ОСНОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИИ ЭЛЛИНИЗМА

Эллинизм -целая эпоха в истории древности. Он обнимает три столетия — от 336 г. (год воцарения Алокс ан д| а) до 30 г. до и. э. (год завоевания Римом последнего крупного зллинистпческої о государства — Египта).

Буржуазная историография, однако, до последнего времени не только не создала единой строй ион системы истории эллинизма, не только не уста­новила единства взглядов па сущность эллинизма и его историческую роль, но даже не достигла единомыслия в онределеннн reoι рафических и хронологических границ его. Д P О Й 3 е к довел изложение главным об­разом политической, даже только военно -полити чес кой истории эл­линизма ДО 222 1'. до 11. э. Бе JLO х в третьем томе «Иг горни Греции* считает границей эллинизма 217 г. до н. э., когда римляне вступили впервые на территорию Балканского полуострова (в Иллирии), начав, таким образом, римский период древней истории. Чаще всего ненцем эллинизма считают 146 г. или 30 г.

Iio отдельным эллинистическим странам и по отдельным проблемам истории эллинизма написаны за последние десятилетия обширные иссле­дования, но об эллинизме в целом серьезных трудов не ПОЯВИЛОСЬ.

В небольшой книжке об эллинистической религии, вышедшей в 1937 г., В.

Слова эти звучат насмешкой. В действительности до сих пор буржуаз­ные историки не только не пришли к общему мнению в определении сущ­ности эллинизма, но и не нашли пути, по которому можно притти к удовлетворительному пониманию этой сущности.

«Что такое эллинизм? — спрашиваетT а р ц^?. — Для одних это — новая

^, W. Schiihiiil, Die rciigiυ∙4j Ililliiiig ∣les Diiheii IlcllrJiismtis, стр. 3-і. ⁱ«Tint Hellenistic civilisa∣i(∣∏υ, 1927.

культура, сложившаяся из греческих и восточных элементов; для других— проникновение, распространение греческой культуры на Восток; для иных эллинизм — продолжение чистой линии древнегреческой цивилиза­ции, для других — та же цивилизация, видоизмененная в новых условиях». Во всех этих определениях, по мнению Тарпа, содержится истина, но нс вся истина. Но все эти определения трактуют эллинизм лишь как явление культуры, что при современном состоянии нашего знания этой эпохи явно недостаточно, не говоря уже о том, что эта культура сама требует объяснения в материальных условиях жизни. Сам Тари ограничивается формальным определением: «Эллинизм - условное обозначение цивили­зации трех столетий, в течение которых і рсчеекая культура воссияла вдали от родины». Правда, вслед за этим TajHi_lустанавливая две стадии эллинизма, дает им более содержательную характеристику; первая ста­дия — творческая, созидающая новое в философии, науке, литературе, в политике и государственных формах, с независимым греко-македонским миром, несущим свою цивилизацию на Восток; вторая стадия характе­ризуется иссяканием творчества, духовной и материальной реакцией Востока на Запад, греко-македонцы оказываются зажатыми между этим воздействием Востока и Римом.

441

Другие буржуазные историки ищут корни эллинизма и причины его упадка в особых свойствах греческого интеллекта, в господстве тех или иных идей. В этом отношении типична небольшая работа Эд. Мейера «Die Bliite und Niedergang des UelIehisinus in Asien» (B.₁ 1925). Упадок эллинизма с конца III в. Мейер объясняет «внутренним распадом грече­ского духа», разлагающим действием восточных монархий и восточных религий, ослаблением культуры в результате се вульгаризации, упадком творческого духа (стр. 60).

Психологическое, даже мистическое начало в качестве объяснения исто­рической эпохи свидетельствует о «внутреннем распаде» и «упадке твор­ческого духа» Эд. Мейера, но никак не может удовлетворить даже бур­жуазного ученого, стремящегося выйти за границы чистого описания, притом субъективного.

Публикация эпиграфических и папирологических источников, дающих обильный, хотя н не всегда достаточный, материал о социально-экономи­ческих отношениях в период эллинизма, вызвала появление ряда спе­циальных работ, посвященных экономическим проблемам эллинизма в отдельных странах в отдельные периоды. Таковы работы Μ. М. Хво­стов а: «История носі очной торговли греко-римского Египта», «Очер­ки организации промышленности и торговли в греко-римском Егип­те». В известной мере итогом изучения эллинизма в буржуазной историо­графии является трехтомным труд М. P о с т о в ц е в а о социально- экономической истории эллинистического мира, вышедший в 1941 г.

Ростовцев расходится с большинством буржуазных историков в оценке эллинизма как явлення лишь культурно-исторического. Напротив, именно в области культуры эллинизм нс принес, по мнению Ростовцева, ничего принципиально нового. В другом своем труде, «The social and economic history of the Roman Empire», он подчеркивает, что эллинистическая культура — не греко-восточная, а греческая со слабой примесью восточ­ных элементов. Новое в пей -- лишь космополитическая окраска.

Особенно решительно формулирует эту точку зрения Шубарт, хотя оц, в противоположность М. Ростовцеву, считает эллинизм явлением только

442

культурным, причем «эллинский дух» творил на восточной основе, не сливаясь с ней. Эллинизм, по Шубарту, означает выход эллинских сил на широкую арену. Эллинизм — это развертывание эллинства, его пре­вращение в мировое явление, он —спонтанное завершение («gewollte Vol- lendung>) эллинского духа.

