ФОРМИРОВАНИЕ ЦИВИЛИЗАЦИОННОЙ СТРУКТУРЫ МУСУЛЬМАНСКОГО МИРА

В отличие от Индийско-Южноазиатской или Китайско-Дальневосточной, цивилизационная система Мусульманского мира в эпоху раннего средневеко­вья не закончила, а лишь начала свое формирование, в известном смысле (с оглядкой на успехи ислама в Тропической Африке) продолжающееся и по сей день.

История первоначального ислама связана, как известно, с Аравией, с дву­мя священными для мусульман городами Хиджаза: Меккой и Мединой (Ятри- бом), где главным образом и протекала жизнь пророка Мухаммеда (Мухамма­да, Магомета). К 630 г. ему удалось объединить под своей властью принявшее его учение население Аравии. Однако последовавшие за его смертью блиста­тельные завоевания арабами Ближнего Востока определили быстрое смеще­ние центра складывавшейся цивилизации. В 635 г. был взят Дамаск, в 637 г. — Ктесифон и города Сиро-Финикийского побережья, в 638 г. — Иерусалим, в 640 г. арабы вошли в Египет, заняв в 642 г. Александрию, а также, после окон­чательного разгрома сасанидской армии при Нехавенде, Рей (совр. Тегеран), Казвин и столицу Армении — Двин, в 644 г. ими были захвачены Хамадан, Кум и Исфахан в Иране, к 652 г. они завладели Мервом, Гератом и Балхом. В 648 г. арабские войска достигли Карфагена, а в 652 г. захватили Дербент ^[129].

Таким образом, к 656 г., когда был убит третий после Мухаммеда халиф — Усман, а между Али и Муавией началась пятилетняя распря, в руках мусуль­ман уже находились огромные территории между Ливией, Кавказом, Афгани­

станом и Йеменом. Победа наместника Сирии Муавии и убийство Али поло­жили начало правлению Омейядов, избравших своею столицею Дамаск.

Эпоха Омейядского халифата ознаменовалась дальнейшими военными успехами арабов.

Параллельно продолжалась экспансия и на востоке. Мавераннахр, между­речье Амударьи и Сырдарьи, подвергался нападениям арабов с 654 г., однако его планомерное завоевание началось в 706 г. Арабские войска к 711 г. завла­дели Самаркандом, а в 722 г. взяли Ходжент, однако восстания в Согде не прекращались, так что походы против Самарканда и Ферганы приходилось предпринимать еще и в 738—739 гг. А в 751 г. им удалось окончательно закре­пить свое господство над Средней Азией разгромом китайской армии при Та­ласе севернее Сырдарьи. Успехи сопутствовали арабам и на других направле­ниях. К началу VIII в. их владения распространились до р. Инд, а в 711 г. им удалось завладеть в Пенджабе одним из важнейших религиозных центров ин­дуизма—Мултаном. С начала 20-х гг. VIII в. мусульмане переходят Кавказ и наносят решающие поражения хазарам, однако, принудив в 737 г. кагана к ка­питуляции, покидают его владения.

Таким образом, благодаря завоеваниям времен «правоверных халифов» (632—661 гг.) и Дамаскского халифата Омейядов (661—750 гг.), к середине VIII в. владения мусульман простирались от Атлантики до Памира и р. Инд, доходя на севере до Пиренеев, Большого Кавказского хребта и Аральского моря. Однако рассматривать все эти огромные территории, населенные людь­ми самых различных культур и вероисповеданий, как органически причаст­ные Мусульманской цивилизации уже в то время было бы преждевременно.

С середины VII до середины VIII вв. происходит лишь во многом еще внеш­нее, поверхностное распространение сложившейся в Аравии к моменту смер­ти Мухаммеда арабо-мусульманской социокультурной системы. В синкрети­ческой культуре Дамаскского халифата разнородные по своему происхожде­нию элементы сочетаются еще преимущественно механически, при том, что даже сама арабоязычная культура того времени состояла из двух разнохарак­терных по своей природе блоков: коранического богословско-юридического и доисламской поэтической традиции. При этом интенсивность становления новой цивилизационной системы в различных областях халифата протекала не с одинаковой скоростью.

