А. ЯПОНСКИЙ ФЕОДАЛИЗМ

В VII в. Япония под сильным китайским влиянием пережила централиза­цию: реформы Тайка 646 г. положили конец существованию свободных общин, состоявших из групп родовой знати и зависимых землепашцев, и впервые создали единое государство.

С самого начала отсутствие системы отбора бюрократии, подобной той, что утвердилась у китайских мандаринов, делало государственные должно­сти лакомым куском для их приватизации знатью. Буддистские религиоз­ные ордены сохраняли на пожалованных им землях особые привилегии.

распределение земельных участков. В провинциях появились «наполови­ну частные» поместья или сёэны, владения знати или монастырей; перво­начально изъятые из государственной собственности, они со временем по­лучили освобождение от налогов и в итоге полную свободу от кадастровых проверок центральных властей. Более крупные из таких владений, часто находившиеся на только что освоенных землях, занимали несколько со­тен акров. Крестьяне, возделывавшие сёэны, теперь платили подати непо­средственно своим хозяевам, в то время как внутри этой зарождавшейся манориальной системы права на продукцию (главным образом, конечно, рис) приобрели промежуточные слои управляющих или бейлифов. Внут­ренняя организация японских поместий сильно зависела от особенностей рисоводства, основной отрасли сельского хозяйства. Здесь не было трех­полья европейского типа и общинные земли не играли особой роли вви­ду отсутствия скота. Крестьянские наделы были намного меньшими, чем в Европе, меньше было и скоплений деревень в условиях относительно высокой плотности сельского населения и нехватки земли. Кроме того, не было настоящей системы разделения на господскую и крестьянскую землю; шики (shiki),или право на произведенную на земле продукцию, от­носилось ко всему сёэну^[444]. Тем временем придворная аристократия кюге раз­вивала изысканную светскую культуру в столице, где клан Фудзивара на­долго установил контроль над самой императорской династией. Но за пре­делами Киото администрация империи все больше деградировала. В то же время с отменой воинской повинности вооруженные силы в провинциях постепенно становились частью новой военной знати—воинами-самурая­ми или буси,которые впервые стали заметным явлением в XI в.^[445] Как чи­новники центрального правительственного аппарата, так и владельцы сёэ- нов на местах собирали отряды таких воинов для обороны и нападений. Междоусобица обострялась по мере приватизации аппарата насилия, так как провинциальные войска бусивмешивались в борьбу придворных клик за контроль над столицей империи и административной системой.

Разрушение старой системы Тайхо достигло кульминации с основани­ем в конце XII в. сёгуната Камакура Минамото-но Иоритомо. Император­ская династия и двор в Киото, а также традиционная гражданская адми­нистрация были сохранены новым правителем, который вырос в Киото и демонстрировал большое уважение к их наследию^[446]. Но бок о бок с ними

был создан новый военизированный аппарат под командованием сёгуна или «генералиссимуса» с центром в собственной столице Камакуре и уком­плектованный буси.Реальная власть в Японии с тех пор находилась в ру­ках именно этого правительства. Сёгунат, который стали называть бакуфу (буквально означает «палатка или полевая ставка»), в начале опиравший­ся на поддержку 2 тысяч гокэнин—«домашних людей» или личных вассалов Йоритомо, присвоил или конфисковал множество сёэнов для собственного использования. В провинциях были назначены военные губернаторы сюго и земельные управляющие или дзито,отобранные из его вассалов. Первые стали на практике основной местной властью в своих регионах, в то вре­мя как на вторых была возложена ответственность за сбор податей с сёэнов, благодаря чему они сами постепенно стали приобретать все больше прав гиикиза счет их бывших собственников^[447]. Новая система сюго-дзито, создан­ная сёгунатом и ответственная перед ним, представляла собой черновой вариант бенефициарной системы: бусивыполняли репрессивные и нало­говые функции в обмен на право получения дохода с земель. Формальные письма-подтверждения даровали местным вассалам права как на доходы с земель, так и на воинов^[448]. Законы и бюрократия империи, однако, все еще существовали: формально сёгун назначался императором, сёэн оставался объектом государственного права, большая часть земли и населения оста­вались под властью старой гражданской администрации.

Господство правителей Камакура, ослабленное в финансовом и воен­ном отношении нашествием монголов в конце XIII в., в итоге закончилось междоусобицей. Во время сменившего его сёгуната Асикага был сделан следующий решительный шаг на пути к полной феодализации японского общества и строя.

дальных поместий или чигио (chigyo),которая впервые прямо объедини­ла вассальную зависимость и бенефиций, военную службу и условное зем­левладение: сами сюго владели такими феодами и распределяли их среди своих сторонников. Введение права старшего сына на наследование сре­ди аристократии консолидировало новую феодальную иерархию в сель­ской местности^[450]. Соответственно, положение крестьянства ухудшилось, так как свобода передвижения этого класса была ограничена, а их повин­ности возросли: сельские воины невысокого ранга из слоя бусибыли бо­лее расположены к изъятию излишков у прямых производителей, чем от­сутствовавшая в своих владениях знать кюге. На селе распространилось производство товаров на продажу, особенно в центральных регионах во­круг Киото, где было сконцентрировано изготовление саке и возрос объ­ем денежного обращения. Производительность сельскохозяйственного труда повышалась по мере совершенствования инструментов, увеличе­ния спроса на использование тягловой силы скота; объем производства сельскохозяйственной продукции резко возрос во многих областях^[451]. Рос­ла внешняя торговля, так как в городах развивались гильдии купцов и ре­месленников, подобные существовавшим в средневековой Европе.

Именно коллапс сёгуната Асикага после начала войны Онин (1467­1477) окончательно ликвидировал остатки административной системы Тайхо и завершил процесс феодализации в масштабах страны. На вол­не анархии, когда «низы» правили «верхами», региональные сюго были низвергнуты своими вассалами-узурпаторами, зачастую их бывшими за­местителями, а сёэны и юрисдикция над провинцией были потеряны.