Эллинизм как продолжение эллинской культуры рассматривает в од­ной из своих популярных работ С. А. Ж е б е л е в: «Эллинистическая культура не представляет собой какого-то вырождения по сравнению с предшествующей ей культурой эллинской, а является прямым ее продол­жением и дальнейшим развитием, протекавшим эволюционно»^[1059].

В своем новом труде М. Ростовцев по-новому определяет содержание эллинизма. Эллинистический мир надо рассматривать не как некое куль­турное только единство, а как единство политическое и экономическое. «В III в., несмотря на войны, распри, соперничества и т. д., эллинистиче­ский мир составлял единое целое как в политическом отношении, так и в отношении цивилизации... Если не представлять эллинистический мир как единое целое, его политическое развитие в IIl в. едва ли может быть понято до конца» (стр. 25). Эллинизм —это прогрессивный этап в истории античности. «Старомодное представление о периоде упадка греческой ци­вилизации и жалкого угасания греческой политической жизни не обосно­вано и, по крайней мере, односторонне и обманчиво. Напротив, творче­ская деятельность проявляется в это время во всех областях, возникает много — иногда коренных — новшеств в политическом, социальном, эко­номическом и культурном развитии древнего мира. Под его благотворным влиянием другие народы перестроили свои собственные установления и благодаря этому достигли блестящих результатов во многих направле­ниях» (стр.

Однако М. Ростовцев не сумел обнаружить и показать какие-либо за­кономерности, найти основную линию развития эллинистической экономи­ки. Эта задача оказалась Ростовцеву не под силу вследствие Буржуазной ограниченности его установок. Как и все буржуазные историки, М. Ростов­цев не видит основного, — что общество — это совокупность производствен­ных отношений; он противник учения о социально-экономических форма­циях; отсюда — неуменье ввести отдельные явления в систему, усмотреть за разнообразными и противоречивыми факторами связующее их единство и, наоборот, обнаружить специфичность и разновидность сходных по ви­димости явлений.

Непонимание существа социально-экономических формаций неиз­бежно ведет к модернизации древней истории, к смещению принципиально различных экономических категории, к перенесению в античность отно­шений феодального и, особенно, буржуазного общества. Тарн перечисляет ряд черт эллинизма, сближающих его с буржуазной современностью: существование различных государств с єдиної! культурой; колебание цен и заработной платы; забастовки и революции; рост идей гуманности и братства и одновременно — жестокая борьба; эмансипация женщин и падение рождаемости; вопросы свободы и представительства; эмиграция и пролетариат; точные пауки и рядом — суеверие; огромная литература по всем отраслям знания, по нет уже великих людей прошлого; распростра­нение образования и в результате — масса полуобразованных людей.

Правда, Тари отмечает, что сходство—не тожество, что египетские и со­временные забастовки, нынешний и стоический коммунизм — разные вещи. Но это тривиальное замечание не устраняет основного ошибочного представления об отсутствии принципиальной грани между античностью и современностью. Все жо Тары, как мы видели, считает необходимым никогда не упускать пэ виду существования рабства при изучении а л ли- низма.

443

Отрицание социально-экономических формаций — осповной порок буржуазной историографии. Тщательность исследования при эмпириче­ском рассмотрении деталей сменяется полной беспомощностью, когда дело доходит до широких исторических обобщении; здесь детали заслоняют целое, которое оказывается бесцветным, лишенным исторического свое­образия; история превращается в сумму отдельных событий, но свя­занных какими-либо историческими закономерностями. Это все равно, как если бы сводить сложные машины различной конструкции к сумме колес, рычагов и т. д.

Эмпиризм буржуазных ученых отнюдь не свидетельствует только о неумении понять исторический процесс в целом; за ним скрывается бур­жуазная классовая установка — признание вечности и неизменности со­циальных категорий капиталистического общества и тем самым вечности самого этого общества.

Изучить эллинизм как историческую эпоху и попять его во всем его своеобразии нельзя без учета того основного факта, что эллинизм — этап в истории античного рабовладельческого общества, что он, следовательно, не представляет какого-то неисповедимого сцепления слу­чайностей, а был исторически необходимым результатом всего предше­ствующего развития античной Греции с ее специфическими закономер­ностями рабовладельческого строя жизни. Конечно, многое эллинизм сохранил от классического периода. Ведь даже коренная революция не порывает полностью с прошлым; новое общество получает в наследство производительные силы, людей, идеи, знания и опыт, а также немало про­тиворечий, трудностей, заблуждений, болезней; эллинизм же в целом представлял хотя общественный переворот, но не революцию, оставив в неприкосновенности основную структуру общества, и изучать его следует в связи с историей рабовладельческого общества в целом.

В первую очередь, естественно, необходимо подвергнуть анализу те изменения во всех областях экономики, политики и идеологии, ко­торые характерны для этого периода, и найти материальное объяснение происшедших изменений.

Причины возникновения и упадка эллинизма надо искать в основных противоречиях рабовладельческого строя древней Греции.