Наиболее быстро и органично этот процесс проходил в семитских в своей основе (а потому и ближайших в этническом отношении арабам) преимущес­твенно арамейскоязычных областях Ближнего Востока, главным образом в пределах Сирии и отчасти Месопотамии. Здесь при легком восприятии мест­ным населением арабского языка и ислама, по многим признакам весьма близ­кого распространенным тут ранее несторианскому и монофизическому тол­

кам христианства, был осуществлен первичный синтез арабо-мусульманской культуры с постантично-ближневосточным древнехристианским наследием ранневизантийской эпохи.

Новая цивилизация воспринимала из этого наследия, главным образом благодаря сирийцам-несторианам и отчасти иудеям, утилитарно-прагматиче­ские знания — технику, архитектуру, математику, медицину и пр., со време­нем даже неоплатонически истолкованную аристотелевскую философию. Од­нако в эмоционально-волевой сфере, выражавшейся в первую очередь в рели­гиозной жизни, поэзии и специфическом орнаментальном изобразительном искусстве, вполне господствовало староаравийское наследие.

Последнее, особенно религиозная доктрина и поэзия, составляло душу новой цивилизации, тогда как все остальное заимствовалось у предшествен­ников, играя в общей социокультурной системе заведомо подчиненную роль.

Сказанное в целом относится к формированию основ Мусульманской ци­вилизации Средиземноморья.

Цивилизационный синтез арабо-мусульманского и местного, романско- христианского, начал так и остался незавершенным в Испании и Закавказье, где вполне мусульманскими к X в. стали лишь Андалузия и Азербайджан. Од­нако здесь наблюдаем уже не непосредственный синтез принесенных из Ара­вии религиозно-языковых традиций с местной культурой, а восприятие основ уже собственно Мусульманской цивилизации, той, что сформировалась на Ближнем Востоке, преимущественно в Сирии, к VIII в.

В такой сирийско-арабской форме Мусульманская цивилизация в конце VII — первой половине VIII вв. насаждалась и восточнее Евфрата в ираноязыч­ной постзороастрийской, затронутой в предшествующие века христианским (в несторианской форме) и буддийским (махаянистским) влияниями среде. При наличии здесь собственной мощной традиции государственности, рели­гии и культуры, уходящей корнями в доахеменидскую эпоху, местное населе­ние, даже воспринимая ислам и овладевая арабским языком (языком новой религии и делопроизводства в Халифате), сохраняло собственную этно-куль- турно-языковую идентичность. Последнее особенно характерно для Восточ­ноиранского региона — Хорасана и Мавераннахра, где процессы включения местного населения в круг Мусульманской цивилизации своею обратной сто­роной имели формирование прототаджикской общности, ставшей основой особой иранско-среднеазиатской субцивилизационной системы в пределах мира ислама.

Для определения истоков ирано-таджикской субцивилизации важно от­метить, что к VIII—IX вв. в целом уже сложилась языково-литературная сис­тема ее выразительных средств и были заложены основы ее специфической городской жизни в многообразии их материальных и духовных проявлений.

Уже в первой половине VIII в.

Следующий этап в становлении ирано-среднеазиатской субпивилизани- онной системы Мусульманского мира был связан с включением в орбиту по­следнего близких жителям Хорасана восточноиранских в языковом отноше­нии обитателей Мавераннахра. Это достигалось посредством, во-первых, его завоевания армейскими контингентами, набиравшимися главным образом в Хорасане и размещавшимися в качестве гарнизонов в ключевых пунктах, во- вторых, включения при политическом господстве арабов и принявших ислам иранцев «заречных» областей (Северного Тохаристана, Согда, Уструшаны, Ферганы, Чача) в социально-экономическую жизнь Хорасанского наместни­чества, что вело к интеграции населения по обоим берегам Амударьи, в-тре­тьих, распространения ислама как социально доминирующей, а потому и пре­стижной религии главным образом уже принявшими ее хорасанскими таджи­ками, чему в немалой степени способствовал и закон об облегчении налогово­го бремени для тех, кто принимал учение Мухаммада.

Все это способствовало распространению языка фарси-дори и формиро­ванию не только военно-политической и социально-экономической, но и культурно-языково-религиозной общности субцивилизационного плана спер­ва в пределах Хорасана и Мавераннахра (второй, по Н.Н. Негматову ^[131], этап таджикского этногенеза), а затем и всего ираноязычного Ирано-Среднеазиат­ского региона конца I — начала II тысячелетий.