Порожденные войной искатели приключений новой эпохи Сенго- ку нарезали свои собственные княжества, которыми они управляли как чисто феодальными территориями, в то время как центральная власть в стране практически исчезла. Даймё или магнаты в конце XV—начале XVI в. контролировали компактные районы, в которых все воины были их вассалами или подвассалами, а вся земля была их собственностью как сюзерена. Разделенные права шики концентрировались в отдельных еди­ницах чигио. В территориальном отношении феодализация была более полной, чем в средневековой Европе, так как аллоды были неизвест­ны в деревне. Вассалы-самураи приносили клятву военной преданности

своим господам и получали от них полные феодальные поместья—пожа- лованные земли вместе с правами управления^{[452][453][454]}. Размер феода рассчи­тывался в «деревнях» или мура (административные единицы несколько большие, чем село), а владение на правах аренды осуществлялось под прямым контролем буси.Города-крепости и субинфеодация развива­лись во владениях Займе, которые регулировались новыми феодальны­ми династическими законами, кодифицирующими прерогативы их сю­зеренов и иерархию личной зависимости под ними. Связь между лор­дом и вассалом в японском феодализме по-прежнему отличалась двумя особенностями.

Японии, появились и процветали автономные купеческие города, на­поминающие средневековые европейские — Сакай, Хаката, Оцу, Удзия- мада и др.; путешественники-иезуиты называли порт Сакай восточной Венецией^[455]. Религиозные секты создали свои собственные вооружен­ные анклавы в Kara и на полуострове Ното на Японском море. На ко­роткое время появились даже мятежные сельские общины, состоявшие из крестьян-бунтовщиков под предводительством недовольного дворян­ства: самая известная возникла в центральном регионе Ямаширо, где коммерциализация способствовала резкому росту задолженности среди сельского населения^[456]. Беспорядки этого периода были усугублены при­ходом европейского огнестрельного оружия, техники и идей с появле­нием португальцев в Японии в 1543 г.

Во второй половине XVI в. серия крупных гражданских войн между главами княжеств даймё привела к повторному объединению страны сме­нявшими друг друга победоносными полководцами Нобунага, Хидэёси, Иэясу. Одо Нобунага создал первую региональную коалицию для кон­троля над центральной Японией. Он ликвидировал буддистский мили­таризм, лишил независимости купеческие города и получил контроль над Уз страны. Огромный труд по объединению был завершен Тоетоми Хидэёси, руководившим огромными армиями, оснащенными мушкета­ми и пушками и состоявшими из объединенных сил союзных даймё^[457]. Од­нако результатом подчинения Хидэёси всех остальных магнатов стала не реставрация исчезнувшего централизованного государства в тради­циях Тайхо. Скорее это была первая интеграция мозаики региональных поместий в единую феодальную систему. Даймё не были лишены своей собственности, но, в свою очередь, были поставлены в вассальную зави­симость от нового правителя, который с этого момента даровал им их по­местья в качестве феодов и к которому они отправляли родственников в качестве залога своей вассальной верности. Императорская династия была сохранена как религиозный символ легитимности, находившийся выше и отдельно от действовавшей системы феодального сюзеренитета. Новая кадастровая опись стабилизировала систему землевладения, кон­солидировав реорганизованную пирамиду поместий. Население было разделено на четыре закрытых слоя: дворян, крестьян, ремесленников

и купцов. Буси были выселены из деревень и собраны в городах-крепо­стях своих даймё в качестве воинов всегда готовых к военным действиям. Их число было официально закреплено, и с этого момента класс самура­ев составлял 5-7% населения—слой людей, носивших мечи, был относи­тельно большим. Крестьяне тогда же были лишены всякого оружия, при­креплены к земле, по закону они были обязаны отдавать % произведен­ной продукции своим господам^[458]. Города эпох Асикага и Сэнгоку были лишены автономии, купечеству было запрещено покупать землю (так же, как самураям запрещено заниматься торговлей). С другой стороны, го­рода-крепости самих феодальных магнатов поразительно быстро росли в тот период. Стремительно развивалась торговля благодаря защите Зай­ме, чьи крепости-резиденции обеспечивали основной прирост сильно увеличившейся сети городов в Японии. После смерти Хидэёси власть пе­решла к Иэясу Токугава, Займе из блока Тоётоми, который мобилизовал новую коалицию феодалов. Они победили соперников в битве при Сэ- кигахара в ібоо г., и в 1603 г. Иэясу стал сёгуном. Он основал государство Токугава, которое просуществовало 250 лет, до самой эпохи промышлен­ной революции в Европе. Стабильность и длительное существование нового режима во многом обеспечивались формальной закрытостью Японии для практически любых контактов с внешним миром: исполь­зование этого способа было первоначально вызвано вполне обоснован­ным опасением Иэясу, что католические миссии, основанные в Японии, были идеологическим авангардом европейского политического и воен­ного проникновения. Результатом строгой изоляции страны было ее об­особление от внешних потрясений и тревог в последующие два столетия и окаменение структур, созданных Иэясу после Сэкигахара.

Сёгунат Токугава навязал Японии единство без централизма. Итогом стала стабилизация своего рода кондоминиума между режимом сёгуна- сюзерена, располагавшегося в столице Токугава Эдо, и автономными пра­вительствами Займё, размещавшимися в их провинциальных поместьях. В связи с этим японские историки назвали эту эпоху периодом бакухан, термин, производный от слов бакуфу (правительственный комплекс Току­гава) и хан (дворы баронов в их собственных поместьях). Эта гибридная система была интегрирована благодаря двойственной основе власти са­мого сёгуна. С одной стороны, сёгунату принадлежали собственные вла­дения дома Токугава, так называемые земли тэнрё, составлявшие 20-25% территории страны, — гораздо больше, чем находилось во владении лю­бого феодального клана, — и занимавшие стратегически важные терри­

