он ня делал из географии, как Ф. Бродель, способа объяснения истории. Напротив, Ле Руа Ладюри считал, что “в объяснении экономического движения большой временной продолжительности... история собственно человеческая... затмевает климатические факторы и их слишком короткие циклы”386.
Но дальнейшее развития идей историка привело его на путь, близкий идеям Бродяля. В статье “Застывшая история” (1974) он уже ня так последовательно боролся против детерминизма и писал об “очевидной, тяжкой необходимости”, а также о невозможности “исследования случайности...
бяз исследования необходимости”387. Ле Руа Ладюри считал, что двигатель истории в целом слядуят искать... в областях экономики, социальных отношений и даже глубже - биологических явлений”. Признавая значение “лингвистического поворота”, он выводил “географию дискурса” за пределы своих интересов («не уделял времени “словам”, больше занимаясь “вящами”»)388. Правда, он оговаривался, что равновесия в экологической системе ■Франции раннего Нового времени, дающее возможность рассматривать события в ней как закономерные, “породили государство, война, армия, а также лавина бяд, которые они несут с ■собой”389. Тем ня меняя историк признавал, что в данных условиях “экономические измянения зависели от биологических факторов и ритма микробной агрессии”390.Однако масштаб исследований Ле Руа Ладюри, определявший роль теоретических подходов, был очень разным. Главным способом снизить влияние объяснительных моделей для него стало изучение территориальной и символической периферии циви
лизации. Предметом особенного интереса исследователя была аграрная история юга Франции, которая воплощала собой демократическую антитезу элитарной истории французской цивилизации. Сдвиг Ле Руа Ладюри к микроистории и истории ментальностей закрепила книга “Монтайю, окситанская деревня (1294-1324)” (1975, 1982), посвященная этому предмету.
Автор, ранее использовавший идею Ф. Броделя о longue duree как повод для написания истории климата (классической “истории без людей”), и в данном случае применил весь арсенал позитивистской историографии: исследование среды и ее влияния на общество (человеческая география, экология жилища), всей суммы социальных связей и контактов (особенно площадок для внутри- и межобщинного диалога). Однако все эти способы объяснения исторической ситуации были сосредоточены не на глобальных процессах, а на описании населения заброшенной горной деревни, его непривычных личностных отношений (особенно сексуальных), на экзотических верованиях и предпочтениях (манихейские идеи и ритуалы, пастушеский менталитет), атмосфере гонений инквизиции, которой эта деревня была окружена.
Уникальна судьба самого источника, возникшего лишь благодаря въедливости инквизитора Ж. Фурнье, преследовавшего тамошних еретиков-катаров и находившихся под их влиянием крестьян.Речь шла уже не о том, чтобы показать, подобно Броделю, как из периферии (Средиземноморье, Атлантика) рождаются новые центры, а скорее о том, чем периферия может принципиально отличаться от центра. Доминировала идея об ограниченной применимости моделей, созданных для описания центра. Хотя само значение исследований центра еще не подвергалось сомнению (как у Серто), оно уже считалось недостаточным. При этом интерес к социально-экономическим реалиям “отсталой” периферии вытеснялся интересом к специфике ее ментальных представле- ний391. Географическая и ментальная экзотичность объекта исследования обещала максимальное удаление от метафизических идей (как сказано в эпиграфе, “видоизменений, основанных на словах”392) и максимальное (по крайней мере для истории Франции) приближение к исходному нарративу, а значит, и к исторической реальности.
Этот подход был уподоблен автором этнографическому (ср. названия глав: “От инквизиции к этнографии”, “Этнография овцеводческих Пиренеев”) и культурно-антропологическому
391 Гуревич А.Я. О кризисе современной исторической науки // Вопр. истории. 1991. №2/3. С. 30ч
392 Ле Руа Ладюри Э. Монтайю, окситанская деревня, 1294-1324. С. 5.
(см. ссылки на М. Салинза, Р. Редфилда), хотя в той же мере он восходит и к социологии Э. Дюркгеймр393. Само понятие “цивилизация” употребляется прежде всего в этнографическом значении, как традиционный образ жизни, свойственный определенному региону, причем применяются как понятия, соответствующие концепции локальных цивилизаций (“средиземноморские цивилизации”, “иберийская зона пиренейских цивилизаций”, “культурная общность, объединяющая земли морисков, Андалузию, Каталонию и Оксстансю, в которую на многих уровнях включена оседлая или отгонно-пастушеская цивилизация людей Монтайю” и даже “холостяцкая цивилизация пастухов”), так и представления, связанные с линейно-стадиальными подходами (“архаическая общность аграрных и горных цивилизаций Западного Средиземноморья”, “цивилизация рококо”)394
Политичяскоя и конфессиональное деление в данном контексте противопоставлено цивилизационному. Цивилизацией именуется прежде всего сам мир периферии как объект самоидентификации ее жителей.