Греческие города-государства развивались неравномерно. Наряду с крупными городами, как Афины, Коринф, Mcrapa, с развитым ремеслом и торговлей, существовали отсталые районы, еще не ликвидировавшие пережитков родового строя, с примитивными формами хозяйства, со сла­быми зачатками городской жизни. Обособленность городов-государств способствовала длительному сохранению бок о бок рабовладельческих . общин разного типа. Форма аппроприации личности непосредственного производителя также была различна. Плоты в Спарте, пснесты в Фес­салии характеризуют неразвитые типы рабовладельческого общества, в соответствии с общей отсталостью экономики и общественного строя в

444

этих областях. Наивысшего расцвета античная рабовладельческая фор­мация достигла в Афинах, где поэтому отчетливее выступают основные исторические закономерности и основные противоречия рабовладельче­ского общества. В хозяйственном отношении мы здесь наблюдали макси­мальную в античности степень преодоления натурального хозяйства; здесь достигнута и наивысшая для античности политическая форма рабо­владельческой демократии. Эксплоатация рабского труда здесь представ­лена в наиболее чистом виде.

В V в. Афины достигли вершины своей экономической и политической мощи, дали миру величайшие достижения в области культуры. Но с этой вершины начинается неуклонное падение, наступает кризис.

Это не случайное явление. Только коммунистическое общество, где уничтожены общественные антагонизмы, имеет беспредельные перспек­тивы развития. В классово-эксплоататорском обществе внутренние клас­совые противоречия делают развитие возможным лишь в ограниченных пределах. Внутри известных границ возможны величайшие достижения, расцвет культуры, рост производительных сил. Но наступает момент, когда эти границы становятся тесны, и тогда либо их прорывает социаль­ная революция, либо общество должно развалиться.

В рабовладельческом обществе пределы развития ограничены суще­ствованием рабства. Рабский труд служит препятствием для роста произ­водительности труда, для развитого общественного разделения труда. Говоря о производстве, основанном на рабстве, Маркс отмечает»: «Поэтому экономический принцип такого способа производства — применять только наиболее грубые, наиболее неуклюжие орудия труда, которые как раз вследствие своей грубости и неуклюжести труднее подвергаются порче» (Маркс и Энгельс, Соч.,т. XVtl, стр. 217, примеч. 17); «....правило рабовла­дельческого хозяйства тех стран, в которые ввозятся рабы, таково; самая действительная экономия заключается в том, чтобы выжать из челове­ческого скота (human cattle) возможно большую массу труда в возможно меньший промежуток времени» (там же, стр. 293). Технический прогресс в античности поэтому был совершенно ничтожен.

Рабский труд не стимулировал технической мысли не только потому, что при неограниченных возможностях добывания рабов и подневольном характере их труда расширение производства достигалось главным обра­зом увеличением числа занятых в производстве рабов. Само отношение к труду, как к рабскому занятию, презрение к труду было серьезным пре­пятствием росту производительных сил. Правда, труд земледельца не считался зазорным; ведь основу древних полисов составлял коллектив землевладельцев. В идиллиях и буколиках идеализировали труд земледель­ца, а анекдот о Цинципнате, шествующем за плугом, и сейчас преподно­сится в буржуазной школе как достойный образец. Но концентрация зе­мельной собственности в руках немногих, появление значительных зе­мельных владений, обрабатываемых рабами, сделали и труд земледель­ца мало почетным занятием; αγpotκoc₁как и лат. rusticus, означает кресть­янина и вместе с тем грубого, невежественного мужлана. При таком отно­шении к труду, как к рабскому занятию, не только ремесло, но и сель- скохозниствепныитруд сохранял рутинную технику. Только военное дело и искусство обнаруживают технический прогресс. Великие греческие мыслители и ученые не ставили себе задачи совершенствовать орудия труда, изобретать новые, овладевать новыми видами энергии. Рабский труд делал это не только ненужным, лишним, но и не заслуживающим внимания ученого. Производство поэтому, хотя оно и достигало в от­дельных отраслях высокого мастерства (производство керамики, ткани, вина), в общем сохраняло традиционные приемы. «Современная промыш-

л енно сть никогда не рассматривает и не трактует существующую форму из­вестного производственного процесса как окончательную. Поэтому ее технический базис революционен, между тем как у всех прежних способов производства базис был по существу консервативным» (К. Маркс, Капитал, Соч., т. XVII, стр. 533—534).

445

Указанные особенности рабского способа производства неизбежно должны были привести в древней Греции к торговому кризису. В основ­ном производство в древности носит натуральный характер, и бытие лю­дей как товаропроизводителей играет подчиненную роль. Но в некоторых греческих городах-государствах, например, в Афинах или Коринфе, товарность хозяйства была высока, и торговля была жизненно необхо­димым условием экономического благополучия. В частности, Аттика нуждалась в привозном хлебе, а для ввоза хлеба надо было вывозить товары, чтобы иметь деньги. По при рабском способе производства рас­ширение рынка возможно только экстенсивно о и уже в силу этого не мо­жет быть беспредельным. Кроме того, несложное производство легко осваивается потребителями товаров, что приводит к вытеснению привоз­ных товаров местными. Археологические исследования последнего вре­мени выясняют все более значительную роль местного производства в Северном Причерноморье, одном из важнейших рынков сбыта греческих товаров.