тории центральных равнин и побережья Восточной Японии. Лишь не­многим более половины этих земель управлялись напрямую аппаратом бакуфу; остальные жаловались в качестве феодальных поместий хатамо- то или «знаменосцам» дома Токугава, которые насчитывали около 5 ты­сяч человек^[459]. Кроме того, во-первых, сёгунат мог рассчитывать на при­мерно го родственников по боковой линии или шимпан, которым было дано право обеспечивать наследников для сёгуната, и, во-вторых, на мно­гочисленных мелких дворян, которые были преданными региональны­ми вассалами Иэясу еще до получения им высшей власти. Последние со­ставили так называемый фудаи или «домашние» даймё: к XVIII в. их было около 145, а их земли заняли еще 25% поверхности Японии. Фудаи форми­ровали большую часть высшей бюрократии администрации бакуфу, низ­шие эшелоны которой набирались из хатамото, тогда как родственные дома были исключены из системы правления сёгуната, как потенциаль­но слишком могущественные сами по себе, хотя они и могли выступать в качестве советников. Сам сёгунат постепенно подвергся процессу «сим­волизации», сопоставимому с тем, который испытала на себе импера­торская семья. Токугава Иэясу оттеснил императорскую династию не бо­лее чем его предшественники Нобунага и Хидэёси, он тщательно восста­новил большую часть религиозной ауры, окружавшей ее, в то же время он совершенно изолировал императора и придворную знать кугэ от свет­ской власти. Монарх представлял духовную власть, его задачи были сведе­ны к выполнению религиозных функций, полностью отделенных от по­литических дел. Оставшуюся двойственность системы управления им­перии и сёгуната, принимая во внимание религиозную роль первого, в каком-то смысле можно соотнести с отделением Церкви от государства в феодальной Европе; в результате в эпоху Токугава в Японии всегда суще­ствовали два потенциальных источника легитимности. Однако, с другой стороны, поскольку император был также и политическим символом, эта двойственность воспроизвела такую черту любого светского феодализ­ма, как расколотый суверенитет. Сёгун правил от имени императора в ка­честве его представителя в соответствии с официальным мифом, инсти­туционализировавшим «тайное правление» (behind the screen).Династия Токугава, из которой вышли последующие сёгуны, формально контроли­ровала государственный аппарат бакуфу, однако в конечном итоге сама потеряла власть над ним (через несколько поколений значительная по­литическая мощь перешла к Совету сёгуната родзю, состоявшему из знати, рекрутированной из средних кланов фудаи),став второй ступенью «тай-

ного правления»^[460][461]. Бюрократия сёгуната была многочисленной и аморф­ной, в этой среде была широко распространена путаница в функциях и совмещение множества должностей. Закрытые вертикальные клики интриговали по поводу постов и прав распределять ресурсы внутри это­го тайного механизма. Половину должностей занимали военные, поло­вину гражданские чиновники.

Правительство бакуфу теоретически могло призвать на службу 8о ты­сяч конных воинов, состоящих примерно из 20тысяч «знаменосцев» и членов дома, плюс их вассалов. На практике его реальный потенциал был гораздо меньше. Он основывался на силе преданных контингентов фудаи и шимпан. Численный состав постоянных подразделений его гвар­дии в мирное время составлял примерно 12 200 человек™. Сёгунат извле­кал доходы в основном из урожая риса на своих собственных землях (по­началу он составлял % всех его доходов)^[462], кроме того, у сёгуната была монополия на добычу золота и серебра, из которых он чеканил монеты (с уменьшавшейся, начиная с XVIII в., ценностью); позже, когда сёгунат столкнулся с растущими финансовыми проблемами, он прибег к часто­му уменьшению ценности монеты и насильственным займам и конфис­кации купеческих богатств. Размер его армии и казны, таким образом, был ограничен территориями дома Токугава. В то же время сёгунат осу­ществлял формально жесткий внешний контроль над даймё за предела­ми своей прямой юрисдикции. Все господа земель хан были фактиче­ски его главными арендаторами: главами поместий их, как своих вас­салов, делал сёгун. Их территории могли в принципе быть изъяты или переданы, хотя эта практика прекратилась на поздних стадиях эпохи Токугава, когда земли хан стали фактически наследственными^[463]. Брач­ная политика сёгуната была направлена на то, чтобы связать главные кланы феодалов с династией Токугава. Более того, даймё были обязаны иметь в столице бакуфу Эдо собственную альтернативную резиденцию, где они должны были проводить каждый второй год или одно полугодие ежегодно, оставляя членов семьи в заложниках, когда они возвращались в свои поместья. Эта так называемая система санкин котай была разрабо­тана для обеспечения постоянного контроля над поведением региональ­ных феодалов и для препятствования их независимым действиям в сво­их цитаделях. Ее действенность обеспечивалась целой системой инфор­маторов и инспекторов, которые вели разведку для сёгуната. Движение

вдоль основных путей строго контролировалось благодаря использо­ванию внутренних паспортов и дорожных застав; морской транспорт также регулировался правительством, которое запрещало постройку су­дов, превышавших определенный размер. Даймё было позволено содер­жать только одну крепость, максимальный размер их воинских подраз­делений был зафиксирован в официальных документах сёгуната. В зем­лях хан не было обычного налогообложения, но бакуфу могло время от времени требовать средства на чрезвычайные расходы.

Эти внушительные и инквизиторские меры контроля, казалось, да­вали сёгунату Токугава полное политическое доминирование в Японии. На практике же его реальная власть всегда была меньше, чем его номи­нальный суверенитет, и разрыв между ними со временем увеличивался. Основатель династии Иэясу победил своих соперников феодалов юго-за­пада в битве при Сэкигахаре; но не уничтожил их. Под властью сёгуна­та Токугава находились около 250-300 даймё. Из них до были тозама или «внешними» домами, которые первоначально не были вассалами Току­гава, а многие из них воевали против Иэясу. Дома тозама считались по­тенциально или традиционно враждебными сёгунату и тщательно от­странялись от участия в аппарате бакуфу. Они включали большинство крупнейших и богатейших владений. Из 1б крупнейших хан не менее и относились к категории тозама^[464]. Они были расположены в окраинных регионах страны—на юго-западе или северо-востоке. Дома тозама владе­ли в общей сложности 40% земель в Японии. Однако на практике их бо­гатство и власть были еще большими, чем это было отражено в реест­ре бакуфу. К концу эпохи Токугава, хан Сацума контролировал 28 тысяч вооруженных самураев, в 2 раза больше официально разрешенной чис­ленности, хан Тёсю обладал п тысячами, что опять-таки было больше дозволенного контингента; в то же время верные дома фудаи держались в рамках номинально разрешенной численности, и сам сёгунат в нача­ле XVIII в. в общей сложности мог выставить всего около 30 тысяч вои­нов, что составляло менее половины теоретического рекрутского на­бора^[465]. Новые земли в удаленных поместьях тозама включали больше неосвоенных участков для развития рисоводства, чем старые земли сё­гуната в центре страны. Богатая долина Канто, самый развитый реги­