Противоречие Мусульманской цивилизации эпохи Омейядов состояло в том, что, несмотря на провозглашаемое исламом равенство всех правоверных, в Дамаскском халифате арабы составляли господствующую прослойку, моно­полизировавшую власть и эксплуатировавшую завоеванное население. Мас­совая исламизация последнего обостряла это противоречие, делала его очеви­дным и недопустимым, что и было осознано.

Хариджиты, представители того направления в исламе, которое исходило из принципа, что единственным критерием, определяющим положение чело­века в общине (умме), является благочестие, объявили моральное, а следова­тельно (в сознании мусульман), и политическое равенство арабов и не ара­бов ^[132].

Первое столетие (середина VIII — середина IX вв.) Аббасидского (Багдад­ского) халифата знаменуется окончательным синтезом арабо-мусульманской и местных доисламских национальных традиций от Атлантики до Памира при создании в целом единой для различных областей этого государства (как и от­коловшейся от него мусульманской Испании, где сохранились при власти

Омейяды) общественно-культурной системы. Последняя становится тем «об­щим знаменателем», который оказывается инвариантом культур различных регионов и народов мусульманского мира в последующие века. Закладывается основа «единства многообразия» исламской ойкумены, представленной в по­следующие века сперва двумя культурно-этническими ветвями — арабоязыч­ной и ираноязычной, к которым вскоре добавляется и третья — тюркская.

Решающая роль иранских элементов в утверждении Аббасидов, как и пере­нос столицы халифата из Дамаска в Багдад, что также символизировало вос­точную ориентацию новых правителей, определила явное усиление значения древнеперсидских традиций. Это, в частности, выразилось в утверждении принципа теократической власти халифов уже не просто в качестве «вождей правоверных», но и как прямых наместников Бога на земле ^[133].

При явном перевесе персидского начала в государственной жизни различия между арабами и потомками когда-то завоеванного ими населения потеряли значение. Все верующие были равно отдалены от сакрализованного властителя. Источником сплочения империи были уже не арабы, монополизировавшие власть на всех уровнях, а династия, обеспечивавшая исламское единство и в конечном счете целостность сформировавшейся Мусульманской цивилиза­ции. Общественно-религиозная система этой цивилизации была открыта для всех и, в духе идеи государства в древнем Риме, гарантировала универ­сальность структур духовной и политической власти в их единстве ^[134].

Если при Омейядах мусульманская империя стремительно расширялась, то при Аббасидах цивилизационный процесс принял принципиально иной характер. Границы государства в первое время оставались неизменными, и в последней четверти I тыс. власть мусульман распространилась лишь на остро­ва Средиземного моря: Балеарские, Сицилию, Сардинию, Корсику и Крит.

Однако, благодаря бурному развитию экономики и культуры, которая творчески, на оформившейся при предыдущей династии цивилизационной основе, перерабатывала староиранское и антично-средиземноморское насле­дие, влияние Мусульманского мира распространяется за его политическими границами. Теперь, особенно с IX в., его воздействие ощущается как в зоне Евразийских степей, Восточной Европе и Черной Африке, все еще отстающих в своем развитии от передовых стран, так и в пределах цивилизаций Китая, Индии и христианской Европы.

С другой стороны, начиная со второй половины IX в., в мире ислама на­чинают проявляться тенденции, определившие его последующую социокуль­турную дифференциацию, вплоть до политической деструкции. Единство культурной жизни в целом, основанное на общей системе идейно-ценност­ных парадигм, приобретает вид диалога, взаимодействия и взаимовлияния ра­зличных конфессиональных (в первую очередь, противоборствующих тече­ний шиизма и суннизма) и этноязыковых блоков с их сложными взаимопере- сечениями и наложениями в пределах определенных территорий.

До X в. в рамках арабоязычной субсистемы можно выделять такие регио­ны, как Западносредиземноморский, различая в нем Магриб и Андалус (Ис­панию), и Восточносредиземноморско-Ближневосточный, где своей жизнью

отличались Египет, Сирия, Ирак и Аравия. Однако такое деление осложняет­ся с X в. в связи с усилением и распространением шиизма, уже способного ор­ганизовывать собственную политическую власть на обширных территориях. Так Фатимиды, поборники радикального шиитского движения исмаилитов, при поддержке берберов в 909 г. завладели Магрибом, в скором времени за­хватили западносредиземноморские острова и в 969 г. овладели Египтом, рас­пространив в первой половине XI в. свою гегемонию до Сирии и Йемена. Па­раллельно с этим другие радикальные шииты — карматы — стали хозяевами большей части Аравии. В это время сунниты оставались при власти в Испа­нии и Ираке, в социокультурном отношении суннизм был также господству­ющим в Сирии, сохраняя прочные позиции и во всех других арабоязычных областях, где он доминирует по сей день.