Относительное и абсолютное сужение рынков приводит к ожесточенной конкуренции между греческими городами по мере того, как они втяги­ваются в торговый оборот; таким образом, падение торговли осложняется острыми противоречиями и военными столкновениями между греческими городами-государствами. Экономическая автаркия полиса превращается с течением времени в стеснительные оковы, в источник тревог, волнений, разорения, обнищания.

В процессе развития рабовладельческого общества изменяются также отношения собственности. Развитие рабства, денежных отношений, об­мена разлагает традиционные отношения, которые мыслились, по край­ней мере, в идеале, как равенство членов рабовладельческого класса; господство этого класса в целом и было воплощено в афинской де­мократии. Но «там, где уже имеется налицо отделение членов общины как частных собственников, от самих себя, как городской общины и как лю­дей, распоряжающихся территорией города, там появляются также и такие условия, в силу которых отдельный человек может лишиться своей собственности, т. е. может лишиться того двоякого отношения, которое делает его равноправным гражданином, членом коллектива и соб­ственником» (К. Марк с, Формы, предшествующие капиталисти­ческому производству, БДИ, 1940, № I₁стр. 24). Классовая борьба между богатыми и бедными, борьба внутри рабовладельческого класса стано­вится, таким образом, исторически неизбежной, усложняя классовую борьбу между рабовладельцами и рабами. Социальные утопии Платона были выражением стремления рабовладельческого класса преодолеть, хотя бы в мечтах, борьбу классов.

Ограниченность рамок, в которых развивается рабовладельческое об­щество, нс допускает— внутри этих рамок — воспроизводства беспредель­но. «По это воспроизводство является в тоже самое время по необходи­мости производством заново старой формы и разрушением ее» (Маркс, там ясе, стр. 23). «В самом акте воспроизводства меняются не только объек­тивные условия, так что, например, деревня становится городом, дебри — очищенным от леса полем и т. д., но производители сами меняются, выраба­тывая в себе новые качества, развивая самих себя благодаря производ­ству, переделывают себя, создавая новые силы и новые представления,

446

новые способы общения, новые потребности и новый язык» (там же), «Опре­деленная ступень развития производительных спл трудящихся субъектов (которой соответствуют определенные отношения их между собой и к при­роде) — вот п чем, в конечном счете, причина разложения как коллектива, в который они организованы, так п основанной ла нем собственности. До известной точки — воспроизводство. Затем переходит в разложение» (там же, стр. 24). Разложение способа производства, таким образом,—неиз­бежный продукт диалектического развития рабовладельческой социально- экономической формации, а вследствие узости, ограниченности и связан­ности ос экономической базы это разложение сказывается довольно быстро.

В Греции кризис наступил ужо в конце V в., после Пелопоннесской войны. C особенной отчетливостью проявляется кризис политический. Самодовлеющий полис, вполне удовлетворявший интересам рабовладель­цев при относительно ограниченном производстве, стал тесен с ростом производства, с расширением обмена и денежных отношений, с увеличе­нием товарности хозяйства. Углубление противоречий внутри рабовла­дельческого класса, усиление классовой борьбы, принявшей открытые формы (бегство 20 000 рабов в Декелею на сторону шгартапцов в Пело­поннесскую войну), привели к тому, что полис перестал давать своим Граж­дана м устойчивость против гнетущих общественных сил, уверенность в себе, в своих силах. Жизнерадостность и гармоничность, чарующио нас в классическом греческом искусстве, были выражением той прочности существования, которую гарантировал гражданину полис, хотя только в пределах полиса. BIVb.полис экономически и политически не соответ­ствовал больше тем условиям, которые вызвали его к жизни и давали ому устойчивость и силу.

Обеднение граждан, многие из которых уже пе в состоянии были сами снаряжать себя в поход, привело к тому, что народное ополчение все боль­ше и чаще заменяется наемным войском. В Аттике уже в начало IV в. Ификрат выступает как вождь наемников и соответственно этому реорга­низует военную тактику. Создание наемного войска из солдат-профес­сионалов отрывало гражданина от его полиса, а в руках полководца оно могло служить орудием, направляемым и против собственного народа. Служба в войске из обязанности и привило г и и гражданина пре­вращается в профессию, и гражданство соответственно лишается реальной силы и политического значения в полисе.

Кризис полиса, необходимость прорвать рамки его ограниченности были осознаны раньше всего. Это отразилось вначале лишь в философ­ских идеях и в публицистике, рассчитанной па узкий круг верхов рабовладельческого класса. Уже софист Горгии в своем выступлении в Олимпии призывал греков к единомыслию (ομόνοια), к единению против общего врага — персов. А р и с т о т е л ь, считающий полис нор­мальной и правильной формой государственной организации, отмечает, однако, в «Политике» (IV, 6), что эллинство могло бы править миром, если бы добилось единого государственного устройства. А Исократ в своем со­чинении, .обращенном к Филиппу Македонскому, уже прямо призывает его стать арбитром по всем греческим делам. У Зенона-стоика идея един­ства — и не только греков, по и всего человечества — приняла характер социальной утопии. По словим Плутарха, «достойная удивления поле­ти я основоположника школы стоиков сводится к тому пункту, чтобы мы жили пе по полисам и по демам, различаясь каждый своими особыми за­конами (δικαίοις), но чтобы мы считали всех людей демотами и гражда­нами, чтобы был один образ и строй (κοσμος) жизни, подобно тому, как стадо пользуется по общему закону общим пастбищем» (De fort. Alex., t 6).