он Японии, контролировалась бакуфу, но новые сельскохозяйственные культуры, которые начали выращивать на продажу, как правило, усколь­зали от традиционного сбора податей властями сёгуната Токугава, ос­нованного на рисовом стандарте. Таким образом, налог, выплачивав­шийся тозама, в конечном итоге стал выше, чем подати с владений сёгу­ната^[466]. Хотя сёгунат осознавал разницу между номинальной «рисовой» оценкой производства во владениях тозама и его реальным объемом, которая в некоторых случаях имела место с начала периода бакухан, упа­док его власти на территориях хан не позволял Эдо исправить ситуа­цию. Более того, когда коммерциализация сельского хозяйства достиг­ла отдаленных регионов Японии, более компактные и энергичные пра­вительства хан оказались способными установить прибыльную местную монополию на товарные культуры (такие, как сахар и бумага), увеличив доходы тозама, в то время как доход бакуфу от разработки месторожде­ний снижался. Экономическая и военная мощь любого даймё были тес­но связаны, так как самураи получали средства к существованию из ри­совых доходов. Материальное могущество больших домов тозама было более устойчивым, чем казалось, и оно улучшалось со временем.

В своих владениях все даймё (будь то тозама, тимпан или фудаи) об­ладали неограниченной властью: действие предписаний сёгуната закан­чивалось у границ их феодов. Они выпускали законы, осуществляли правосудие, собирали налоги и содержали войска. Политическая цен­трализация даймё была сильнее в их собственных владениях хан, чем централизация на землях сёгуната тэнрё, так как она не опосредовалась субфеодализацией. Первоначально территории хан были разделены на земли правящих домов даймё и феоды, пожалованные их вооружен­ным вассалам. Однако во время эпохи Токугава в каждом хан постоянно росло число самураев, которым просто платили жалованье рисом вме­сто предоставления земель как таковых. К концу XVIII в. практически все вассалы бусиза пределами территории сёгуната получали зарплаты рисом из зернохранилищ сюзерена, и большинство из них проживало в городах-крепостях своих господ. Этой перемене способствовал тради­ционный сдвиг во внутрифеодальных отношениях к полюсу вассалите­та, а не бенефиция. Отделение класса самураев от сельскохозяйственно­го производства сопровождалось его включением в административную бюрократическую систему, как в бакуфу, так и в хан. Государственный ап­парат сёгуната с его быстро увеличивающимся количеством должностей и неопределенностью системы департаментов воспроизводился на тер­

риториях провинциальных феодалов. Каждый дом Займе стал создавать свою собственную бюрократию, состоящую из самураев и управляемую советом высших вассалов или кашиндан (kashindan),которые, как и со­вет родзю в сёгунате, зачастую пользовались властью от имени господи­на хан, часто остававшегося лишь номинальным главой^{[467][468][469]}. Класс бусите­перь сам стал обладать сложной стратифицированной наследственной системой рангов, только верхние этажи которой обеспечивали высших чиновников для правительства хан. Дальнейшим результатом превраще­ния самураев в бюрократов было преобразование их в образованный класс, все более лояльный владению хан в целом, а не личности Займе — хотя восстания против последних практически неизвестны.

В основании всей феодальной системы находилось крестьянство, юридически прикрепленное к земле, которому было запрещено переез­жать или обмениваться своими участками. По статистике, средний раз­мер крестьянского участка был очень маленьким—от 2 до 3 акров, а оброк с него, которые крестьянин должен был выплатить хозяину, составлял 40-60% продукции в начале эпохи Токугава; к концу сёгуната их раз­мер уменьшился до 30-40%26 Деревни несли коллективную ответствен­ность за налоги, которые обычно выплачивались в натуральной фор­ме (хотя переход к денежной форме встречался все чаще) и собирались налоговыми чиновниками даймё. Так как самураи больше не выполняли манориальных функций, все непосредственные отношения между кре­стьянством и рыцарством на земле были исключены, за исключением сельской администрации должностными лицами хана. Длительный мир в эпоху Токугава и установление постоянного способа оценки излишков, предназначенных для изъятия, стали причиной впечатляющего подъема аграрного производства в течение первого столетия со времени установ­ления сёгуната. Происходило освоение больших площадей земли с офи­циального одобрения бакуфу, распространялись железные сельскохозяй­ственные орудия труда. Интенсифицировалось орошение, расширялись площади рисовых полей, широко использовались удобрения, расширял­ся ассортимент возделываемых зерновых. В XVII в., по официальным оценкам, посевные площади под рисом выросли на 40%; на деле, реаль­ные объемы недооценивалась из-за уклонений; общее производство зер­новых в целом, вероятно, почти удвоилось в этот период27. Население

выросло на 50%, составив примерно 30 миллионов человек в 1721 г. Одна­ко затем оно уменьшилось из-за неурожаев и голода, которые уничтожи­ли избыток рабочей силы, а деревни начали практиковать мальтузиан­ский контроль, для того чтобы парировать эти угрозы. Поэтому в XVIII в. демографический рост был минимальным. В то же время рост валовой продукции заметно замедлился: согласно официальным подсчетам, пло­щади обрабатываемых земель увеличилась на 30%^[470]. С другой стороны, поздняя эпоха Токугава характеризовалась более интенсивной коммер­циализацией сельского хозяйства. До самого конца сёгуната рисоводство продолжало составлять % аграрного производства благодаря внедрению усовершенствованных устройств для молотьбы^[471]. Избыток риса, уходив­ший в виде оброка сеньорам, в конечном итоге в городах обращался фео­далами в деньги. В то же время в течение XVIII в. быстро развивалась региональная специализация: такие товарные культуры, как сахар, хло­пок, чай, индиго и табак, производились непосредственно для продажи, их выращиванию часто способствовали монопольные предприятия хан. К концу сёгуната значительная доля сельскохозяйственного производ­ства была коммерциализирована^[472], либо прямым производством кресть­янами товаров для рынка, либо опосредованно—через продажу феода­лами рисового оброка.