Более ясную картину обнаруживаем на ираноязычном Среднем Востоке. В X в. здесь доминировали два обширных государства, владения которых при­близительно соответствовали древнему разделению народов западноиранской и восточноиранской ветвей. На большей части собственно Ирана господство­вали шииты Буиды (932—1062), власть которых в значительной степени про­стиралась и на Ирак, особенно на его южные районы. С этого времени боль­шая часть территории Ирана и Южный Ирак окончательно, и до нашего вре­мени, становятся шиитскими. В то время в пределах Хорасана (Северо-Восто­чный Иран), Мавераннахра и Хорезма, вообще в пределах нынешних госу­дарств Средней Азии и Афганистана, ведущим становится суннизм. Этому в немалой степени способствовала приверженность суннизму восточноиран- ско-среднеазиатских правителей династий Тахиридов (821—873), Саффари- дов (867 — ок. 1495) и властвовавших над регионом весь X в. Саминидов (819—1005), основные территории государства которых и стали базовыми в консолидации средневекового таджикского (старотаджикского) этноса.

Уже на предыдущем этапе в восточноиранской (прототаджикской) среде были утверждены такие принципиальные основы складывающейся субциви­лизации, как общность территории, в пределах которой — Хорасан и Маве- раннахр — происходила самоорганизация общественно-экономической жиз­ни, и единство культурно-знаковых (в том числе и языковых) средств самовы­ражения представителями данной общности людей глубинных идейно-цен­ностных основ их духа.

Однако в эпоху хорошо организованного и просвещенного государства Саманидов ^[135]мы наблюдаем многоплановую самореализацию данной, уже вполне сложившейся, субцивилизации. Последнее было связано не только с завершением синтеза привнесенных арабами и местных идейно-ценностных установок в единую мировоззренческую систему, но и с осознанием фарси- язычным населением Средней Азии и Северо-Восточного Ирана своей «са­мости», своеобразия, ценности и уникальности собственного исторического пути и накопленных духовных богатств, что блестяще выразилось в монумен­тальной «Шах-наме» Фирдоуси.

На смену былому пиетету перед арабо-мусульманской традицией одних и ее принципиальному неприятию другими (явными или скрытыми зороаст-

рийцами) приходит творческое отношение ко всему мировому культурному наследию, переосмысленный синтез которого дают труды Ибн-Сины (Ави­ценны) и аль-Бируни, а в литературно-историософском плане выражает эпос Фирдоуси. Художественно-эстетические нормативы арабоязычных текстов утрачивают былые приоритеты, и на первый план выходит обогащенная ими местная поэтическая традиция, начиная с Рудаки. Не менее ярко это вырази­лось и в религиозно-мистической сфере. Рожденный, как отмечает Ф.Габриэ- ли, в арабском мире суфизм вызвал расцвет поэзии мусульманского мисти­цизма лишь благодаря иранскому гению. В этой поэзии присущий иранцам дар повествования и дидактичносте сочетается с энергией напряженной эмо­циональности и со смелостью не знающих удержу эзотерических медита­ций ^[136]. Дальнейшее развитие эти потенции иранско-мусульманской субциви­лизации получили и после гибели державы Саманидов, в XI—XV вв., когда творили Хайям и аль-Газали, Руми и Саади, Низами и Аттар, Хафиз и Джами.

Параллельно с этим своих высших проявлений достигает и арабско-мусуль­манская субцивилизация. В Ближневосточном регионе это выражается в творчестве таких величин, как аль-Мутанаби и аль-Маарри, позднее — аль­Фарид и уроженец испанской Мурсии ибн-Араби в Андалусии, в целой плея­де выдающихся поэтов (ибн-Хазм, аль-Мутамид, проведший большую часть жизни в Магрибе, ибн-Сахль и пр.) и философов (ибн-Туфейль, ибн-Рушт, в том числе и арабоязычные иудейские — ибн-Гибероль, Маймонид и пр.).