2 Вестяил дріпцої iM>∙ruμβa. А*·

Больше всего стремление выйти за пределы полиса выразилось в но­вом представлении об эллинской культуре как общеэллинском или даже общечеловеческом достоянии. В «Панегирике», написанном в 380 г., Исократ пишет (гл. 50): «благодаря эллинской культуре имя «эллин> означает уже не происхождение, а духовный склад (διάνοια); эллинами теперь называют уже не людей, связанных кровным родством, а приоб­щившихся к нашему просвещению». Впоследствии Александру и его пре­емникам стали приписывать сознательную программу объединения Во­стока и Запада для создания единой мировой культуры. По Диодору, Александр практиковал «синонкизмы городоя и переводы людей из Азии в Европу и, наоборот, из Европы в Азию, чтобы брачными союзами и обще­нием привести оба величайших материка к общему единомыслию и род­ственной дружбе» (XVI11, 4,4). Г1о Плутарху (De fori. Alex., I, в), Александр «не последовал совету Аристотеля — обращаться с эллинами, как вождь (ήγεμονικώς), а с варварами, как деспот, о первых пещись, как о друзьях и близких, а этих использовать, как животных или растения... Но, считая, что он явился по божьей воле (ftεoθεv) устроителем и примири­телем (αρμονία της και διαλλακττς) для всех, он, кого не мог соединить пу­тем убеждения, тех принуждал силой оружия, сводя в одно, как в кратере дружбы, людей отовсюду, смешав быт и нравы, браки и образы жизни, предписал всем считать отечеством вселенную, акрополем п крепостью — лагерь, родными — хороших людей, чужими — дурных, различать лю дей не по одежде..., а видеть эллинство в добродетели, варварство — в пороке».

447

Вряд ли действительно Александр отчетливо сформулировал те за­дачи, какие ему приписывает Плутарх, но объективные результаты за­воеваний Александра были именно таковы. Ф. Г. Мищенко в его чрез­вычайно содержательном введении к Полибию: «Федеративная Эллада* писал: «Успехи эллинизма в македонский период вовсе не входили в планы Александра, Селевкидов, Птолемаидов, Антигонидов; об этом лучше всего свидетельствует обращение их с собственной Элладой, откуда возможно было ждать еще серьезного противодействия. Могущественные владыки, поддаваясь обаянию эллинской образованно­сти, старались украсить свои столицы и дворцы произведениями эллин­ского ума, применяли к новым городам испытанные уже формы правле­ния, но никому из них и на мысль не приходило организовать произ­водительные силы этой самой нации для независимого, достойного су­ществования» (стр. XXXVIII—XXXlX).

Сами завоевания Александра были подготовлены в предшествующее время. Идея реванша была политической формой, в которой выразилось вызванное кризисом стремление к единству. Война с Перепей была ре­шена в 337 г. на заседании Коринфского союза, и уже в 336 г. Парменион и Атта л переправились в Азию. Нет смысла строить догадки о том, как пошли бы дела, если бы Филипп нс был убит в 336 г. и сам руководил бы военными операциями, или если бы не Александр, а Нердикка или Ан- типатр оказались во главе войска. Важно то, что задача завоевания Востока была поставлена в порядок дня. Александр разрешил ее блестя­ще; другой на его месте, за исключением, быть может, Филиппа, разрешил бы ее не так быстро и успешно, конкретные результаты были бы иные. Но Александр сумел проявить свои способности потому, что материальные условия жизни поставили перед ним грандиозную задачу.

Рабовладельческое общество в Греции IV в. дошло до предела своего возможного развития и вступило в полосу экономического и политиче­ского кризиса. Выходом для рабовладельцев могло быть только создание, путем завоевания, более обширного экономического единства, дающего

448

возможность воспроизвести старый процесс развития на более высокой ступени. Основные противоречия классового общества при этом не ус­траняются; рабовладельческий класс получает лишь кратковременную передышку, и новый кризис неизбежен. «Там, где рабство явля­ется господствующей формой производства, там труд становится раб­ской деятельностью, т. е. чем-то бесчестящим свободных людей. Благо­даря этому закрывается выход из подобного способа производства, в то время как, с другой стороны, требуется устранение его, ибо для развития производства рабство является помехой. Всякое покоящееся на рабстве производство и всякое основывающееся на нем общество гибнут от этого противоречия. Разрешение его дастся в большинстве случаев насильствен­ным покорением гибнущего общества другими, более СИЛЬНЫМИ !(Греция была покорена Македонией, а позже Римом)]. До тех пор пока эти последние, в свою очередь, покоятся па рабском труде, происходит лишь перемещение центра, и весь процесс повторяется на высшей ступени, пока, наконец ((Рим)], не был покорен народом, введшим вместо рабства новый способ производства» (Ф. Энгель с, Диалектика природы, К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XIV, стр. 450).