Вторжение денежной экономики в деревню и конъюнктурные коле­бания цен на рис неизбежно приводили к усилению социального рас­

слоения в крестьянской среде. С самого начала эпохи Токугава земле­владение в японских деревнях было неравным. Богатым крестьянским семьям принадлежали участки размером больше средних, которые они обрабатывали при помощи зависимых работников и бедных крестьян, замаскированных под родственников. В то же время богатые домини­ровали в деревенских советах в качестве традиционной общинной эли­ты^[473][474]. Распространение коммерческого сельского хозяйства серьезно уве­личило власть и богатство этой социальной группы. Хотя продажа и по­купка земли этой категорией формально была незаконной, на практике в течение XVIII в. бедные крестьяне часто в отчаянии закладывали свои участки деревенским ростовщикам, когда урожаи были плохими, а цены высокими. Таким образом, в сельской экономике появлялся второй экс­плуатирующий слой, промежуточный между сеньориальной бюрокра­тией и непосредственными производителями: дзинуси или ростовщики- землевладельцы, которые по происхождению были богатейшими кре­стьянами или старостами (шойя) в деревне. Зачастую они увеличивали свои богатства, вкладывая деньги в распашку новых земель, предпри­нимаемую зависимыми субарендаторами или наемными работниками. Землевладение в мура неуклонно становилось более концентрирован­ным, а родственные фикции отменялись в угоду денежным отношениям между жителями деревни. Таким образом, хотя в течение поздней эпо­хи Токугава с прекращением демографического роста доход на душу на­селения видимо увеличился32, а слой дзинуси расширялся и процветал, оборотной стороной того же процесса было ухудшение положения бед-

нейшего крестьянства. Именно поэтому XVIII-ХІХ вв., отмеченные по­вторяющимся смертоносным голодом, стали временем роста народных восстаний в сельской местности. Изначально они носили локальный ха­рактер, но со временем приобрели региональный и, наконец, квазина- циональный охват, что вызвало тревогу как властей хан, так и бакуфу^[475]. Крестьянские бунты эпохи Токугава были слишком беспорядочными и неорганизованными для того, чтобы представлять серьезную полити­ческую угрозу системе бакухащ однако они стали симптомами накопле­ния кризисных экономических явлений в старом феодальном порядке.

Между тем в этой аграрной экономике, как и в феодальной Европе, развивались важные городские центры, занятые торговыми операция­ми и мануфактурным производством. Муниципальная автономия торго­вых центров эпох Асикага и Сэнгоку была уничтожена в конце XVI в. Сё­гунат Токугава не позволял никакого городского самоуправления: самое большее, были разрешены почетные купеческие советы в Осаке и Эдо, действовавшие под строгим контролем чиновников бакуфу, на которых была возложена ответственность за управление городами^[476]. Города-кре­пости хан также не давали возможности развиваться муниципальным институтам. С другой стороны, умиротворение страны и установление системы санкин котай предоставляло беспрецедентный коммерческий стимул для развития городского сектора японской экономики. Потреб­ление предметов роскоши высшей аристократией быстро развивалось, в то время как превращение рыцарского класса в чиновников, получаю­щих зарплату, повысило спрос на комфорт среди них (как бюрократия сёгуната, так и чиновничество хан были чрезмерно раздуты из-за раз­мера класса самураев). Перетекание огромного богатства даймё в Эдо и Осаку было вызвано дорогостоящим строительством и показной рос­кошью резиденций крупных феодалов в столице Токугава. По некото­рым оценкам, до 6о-8о% денежных расходов хан уходило на санкин ко­тай^[477]. В Эдо было более боо официальных резиденций или ясики, со­державшихся даймё (большинство крупных феодалов имели более трех

резиденций каждый). Эти резиденции фактически были обширными поместьями, крупнейшие из которых занимали площади до 400 акров и включали особняки, учреждения, казармы, школы, конюшни, гимна­стические залы, сады и даже тюрьмы. Вероятно, около Vβсвиты хан по­стоянно проживало в этих резиденциях. В огромной городской агломе­рации Эдо доминировала концентрическая система таких резиденций даймё, планомерно размещенных вокруг большого замка—дворца само­го сёгуната Чиода, расположенного в центре города. Половина населе­ния Эдо жила в самурайских имениях, не менее % всей площади города были собственностью военных³⁶. Чтобы поддерживать огромную стои­мость этой системы обязательного феодального потребления, правите­лям хан приходилось переводить свои налоги, полученные главным об­разом от крестьянства в натуральной форме, в деньги. Излишек риса продавался в Осаке, которая стала центром распределения и торговым дополнением потребительского центра Эдо: именно там купцы управ­ляли товарными складами хан, выдавали кредиты феодалам и вассалам под залог налогов или жалований, спекулировали на фьючерсных то­варных контрактах. Вынужденная монетизация феодальных доходов подготовила условия для быстрой экспансии торгового капитала в горо­дах. В то же время классу городских жителей чонин было законодатель­но запрещено приобретать сельскохозяйственные угодья: следователь­но, японские купцы эпохи Токугава были лишены возможности вклады­вать свой капитал в сельскохозяйственную собственность, по примеру их китайских коллегЗ⁷. Сама жесткость системы классов, созданной Хи- дэёси, таким образом, парадоксально стимулировала рост чисто город­ского богатства.

Таким образом, в XVII-XVIII вв. в больших городах формировался в высшей степени процветающий слой купечества, вовлеченный в ши­рокий круг торговой деятельности. Компании чонин накапливали капи-

жизни, находившегося под влиянием знати и купечества в Эдо, представлен в работе: HallJ. W. Tanuma Okitsugu 1719-1788. Cambridge USA, 1955. P. 107-117.

36 После реставрации правительство Мейдзи обнародовало следующие цифры, касающиеся городской собственности в Эдо: 68,6% были землями военных, 15,6% принадлежали «храмам и гробницам» и только 15,8% были собственно­стью горожан или чонин как таковых: Tsukahira Т. G. Feudal Control in Tokugawa Japan: the Sankin-Kotai System. Cambridge USA, 1966. P 91, 196. Тотман подсчи­тал, что размер всего замка Чиода составлял одну квадратную милю, а площадь одного только административного комплекса внутри главной крепостной огра­ды—9 акров: Totman С.Politics in the Tokugawa Bakufu 1600-1843. Cambridge USA, 1967. P 92-95.