Однако творческий порыв арабоязычной субцивилизации того времени, наиболее выразительный в мавританской Испании — на линии противостоя­ния с уже теснившим ее западнохристианским миром — и который, по сути, был феноменом, производным от более древних вдохновений и образцов (в области художественной литературы — от раннеарабской поэзии, в филосо­фии и науке — от традиций восточного аристотелизма, представленной в пер­вую очередь ибн-Синой), процветал недолго и не определил творческих дви­жений последующих веков (если не считать его воздействия на культуру сред­невекового христианского Запада).

В XI—XIII вв. в различных регионах мусульманского мира уже явственно ощутимы кризисные черты. Внешние вторжения в ряде областей приводят к утверждению иноэтничных (но изначально причастных миру ислама) динас­тий: берберских в Магрибе и Испании — Альморавидов (1056—1147) и Альмо- хадов (1130—1269) — и тюркских в Средней Азии, Иране и сопредельных об­ластях — Караханидов (992—1211), Сельджукидов (1038—1194) и Газневидов (977-1186).

При этом, если берберы все более арабизовывались и не создали своей оригинальной культуры, так что связывать с ними отдельную субцивилизаци­онную структуру оснований нет, то тюрская экспансия на Среднем и Ближ­нем Востоке привела к формированию третьего (после арабского и иранско­го) по своему значению в пределах Мусульманского мира тюркоязычного, почти исключительно (кроме Азербайджана) суннитского региона, в культур­но-религиозном плане связанного с ирано-среднеазиатскими традициями. В этом отношении особое значение имела обширная империя турок-сельджу­

ков, простиравшаяся в конце XI — начале XII вв. от Памира и Гиндукуша до Средиземного, Эгейского и Черного морей ^[137].

XI столетие, по образному выражению Г.Э. фон Грюнебаума, было цезу­рой в эволюции исламского мира. Иранские актеры покидали сцену, а вместе с ними от власти отстранялась и шиитская партия, господствовавшая в Иране при Буидах. Власть повсюду переходила в руки военизированных тюрских групп, каждая из которых сохраняла свое господство в течение нескольких поколений.

Империи, создаваемые немногочисленными, но энергичными и сведущи­ми в военном искусстве людьми, быстро достигали вершины могущества и за­тем так же быстро распадались на множество маленьких государств, подчиняв­шихся представителям правящего дома или военным командирам, часто по происхождению из рабов. Такие государства, в том числе и основывавшиеся в XIII—XIV вв. монголами, циклически проходили свой недолгий путь и гибли под ударами новых завоевателей, что продолжалось вплоть до возвышения в XV—XVI вв. Османов, Сефевидов и Великих Моголов ^[138].

Через посредничество иранцев (главным образом восточных — древних таджиков) религиозному и культурному воздействию ислама подверглись три этнические группы: индийцы, монголы и тюрки, но только у последних пер­сидское влияние проявилось в их собственном языке (позднее — языках). Как отмечает Ф. Габриэли, группа тюрко-исламских литератур (как, добавим, и все прочие проявления тюркско-мусульманской культуры) гораздо непосред­ственнее основывается на ирано-таджикских («персидских») образцах, чем персидская на арабских. Эти литературы не добавляют к своему образцу ниче­го нового ни в духовном отношении, ни в форме, в то время как персидский вклад в общеисламское наследие был весьма значительным.

В старые времена тюрки имели собственный, грубоватый, но могучий фольклор, который они переносили с места на место, мигрируя из сердца Центральной Азии. Но исламизированные тюрки сразу подпадали под воз­действие двух великих, вполне сложившихся и утонченных мусульманских культур, особенно иранской, и, в отличие от арабов и персов, почти полно­стью отошли от доисламской предыстории своей словесности ^[139].

Названные особенности тюркской культуры в решающей степени связаны с тем, что, в отличие от арабов, ассимилировавших преимущественно этниче­ски близкое им семитоязычное население Ближнего Востока, и тем более ира­нцев, остававшихся все это время на своей земле, тюрки, создатели средневе­ковых империй Западной Азии, во-первых, переселялись на чужие земли с древними высокими социокультурными традициями, принимая веру местно­го населения, а во-вторых, принципиально при этом изменяли весь свой жиз­ненный уклад, оставляя кочевничество и превращаясь в военно-администра­тивную верхушку городов, в солдат гарнизонов, а отчасти и вовсе переходя к земледелию, смешиваясь с местными крестьянами. В последнем случае очень

часто, это мы наблюдаем в пределах современных Узбекистана, Туркмениста­на, Азербайджана и Турции, местное население тюркизировалось, однако в целом сохраняло прежний хозяйственно-культурный тип.