Завоевание Александром Востока было в интересах не только Греции и Македонии, по и господствующего класса наиболее развитых областей Востока. Здесь, правда, рабство не играло такой роли, как в Греции; сохранение общины приводило к застойности общества, движение совер­шалось медленно, противоречия нарастали вялыми темпами. Но и здесь в крупных торговых центрах с высокоразвитым рабовладельческим хо­зяйством ощущалась потребность в расширении экономической базы. Этим, вероятно, надо объяснить сравнительно легкое покорение Вавилона Ки­ром, почти не встретившим сопротивления. Но Персидская монархия была «случайным конгломератом» народов, не спаянных, а лишь искусственно связанных силой завоевания. То была относительно еще более низкая ступень объединения, чем держава Александра, и покорение Персии Але­ксандром означало для нее переход на несколько более высокую ступень. Поэтому торговые города Востока, и в первую очередь богатые слои населения, быстро эллинизировались и были опорой за­воевателей. Из аморгской надписи (279 г.) мы узнаем, что одним из организаторов островитян, собравшихся па Самосе, чтобы про­извести учрежде ное Птолемеем II празднество в честь Птолемея Co- тера, был си допе ий царь Филокл. Недавно открытые в У руке клинопис­ные таблички рис ют примкнувшего к новой власти вавилонянина Унубал- лита. Как нам х ошо известно, в Иудее так иаз. «эллинисты», сторон­ники сближения с эллинской культурой, представляли собой иерусалим­скую знать, вплоть до первосвященников. Конечно, на основании таких отдельных фактов рискованно делать обобщении о социальной опоре Александра и его преемников на Востоке. Но эти факты симптоматичны.

Связи между Востоком и Западом были п до Александра. Финикийцы проникли далеко на Запад, а в Греции имели своп торговые фактории. Навкратис была форпостом греческой цивилизации в Египте. Малоазиат­ские приморские города находились в тесных экономических связях с материковой Грецией и островами. Но торговцы в чужих странах остава­лись чужаками, их правовое положение было непрочным, их операции не могли достигнуть большого размаха. В глубь Азии эллинское влияние не проникало. В Сирии не было ни одной греческой колонии. Включение Востока в систему эллинистических монархий открыло широкий простор для торговли не только греков па Востоке, но и Востока η Греции.

Что касается Греции, то она прежде всего потеряла политическую независимость. Те греческие политические деятели, которые пропагандиро-

2·

пали идею панэллипского союза под гегемонией Македонии (Исократ, Эсхил), «ряд ли обманывались насчет последствии этого «союза». Но клас­совый интерес побуждал жертвовать политической независимостью в надежде найти под эгидой монархии защиту против трудящихся. На Ко­ринфском конгрессе 338 г. было принято решение, по которому союз­ному совету поручается иметь наблюдение, «чтобы в союзных государ­ствах не происходило изгнаний или казней вопреки существующим за­конам, конфискации, отмены долгов, раздела пмуществ и освобождения рабов с целью переворота». Во и мп этого классового интереса рабовладель­цы согласны были отдать свою свободу.

449

По они обманулись в расчетах. Классовые противоречия в Греции в период эллинизма не сгладились, а обостри лиги.. Лозунги раздела зем­ли и погашения долгов (γης αναδασμός και γpε∞v άποκοπχ) не сходили с порядка дня, движение рабов приняло массовый характер. Острая классовая борьба развертывалась и в отсталых ранее областях Гре­ции — в Спарте, Этолни, Бэотии —и в эллинистических государствах Востока. В Египте эллинизация осложнила классовую борьбу этниче­скими и религиозными противоречиями, которые и сами приняли клас­совый характер, поскольку господствующий класс составляли греко-маке- допцы и эллинизированные египтяне. Ji Иудею борьба между элли­низированной аристократией и народными массами, несомненно, уско­рила взрыв народного движения Маккавеев, приведшего в конце концов к освобождению Иудеи из-под власти Сслснкидов.

Следует при этом иметь в виду, что и монархия Александра была «случайным и малосвязанным конгломератом», а образовавшиеся па тер­ритории державы Александра меньшие монархии также не обладали внутренней прочностью. Границы царства Птолемеев и особенно Селев- кидов были неустойчивы, постоянно менялись. Наряду с силами, втяги­вавшими восточные страны в орбиту эллинизма, действовали и центро­бежные силы. Переход из одної! коалиции в другую, борьба за полити­ческую независимость, образование новых государств — такими событиями наполнена история царства Селевкидов. А между тем пароды и государ- ітва, стремившиеся освободиться от власти Сирии, были в то ?ко время Носителями эллинистической культуры и се поборниками. Возможно, *1то отпадение Бактрии в середине Ill в. в сущности имело своим назнчаспием концентрацию усилии эллинизма против варваров. Во вся­ком случае позднее, в 206 г., в переговорах с Антиохом III бактрийский царь Евтидсм указывал, что свободная и сильная Бактрия нужна также самой Сирии как оплот против угрожающих и Сирии и Бактрпи «огромных полчищ кочевников»: и Антиох признал это положение правильным (II о лм б и й, XI, 34).

Эллинизм сыграл в социальном отношении прогрессивную роль в том смысле, что благодаря смешению эллинов между собой и отчасти с восточ­ными пародами в значительной степени была подорвана этническая раз­розненность, покоившаяся еще на неизжитых естественно-родовых свя­зях.