37 Класс чонин включал купцов и ремесленников. Здесь мы будем говорить в основ­ном о купцах.

тал благодаря торговле сельскохозяйственными излишками (продавая рис и такие товары, как хлопок, шелк и индиго), транспортным услугам (интенсивно развивалось каботажное судоходство), производя обмен­ные сделки (в тот период в обращении ходили более 30 валют, посколь­ку каждый хан выпускал бумажные банкноты в дополнение в металличе­ским монетам бакуфу), мануфактурное производство текстиля, фарфо­ра и других товаров (сконцентрированных в городских мастерских или разбросанных по деревням с использованием надомного труда), произ­водство пиломатериалов и строительство (частые пожары в городах де­лали его постоянно необходимым), ссуды денег даймеи сёгунату. Круп­нейшие купеческие дома стали контролировать доходы, эквивалент­ные богатствам большинства влиятельнейших региональных феодалов, на которых они работали в качестве финансовых агентов и которые использовали их как источники кредита. Расширение коммерциализа­ции сельского хозяйства сопровождалось массовой нелегальной мигра­цией в города, что привело к серьезному расширению городского рын­ка. К XVIII в. население Эдо составляло, видимо, і миллион человек — больше чем население Лондона или Парижа в то время. Осаку и Киото населяли, вероятно, по 400 тысяч жителей; и примерно Уіо населения Японии проживала в городах с населением более іо тысяч человек^[478]. Мощная волна урбанизации привела к ножницам цен между продукци­ей мануфактур и аграрными товарами, учитывая относительную неэла­стичность предложения в сельскохозяйственном секторе, из которого знать получала свои доходы. И как результат—хронические бюджетные проблемы у правительств бакуфу и хан, долги которых перед купцами, ссужавшими их займами под залог их налоговых доходов, все возрастали.

Усугубление денежного дефицита в среде знати конца эпохи Токуга­ва, однако, не означало соответствующего подъема социальной группы чонин в общественной системе в целом. Сёгунат и даймереагировали на кризисное состояние своих доходов, аннулируя свои долги, вымогая большие «подарки» из купцов, сокращая рисовое жалованье подчинен­ных самураев. Чонин юридически были во власти знати, которой они предоставляли кредиты, а их прибыль могла безо всяких оснований быть изъята в виде обязательного «добровольного» приношения или путем введения специальных налогов. Право эпохи Токугава было «со­циально неполным и территориально ограниченным»: оно действова­ло только во владениях тэнрё, ему не хватало реально работающей су­дебной системы, и оно было направлено главным образом на наказание преступников. Гражданское право находилось в зачаточном состоянии, власти бакуфу неохотно следили за исполнением законов, воспринимая

свое участие в тяжбах между частными сторонами как особую милость^[479]. Следовательно, безопасность имущественных сделок никогда не была надежно обеспеченной, несмотря на то что крупные города сёгуната и предоставляли купцам защиту от давления даймё, хотя и не от баку- фу. С другой стороны, сохранение системы баку хан препятствовало по­явлению единого внутреннего рынка и мешало росту торгового капи­тала в национальном масштабе, притом что расходы на санкин котай достигли пределов. Контрольные пункты хан и пограничники препят­ствовали свободному движению товаров и людей, главные дома даймё следовали протекционистской политике ограничения импорта. Глав­ным фактором в судьбе класса чонин в Японии стал изоляционизм Току­гава. С 1630 г. Япония была закрыта для иностранцев, за исключением голландско-китайского анклава в Нагасаки, японцам было запрещено покидать страну. Эти закрытые границы стали удавкой, препятство­вавшей развитию торгового капитала в Японии. Одной из фундамен­тальных предпосылок первоначального накопления капитала в ранней новой Европе была существенная интернационализация обмена това­рами и эксплуатация, начиная с эпохи Великих географических откры­тий. Ленин постоянно и верно подчеркивал, что «нельзя себе предста­вить капиталистической нации без внешней торговли, да и нет такой нации»^[480]. В итоге политика изоляции сёгуната препятствовала возмож­ности перехода к капиталистическому способу производства собствен­но в системе Токугава. Из-за отсутствия внешней торговли активность коммерческого капитала в Японии постоянно сдерживалась, капитал развивался в направлении паразитической зависимости от феодаль­ной знати и политической системы, ею созданной. Его заметный рост, несмотря на эти непреодолимые ограничения его экспансии, был воз­можен только благодаря плотности и емкости внутренних рынков, не­смотря на их разделенность. Япония, в которой проживали 30 миллио­нов человек, в середине XVIII в. была более населенной, чем Франция. Но не могло существовать «капитализма в одной отдельно взятой стра­не». По существу, изоляционизм Токугава обрек чонин на подчиненное существование.

Рост городов, вызванный системой санкин котай, завершился в нача­ле XVIII в. вместе с прекращением роста населения в целом. Ограничи­тельные официальные монополии были разрешены сёгунатом в 1721 г. Примерно с 1735 г. в крупных городах бакуфу прекратились строитель­

ство и расширение^[481][482]. К тому времени коммерческая инициатива от бан­киров и купцов Осаки фактически уже перешла в руки более мелких ре­гиональных оптовиков. Они, в свою очередь, в конце XVIII в. овладели монопольными привилегиями, и предпринимательская активность сме­стилась глубже в провинции. В начале XIX в. именно слой сельских тор­говцев-землевладельцев дзинуси стал самой активной деловой группой, получавшей доходы от отсутствия гильдейских ограничений в деревне на внедрение таких отраслей промышленности, как изготовление сакэ и шелковые мануфактуры (в эту эпоху они переместились из городов)42 Таким образом, наблюдалось прогрессивное распространение коммер­ции, которое в большей степени изменило деревню к концу эпохи То­кугава, чем трансформировало города. Само перерабатывающее произ­водство оставалось очень примитивным: как на сельских, так и на город­ских предприятиях разделение труда было минимальным, отсутствовали крупные технические изобретения, относительно небольшой была кон­центрация наемной рабочей силы. Фактически японская промышлен­ность носила в основном ремесленный характер, оборудование было скудным. Экстенсивному развитию организованной торговли никогда не сопутствовал интенсивный прогресс методов производства. Про­мышленные технологии были архаичными, их совершенствование было чуждо традициям чонин. Процветание и энергичность японского купече­ского класса способствовали возникновению особой городской культу­ры с высокой художественной утонченностью, прежде всего в изобрази­тельном искусстве и литературе. Но они не стимулировали никакого ро­ста научного знания или инноваций в политической мысли. Творчество чонин в рамках порядка бакухан было ограничено областью воображения и развлечений; оно никогда не поднималось до научного сомнения или критического мышления. Купеческому сообществу как классу не хватало интеллектуальной самостоятельности или корпоративного чувства соб­ственного достоинства: оно было полностью погружено в условия суще­ствования, сложившиеся в силу феодальной автаркии сёгуната.