В то же время образы наступающего французского государства, католической церкви и будущей нации показаны пежоративно, с точки зрения местных альбигойских ценностей. Автор, избегая анахронизмов, описывает Францию как империю, вторгающуюся в мир Окситрнии, “дамоклов меч”, висящий над ней. При этом король Франции уподобляется убийце, а (северные) французы - прокрженным395. Церковь описана как “тоталитарная” сила, сопротивление которой интегрирует местное сообщество396. Эти рассуждения повлияли на постановку “новой социальной историей” проблемы нации и обусловили ее разработку в трудах Э. Хобсбаума и Б. Андерсона.Предметом исследования Ле Руа Ладюри выступало главным образом мнение человека эпохи о своей жизни и ее реалиях (работа, налоги, дом, отношения крестьян, знати и церкви, разногласия церкви и еретиков). Только на этом уровне можно, например, выявить противоречия во влиянии кастового духа на нормативное (брачное) и бытовое (внебрачное половое) поведение жителей397. При столкновении общепринятых образов истории и этих мнений историк всегда на стороне рядового человека прошлого. Собственно, его целью и является проблематизация традиционных, ставших нормативными образов истории при помощи данных, которые им противоречат.
393 Там же. С. 6, 22, 51, 121, 163, 208, 334, 344, 492.
394 Там же. С. 235, 45, 492, 126, 67, 293.
395 Там же. С. 30, 35, 348, 354-360, 371.
396 Там же. С. 36.
397 Там же. С. 28-29.
От этого полученные данные не перестают быть периферийными, но их значение не преувеличивается. Ведь они не перестают быть и научно значимыми. По мнению историка, “штрихи освещают лучше, чем теоретические рассуждения”398. В результате оказывается, что исследование Монтайю далеко уводит от “удобных схем”; серьезно встает вопрос о мере применимости к описываемым реалиям представлений о сеньориальной и феодальной зависимости, дихотомий община/общество или язычество/хри- стианство, образа классовой борьбы как двигателя истории399. Основной площадкой культурного - диалога у Ле Руа Ладюри оказывается не город, а лачуги в горах (“кабаны”), где встречаются католики, катары и мусульмане; социальной единицей - не сословие, а дом (“осталь”); общинный дух оказывается не порождением древности, а развивается в XV-XVIII вв.
по мере увеличения роли государства и фискальных функций общины. Основной социальный конфликт переносится из сферы отношений знать/кре- стьяне или бедные/богатые в сферу свои/чужие, которую структурируют представления о “внешнем”, региональном и “внутреннем”, местном обществе400. В этом обществе, тесно связанном с природой, не явны такие деления, как болыпая/нуклеарная семья, патриархальная/матриархальная власть; часто это лишь фазы циклических изменений, иногда они составляют неразрывное единство (община/общество, классы/кланы)401.Сомнению подвергаются в том числе модели, выдвинутые основателями школы “Анналов”, такими как Л. Февр, мнение которого о “безмерной жажде божественного” в докартезианской Франции решительно опровергается, а также историками, близкими к школе “Анналов”, в частности концепция Ф. Арьеса и Ф. Лебрена о довольно позднем “открытии. детства” и появлении нежности к детям как социальной нормы, которая оказывается “литературным миражем”402
Сравнительно-исторический аспект этого “монографического исследования одной деревни”403 минимизирован, но он присутствует. Это, прежде всего, сравнения культуры Пиренейского региона и других горных местностей, например Магриба или Сканди-
398 Там же. С. 75.
399 Там же. С. 82, 334-335, 394.
400 Там же. С. 126, 124, 30, 40, 83.
401 Там же. С. 231-235, 243. Правда, именуя Монтайю “механическим сообществом” (С. 494), Ладюри не столько порицает Ф. Тенниса за незнание реалий средневековой общины, сколько критикует его с точки зрения Э. Дюркгейма. Именно на этой почве он сходится в описании жизни деревни с М. Салинзом (С. 492).
402 Там же. С. 425,*249, 256.
403 Там же. С. 67.
навии; сравнения катаров и других, более поздних направлений протестантизма, а также ранних христиан и мусульман[916][917][918]. Теоретическим основанием компаративистики является представление о структуре мира, присутствующее в коллективном бессознательном монтаньонцЯВ405. Вместя с тям большую роль в книге играет маркировка рубежей между описываемым периодом и нашим временем, производимая при помощи характеристик культурного уровня мужчины и женщины (изменившегося в XVI в. после введения школьного образования) и т.п. Тем самым главным объектом исследования, как и для раннего JI. Леви-Брюля, фактически выступает дистанция между Средневековьем и современностью, не связи, а разрывы в историческом времени.