Особенно отчетливо это выразилось в создании общогреческого языка — κoιvr'. Единственный греческий папирус, дошедший до нас от времени Александра, написан в основном па ионийском диалекте с от­дельными доризмами и аттицпзмами. В IlI в. многочисленные известные нам греческие папирусы написаны на κoιv√. Конечно, классический язык Софокла, Эврипида, Платона, Фукидида, Ксенофонта не вышел из упот­ребления; он оставался образцовым литературным языком,- и «аттв- писты» в течение многих воков, вплоть до ви за мти Iicitoro времени, куль­тивировали язык классиков и тщательно ему подражали. Но живым

450 Греция. Эллинизм. Причерномор]

языком был язык κo ιvri; па нем к эллинистической культуре при обща ли сь_т народы Востока; на этом же языке восточные народы делали свои вклады в эллинистическую культуру.

Многие старые и новые восточные города стали греческими центрами — Александрия, Пер гам, Антиохия, Селевкия, Тир и др. Эл- липство не ограничивается больше Элладой, а в самой Элладе происходит перемещение политических, экономических и культурных центров. Афины уступают место Коринфу, вместо Афинского и Пелопоннесского союзов создаются союзы Этолийский и Ахенский, втянувшие в сферу активной политической жизни самые отсталые области Эллады. Происходящий, таким образом, процесс нивелирования, с одной стороны, выявлял еще использованные производительные силы, вводил интенсивную город­скую жизнь там, где она раньше едва замечалась, и тем способствовал некоторому подъему экономики Греции в первый период эллинизма. C дру­гой стороны, он был необходимым условием для того, чтобы подготовить переход к более прогрессивной общественно-экономической формации.

Однако успехи эллинизма в этом направлении, особенно на Востоке, были не так грандиозны, как это представляется с первого взгляда. Мно­жество греков и македонцев устремилось на Восток; но и вместе с элли­низированными представителями высших классов местного населения они составляли меньшинство. В Египте на 7 с лишком миллионов населения к концу эпохи эллинизма приходилось всего около 1 миллиона «элли­нов» — главным образом за счет города Александрии. H царстве Селев- кидов эллины составляли совсем незначительную прослойку — почти исключительно в городах. Александр и его преемники создали много новых городов или реорганизовали по образцу полисов старые. На осно­вании имеющихся реальных данных Александром, Антигоном, Лисима- хом, Селевком I и Антиохом I, Антиохом IV, Атталидами и Птолемеями основано в общей сложности 176 городов (из них 23 сомнительных). Это, конечно, большое число. Проникая в самые удаленные уголки эллинисти­ческого мира, эти полисы разлагали старинные формы общественного строя, несли в них не только иную, более высокую культуру, но и иные хозяйственные отношения; товарность начинает появляться там, где раньше натуральное хозяйство господствовало безраздельно. И все же на необъятной территории эллинистических государств Востока эти города были небольшими оазисами, обширные области оставались не затрону­тыми новым порядком вещей.

Социально-экономические достижения эллинизма бросаются в глаза прежде всего в области торговли. Расширение внутренней торговли и рост внешнеторговых связей несомненны. Об этом свидетельствует прежде всего бурный рост таких городов, как Александрия, Селевкия на Тигре, Ацтиохия, развитие морского дела и судостроения. Около 100 г. мореход Гиппал открывает муссоны: это не только содействовало укреплению тор­говых связей с Индией, но и было результатом этих связей. Греческие и восточные товары проникают в глубь Азиатского материка. Недавние раскопки обнаружили сирийские ткани в Монголии. О том, л какой мере втягивались в торговый оборот отсталые области, можно судить по коли­честву греческих слов, проникших в языки семитских народов Передней Азии. Много слов, обозначающих не только продукты ремесла, но и жи­вотных, растения, рыб, могло быть заимствовано из греческого языка только потому, что обозначаемые ими предметы поступили в торговый оборот п местные разнообразные названия рыб, растений и т. п. были вклю­чены в единую греческую товарную номенклатуру.

Другим косвенным показателем роста торговли служат монеты, их символы легенды, стандарт и ареал распространения. В капиталист!!-

ческом общество функция денег κaii средства обращения приобретает все большую роль, а их функция как средства накопления становится ничтожной. В древности, особенно на Востоке, мы имеем обратное поло­жение: деньги служат главным образом средством накопления. Превра­щение сокровищ Дария в звонкую монету, унификация монеты в отдель­ных эллинистических государствах, конкуренции между аттическим и финикийским стандартами — все это говорит о росте денежного обра­щения. Конечно, и в виде монеты деньги могли служить также и для об­разования сокровищ. По свидетельству Аппиана, Птолемей Филадельф оставил в своей казне 740 000 талантов; даже если эта цифра сильно преувеличена, она все же очень солидна.

451

Рост денежных отношении и товарности хозяштва приводил к углуб­лению классовых противоречии, к обогащению богатых и разорению бед­ных. Скрытые формы эксплоатации обнажались, что содействовало более открытому проявлению классовых противоречий.