Инертность самого бакуфу, в свою очередь, сохраняла структурный парадокс во взаимоотношениях государства и общества, порожденный сёгунатом. В отличие от любого варианта феодализма в Европе, Япо­ния эпохи Токугава сочетала жестко закрепленное деление суверени­

тета с очень высокими скоростью и объемом циркулирования товаров. Социальная и политическая система страны оставалась сопоставимой со структурой, существовавшей во Франции в XIV в., по мнению одно­го из ее ведущих современных историков^[483][484]; однако размеры экономи­ки Эдо были большими, нежели у Лондона в XVIII в. Уровень образо­ванности в Японии был рекордным: около 30% взрослого населения, 40-50% мужчин были грамотными к середине XIX в.44 Ни один регион мира за пределами Европы и Северной Америки не обладал столь интег­рированными финансовыми механизмами, такой развитой торговлей и такой высокой грамотностью. Высокая степень совместимости меж­ду японским государством и экономикой в эпоху Токугава основывалась на диспропорции между обменом товарами и производством внутри стра­ны: как мы видели, монетизация сеньориальных излишков, которая ста­ла основной движущей силой роста городов, не соответствовала реаль­ному масштабу коммерциализации сельского хозяйства крестьянами как таковыми. Это была искусственная конвертация натуральных феодаль­ных налогов, наложенных на основные виды производимой продукции, преимущественно служившей средствами к существованию, несмотря на рост ориентации на собственный рынок в конце периода сёгуната. Именно это объективное разделение в основе экономической системы позволило законсервировать внутреннюю юридическую и территориаль­ную фрагментацию Японии, начиная с установления мира после Сэкига- хары. Внешней совершенно необходимой предпосылкой стабильности в эпоху Токугава была старательно поддерживаемая изоляция Японии от остального мира, которая закрывала ее от идеологического воздей­ствия, экономических ударов, дипломатических споров или любой воен­ной конкуренции. Тем не менее к началу XIX в. даже в душном мире двор­ца Чиода нарастало понимание напряжения, связанного с сохранением устаревшей средневековой государственной машины в условиях дина­мичного развития экономики раннего Нового времени.

Кризис доходов постепенно охватывал бакуфу так же сильно, как про­винциальные Займе, находившиеся в точке пересечения суверенитета и производства; их налоговая система была уязвимейшим звеном сёгуна­та. Самому правительству Токугава, конечно, не приходилось нести рас­ходы по системе санкин котай, навязанные им хан. Но с тех пор как ос­новным обоснованием показного потребления, включенного в нее, ста­ла демонстрация ранга или престижа внутри аристократического класса, собственно добровольные демонстративные расходы сёгуната были не- применно больше, чем затраты дайме:содержание одного только двора,

состоявшего из придворных дам, составляло в XVIII в. большую долю бюджета, чем расходы на оборонительные сооружения Осаки и Киото^[485]. Более того, бакуфу должно было осуществлять определенные квазина- циональные функции в качестве верхушки пирамиды феодального суве­ренитета в Японии, при этом занимая лишь Vsземельных ресурсов стра­ны: в связи с этим всегда имел место дисбаланс между его обязанностями и возможностью собирать налоги. Его огромная бюрократия вассалов буси,естественно, была гораздо многочисленнее, чем число чиновников любого хан, и ее содержание обходилось очень дорого. Общая сумма, уходившая на жалованье вассалам, составляла около половины его годо­вого бюджета; причем коррупция в рядах чиновников бакуфу стала ши­роко распространенным явлением^{[486][487][488][489]}. В то же время налоговые прибыли с его земель имели тенденцию уменьшаться в реальном исчислении, по­тому что оно не могло предотвратить обмена рисового налога на деньги, что опустошало казначейство, так как пересчет производился по ценам ниже рыночных и сама цена монет снижалась⁷. В начале эпохи Токуга­ва монополия сёгуната на драгоценные металлы была сверхприбыльной статьей доходов: выработка в Японии серебра в начале XVII в., напри­мер, составляла около половины объема всего американского экспорта в Европу на пике активности испанских поставок⁸. Но в XVIII в. шахты страдали от затоплений и производство сильно сократилось. Бакуфу по­пыталось решить эту проблему, прибегнув к систематическому сниже­нию ценности монеты: в 1700-1854 гг. объем выпущенный сёгунатом де­нежной массы, находившейся в обращении, увеличился на 400 %*9. Эта девальвация обеспечивала от Vιдо Viего ежегодного дохода: так как ни­какая конкурирующая монета не поступала в страну, а внутренний спрос в целом возрастал, долгое время ценовая инфляция была относительно невелика. Регулярное налогообложение торговли отсутствовало, но пе­риодические и значительные конфискации у купечества осуществлялись

с начала XVIII в., по решению сёгуната. Постоянные бюджетные прова­лы и критическая ситуация в финансовой сфере продолжили беспоко­ить бакуфу, чей ежегодный дефицит к 1837-1841 гг. составлял более полу­миллиона золотых рё^[490][491]; краткосрочные ценовые колебания в периоды плохих урожаев вызывали кризис как в деревне, так и в столице. После почти десятилетия неурожаев зерновых, большая часть Японии страда­ла от голода в 1830-х гг., а правящая клика родзю тщетно пыталась сни­зить цены и укрепить доходы дома (внутри страны). В 1837 г. в Осаке поднялось восстание плебса, которое, хотя и было подавлено, проде­монстрировало, насколько напряженной стала политическая ситуация в стране. В то же время вооруженный аппарат сёгуната после двух веков мира в стране был в состоянии сильного разложения: несовременные и ослабленные гвардейские подразделения земель тэнрё более не могли обеспечивать безопасность даже в пределах Эдо в условиях гражданско­го конфликта5¹; бакуфу более не имело оперативного преимущества пе­ред силами, которые могли быть собраны в провинциях тозама хан юго- запада. Военная эволюция феодализма Токугава была противоположна развитию европейского абсолютизма: здесь происходило прогрессив­ное сокращение и упадок военной мощи.