В результате тюркских и тюрко-монгольских (руководимых монголами, но осуществлявшихся преимущественно теми же тюрками) завоеваний в XII—XIV вв. складывается тюркско-мусульманская субцивилизация, предста­вленная двумя основными региональными проявлениями — Анатолийским (в перспективе — собственно турецким) и Среднеазиатским, или Туркестанс­ким (со временем в различных национальных проявлениях: уйгурском, узбек­ском и туркменском в первую очередь).

Параллельно с этим, опираясь на давние тюркско-мусульманские тради­ции Поволжья (где в пределах Волжской Булгарии ислам укоренился уже в X в.) и Северного Причерноморья, в рамках основной территории Золотой Орды складывается третий ареал рассматриваемой субцивилизации, в значи­тельной мере охватывающий и Предкавказье. В сфере воздействия мусульман Средней Азии, с одной стороны, и Поволжья (Казань и Астрахань) — с дру­гой, в XIV—XV вв. усиливается исламизация и тех тюркских этносов евразий­ских степей, которые сохраняли верность традиции номадизма — предков со­временных киргизов, казахов и башкир. Однако начавшийся в XVI в. процесс славяно-православной (украинской в Северном Причерноморье и русской от Подонья до Сибири) колонизации значительно осложнил общую картину, сделав ее в данных областях гетерогенной и эклектичной.

Весьма примечательно, что практически все сколько-нибудь значитель­ные мусульманские династии Ближнего и Среднего Востока послемонгольско- го времени — султаны Османской Турции (1281—1924). иранские Сефевиды (1501—1732), среднеазиатские Тимуриды (1370—1506), индийские Великие Моголы (1526—1858), в том числе и мамелюкские, происходившие из среды рабов-воинов, правители Египта и Сирии (1250—1517) или Северной Ин­дии — Делийские султаны (1250—1517) были тюркского происхождения, хотя тюркоязычная культура преобладала лишь в Турции, Туркестане и в полосе восточноевропейско-казахстанских степей.

Благодаря, в первую очередь, усилиям мусульман тюркского происхожде­ния — Газневидам, султанам Дели и Великим Моголам, в зону Мусульман­ского мира вошла почти вся территория Индостана. В пределах Синда и Запа­дного Пенджаба (территория современного Пакистана) ислам восторжество­вал непосредственно после завоевания этих областей арабами в 711 г. Они стали оплотом ислама на три последующие столетия, при том что в них, как подчеркивает К.Э.Босворт, при внешней приверженности суннизму глубокие корни пустил шиизм исмаилитского толка. В то же время активная торговля, также способствовавшая знакомству с исламом, поддерживалась между мусу­льманским Ближним Востоком и западными портами Индостана, однако вну­тренних районов субконтинента эти контакты еще не затрагивали ^[140]. Си­туация принципиально меняется в начале XI в., когда Махмуд Газневидский совершает в Северную Индию серию опустошительных походов, распростра­няя свое влияние до Среднего Ганга. К концу XII в. мусульманами был завое­ван уже весь бассейн Ганга, и они вышли к Бенгальскому заливу. А при Акба­

ре Великом (1556—1605) власть Великих Моголов простиралась уже на весь Индостан, кроме самых южных областей полуострова.

Однако утверждаемая разнообразными пришельцами из Средней Азии и Афганистана мусульманская цивилизация за пределами бассейна р. Инд почти нигде (за исключением Восточной Бенгалии — нынешний Бангладеш) не пустила глубоких корней. Исламская государственность господствовала вполне внешне, а мусульманская культура (преимущественно в персоязычной форме) сосредоточивалась на западе субконтинента и в больших административных центрах типа Дели. Не дали существенных последствий и попытки Акбара, при всей его популярности и в мусульманской, и в индуистской среде, создать но­вую синкретическую религию, призванную удовлетворить обе стороны ^[141]. Это предопределило последующее разделение Индостана на собственно Индию и Пакистан, от которого в 1971 г. отделилась его восточная часть — Бангладеш.

Захват мусульманами Северной Индии способствовал появлению торгов­цев этого вероисповедания в островной части Юго-Восточной Азии уже в XIII в. Мусульманские купцы, главным образом выходцы из Гурджарата, за­нимают ведущее место в малайско-индонезийской торговле, и в 1414 г. захва­тивший области при Малаккском проливе Парамешвара (принц яванского происхождения) принял ислам и под именем Искандер-шаха стал во главе со­зданного им султаната.