Образование новых полисов с приписанной к ним сельской террито­рией разлагало старый общинный уклад, подрывало веками установив­шиеся формы зависимости. На Востоке появляются латифундии с рабо­тающими на’ них рабами. Растет применение рабского труда в городах. У пас нет статистических данных, но если во Jl в., по !.счислению Галена, в Эфесе было 40 000 рабов, то позволительно думать, что и в эллинисти­ческий период их было много. Рост купеческого капитала и развитие раб­ства приводит к тому, что и на Востоке возникает «рабовладельческая система, направленная па производство прибавочной стоимости* (Маркс и Энгельс, Соч., т. XIX, ч. I, стр. 360).

Стремлением к расширению торговли приходится объяснять и войны между эллинистическими государствами. Сирия, Палестина и Финикия, к которым Египет стремился еще во времена Тутмоса III, в условиях эллинистического хозяйства были жизненно необходимы как для Египта, так и для царства Сслевкидов; это привело к длительным войнам между соперничавшими державами. Борьба за господство над Эгейским морем была причиной многих войн, так же как борьба за торговые пути на Во­сток. Преемники Александра в сущности продолжали его политику, а на Западе попытки создать большую греческую державу предпринимают Агафокл и Пирр. Рим также втягивается в орбиту эллинистической экономической политики. В 268 г. римский сенат вводит новую де­нежную единицу — серебряные денарий, почти равноценный греческой драхме.

Достижения эллинизма в экономической жизни обнаруживаются при рассмотрении эллинистического мира в цел о м. Но не следует ожидать этих достижений в каждом из эллинистических государств в отдельности. Именно единство эллинистического мира означает, что старые деления утратили силу, и старые экономические центры терялп свое значение, если они но оказывались случайно в благоприятном положении по от­ношению к эллинистическому миру в целом. Афины были центром для Ат­тики, по но для эллинистических стран, вместе взятых. Даже для Греции они перестали быть центром, уступив место Коринфу. Зато Родос пережил период расцвета. Его морское превосходство выразилось между прочим в том, что его морской кодекс стал международным, и еще рескрипт импе­ратора Антонина разъяснял: «Я владыка мира, но па море господствует закон; вопрос надо разрешить по родосскому морскому закону» (Dig., XIV, 2, 9).

Материковая Греция по извлекла пользы из нового объединения и за исключением небольшой передышки она неуклонно падала; даже центры науки переместились в Александрию и Псргам, хотя Афины продолжали

452

по традиции считаться философским центром — скорее по привычке, чем по прану.

Возникший η результате кризиса греческого (и восточного) рабовла­дельческого общества, эллинизм не разрешил и не мог разрешить ни од­ного социального противоречия. Он мог дать лишь вспышку некоторого подъема, главным образом в восточных областях, но результаты его не были и не могли быть ни продолжительными, ни прочными. А для того чтобы привести к смене рабовладельческого общества более прогрессив­ной общественно-экономической формацией, эллинизм не создал доста­точных условий и потому в свою очередь пришел к кризису, который разрешился римским завоеванием. Римское завоевание было неизбежным результатом кризиса эллинистической экономики, выступающего уже в конце IJJ в. и ставшего угрожающим во II в.

Основной порок рабовладельческой экономики — консерватизм тех­нической базы — не мог быть преодолен, поскольку общество продол­жало оставаться рабовладельческим. Воспроизводство было возможно опять-таки в ограниченных пределах, не вглубь, а вширь.

Эллинизм установил иные формы государства вместо восточной дес­потии и эллинского полиса. Но эллинистические монархии на Востоке, Македонская коалиция, Ахенский и Этолинекий союзы на Балканах не ликвидировали греческого полиса с его узкими интересами. Самый про­цесс эллинизации Востока проводился путем организации полисов. Ко­нечно, то не были независимые города-государства, а лишь пользовавшиеся большей или меньшей автономней города; но существование их связывало граждан еще со старыми учреждениями полиса, поддержи пало местный патриотизм, принимавший порою, вследствие отсутствия подлинной об­щественной жизни, уродливые формы; а в новых городах и в греко-маке­донских колониях попые греческие поселенцы долго сохраняли отношения с родиной, создавали землячества, культовые объединения и т. п. За исключением Египта, где македоняне застали централизованный бюрокра­тический аппарат, на Востоке центральная власть но могла руководить повседневной жизнью городов. Из одного 3(4ionθB< κoro папируса мы уз­наем, что в небольшом городе Калиндо (на юго-западе Малой Азии), вхо­дившем в состав царства Птолемеев, существовали должности стратега и эконома, руководивших от лица центрального правительства поенным и хозяйственным управлениями. Но в этой же Калиндо действует местное самоуправление, возглавляемое ирита ном и секретарем; как видно из содержании папируса, стратег п эконом вынуждены считаться с древней конституцией полиса (PCZ, 591).

C другой стороны, и восточная деспотия по была ликвидирована. Александр, как известно, вовсе не хотел эллинизировать всех варваров, а оставил η неприкосновенности старые государственные институты в ряде областей своей державы, где он сам хотел биті, восточным деспотом. Преем­ники Александра продолжали девствовать подобным же образом. Для египетских крестьян Птоле.мси были теми же IpapUOilaMH, и сирийские λαοί вряд ли заметили ощутительную разницу между персидским и