Дальнейшим успехам ислама в Малайско-Индонезийском регионе не по­мешало и последующее с начала XVI в. утверждение здесь европейцев: порту­гальцев, а затем голландцев и англичан. В результате в пределах обширного и чрезвычайно синкретичного в культурном плане трансцивилизационного ре­гиона Юго-Восточной Азии образуется весьма внушительный мусульманский анклав. Однако и тогда, и теперь эта область мусульманского мира демонст­рирует скорее сложное переплетение разнообразных культурных форм восточ­ноазиатского, южноазиатского и переднеазиатского происхождения, нежели ту гомогенность мусульманской социокультурной системы, которая традиционно присуща арабоязычному, ираноязычному и тюркоязычному регионам.

Последнее в еще большей степени относится к исламизированным на по­верхностном уровне областям Тропической Африки — за исключением разве что ближайших к Йемену Эритрее, Джибути и Сомали. Во всей обширной по­лосе Судана между Атлантикой и Красным морем мусульманские купцы по­являются уже в VIII в. С этого времени ислам начинает распространяться вверх по Нилу и караванными путями — в Западный Судан. В 1076 г. Альмо- равиды Магриба завоевали еще языческое государство Гана на Среднем Ниге­ре, однако сохраняли свою власть там лишь 11 лет.

С конца XI в. гегемоном Западного Судана становится мусульманское го­сударство Мали, а в конце XIV в. ему на смену приходит Сонгай, правящая верхушка которого к тому времени также приняла ислам. К XIV в. ислам через Мали проник и в города-государства хауса Центрального Судана, а кочевники Сахары и Сахеля (туареги, фульбе и пр.) приняли мусульманство еще ранее. В результате при весьма поверхностном восприятии новой социокультурной си­стемы в пределах Сахеля и Судана складывается чрезвычайно эклектический ареал Мусульманского мира, в котором на хозяйственно-бытовом уровне тра­

диционное африканское наследие полностью доминирует ^[142]. При этом в по­следние десятилетия роль ислама во всей, в особенности Западной, Африке неуклонно возрастает ^[143].

Особо следует отметить в целом достаточно позднее вхождение в систему Мусульманской цивилизации отдельных, ранее преимущественно или даже вполне христианских районов Кавказа и Балкан, а еще ранее — Крыма. В ре­шающей степени это было связано с экспансией Османской империи в соот­ветствующих областях. Свои первые завоевания на Балканах турки-османы предприняли в 1353—1357 гг. В 1389 г., после победы на Косовом поле, они завоевывают области Сербии и Боснии, в 1393 г. овладевают столицей Бол­гарии — Тырново, а в 1396 г. разбивают под стенами Никополя южнее Дуная ополчение балкано-придунайских народов, тем самым на многие века утвер­ждая свое господство в данном регионе. Следствием этих побед стала ислами­зация части славян Боснии (главным образом в городах — центрах турецкого господства) и переход в мусульманство албанцев.

В 1453 г. пал Константинополь, после чего было завершено завоевание Сербии (1459) и Боснии (1464), захвачены в Крыму генуэзские владения (Ка- фа-Феодосия, Сурож-Судак, Чембало-Балаклава) и православное княжество Феодоро в Горном Крыму (1475). Тогда же, в 1475 г., Крымский хан признал себя вассалом Турции, и та усилила свое влияние через принадлежавшее хану Прикубанье на Северный Кавказ. Однако действительная переориентация на социокультурную систему ислама у горских народов Кавказа происходит пре­имущественно уже в период российской экспансии, с начала XIX в.

Как видим, цивилизационная структура Мусульманского мира чрезвы­чайно сложна, и процесс ее становления продолжается до сегодняшнего дня. В самых же общих чертах она представляет единство трех имеющих свое внут­реннее членение субцивилизационных систем, образующих ее основу, — ара­боязычной, ираноязычной и тюркоязычной — и трех отдаленных от нее отве­твлений: в Южной и Юго-Восточной Азии (Пакистан, Бангладеш, Индоне­зия, Малайзия), Тропической Африке (Эритрея и Сомали, государства поло­сы Сахеля и Судана и пр.) и на Балканах (в пределах расселения албанцев и мусульман-боснийцев).