Вследствие этого к началу XIX в. японский феодальный порядок пере­живал муки медленно развивавшегося внутреннего кризиса: но если то­варная экономика и разрушила стабильность старой общественной и ин­ституциональной инфраструктуры, она не выработала еще элементов для политического решения о ее замене. В середине столетия мир Токуга­ва был еще непоколебим. Именно внешнее влияние западного империа­лизма, начавшееся с прибытия эскадры командора Пери в 1853 г., спро­воцировало слияние воедино многочисленных скрытых противоречий сёгуната и революционный взрыв. Агрессивное вторжение американ­ских, российских, британских, французских и других военных кораблей в японские воды с требованием установления дипломатических и торго­вых отношений под дулами орудий поставило бакуфу перед зловещей ди­леммой. В течение двух веков бакуфу систематически насаждало ксенофо­бию среди всех классов в Японии; одной из самых священных тем офици­альной идеологии и одним из ключевых принципов его управления было полное изгнание иностранцев. Однако теперь ему противостояла воен­ная угроза в виде технологической мощи, воплощенной в бронирован­

ных пароходах, находившихся в гавани Йокогама, и, очевидно, легко спо­собной разбить японские армии. Бакуфу было вынуждено пытаться вы­играть время и ответить на требование Запада «открыть» Японию, для того чтобы выжить. Сделав это, правительство тотчас стало уязвимым для ксенофобских нападок изнутри. Крупные боковые ветви дома Токуга­ва проявляли неистовую враждебность к присутствию иностранных мис­сий в Японии: первые убийства иностранцев в анклаве Йокогамы были делом рук самурая из феода Мито, представителя одной из трех ветвей младших сыновей династии Токугава. Император в Киото, охранитель и символ традиционных культурных ценностей, яростно противосто­ял взаимодействию с незваными гостями. С началом процесса, которые все части японского феодального класса восприняли как чрезвычайную ситуацию национального масштаба, императорский двор неожиданно превратился во второй полюс власти, а аристократия кугэ вскоре стала средоточием интриг против бюрократии сёгуната в Эдо. Режим Токуга­ва оказался в крайне сложном положении. Политически он мог только оправдывать свои последовательные уступки и послабления Западу, объ­ясняя их даймё своей военной слабостью. Но такое поведение означало демонстрацию собственного бессилия и, таким образом, способствовало вооруженному перевороту. Загнанное в угол внешней опасностью, прави­тельство уже с трудом справлялось с внутренними беспорядками, спрово­цированными тактикой промедления и проволочек.

Более того, с экономической точки зрения внезапное окончание японской изоляции сокрушило жизнеспособность денежной системы сё­гуната: до этого момента ценность монет Токугава с гораздо меньшим со­держанием драгоценных металлов, чем их номинальная стоимость, обес­печивались эдиктами. Теперь западные купцы отказывались принимать их наравне с западными валютами, чья стоимость основывалась на ре­альном содержании серебра. Приобретение западной торговлей круп­ных масштабов заставило бакуфу резко девальвировать валюту до уров­ня реального содержания драгоценных металлов в монетах и выпустить бумажные деньги, в то время как резко повысился внешний спрос на ос­новные местные продукты: шелк, чай и хлопок. Это повлекло за собой катастрофическую внутреннюю инфляцию: в 1853-1869 гг. цены на рис выросли в 5 раз^[492], вызвав резкое общественное недовольство в городах и деревнях. Бюрократия сёгуната с ее ограниченными возможностями и отсутствием единства была неспособна проводить сколько-нибудь ра­зумную и решительную политику в ответ на угрожавшие ей опасности. Прискорбное состояние ее аппарата безопасности проявилось, когда единственный решительный лидер, выдвинутый бакуфу, Ии Наосуке был

убит ксенофобом-самураем в Эдо в i860 г.^[493]; два года спустя еще одно по­кушение заставило его преемника уйти со своего поста. Владельцы по­местий тозама на юго-западе, Сацума, Тёсю, Тоса и Сага, по структурным причинам всегда противостоявшие бакуфу, теперь обрели смелость для начала наступательной операции и организации заговора с целью нис­провержения его власти. Их собственные военные и экономические ре­сурсы, расчетливо расходуемые режимами, более компактными и эффек­тивными, чем правительство Эдо, были приведены в боевую готовность. Войска хан были модернизированы, переоснащены западными вооруже­ниями, численность их была увеличена; Сацума и так уже владел самым крупным самурайским корпусом в Японии, военачальники Тёсю набира­ли и обучали богатых крестьян, чтобы сформировать силы из простых людей для использования против сёгуната. Народные ожидания больших перемен в форме суеверий распространялись среди населения Нагои, Осаки и Эдо, тогда же была получена тайная поддержка некоторых бан­киров чонин, обеспечившая необходимые финансовые ресурсы для веде­ния гражданской войны. Постоянная связь с недовольными кугэ в Киото гарантировала лидерам тозама необходимое идеологическое прикрытие планируемой операции: это была не менее чем революция, формальной целью которой была реставрация императорской власти, узурпирован­ной сёгунатом. Император, таким образом, представлял собой трансцен­дентный символ, вокруг которого теоретически могли объединиться все классы. Быстрый государственный переворот передал Киото войскам Са­цума в 1867 г. В условиях контроля над городом со стороны военных им­ператор Мейдзи зачитал декларацию, подготовленную его двором, фор­мально положившую конец сёгунату. Бакуфу, нивергнутое и деморали­зованное, оказалось неспособным к организованному сопротивлению: в течение нескольких недель вся Япония была захвачена мятежными ар­миями тозама и основано единое государство Мейдзи. Падение сёгуната повлекло за собой окончание японского феодализма.

Экономически и дипломатически подрываемое из-за границы, ли­шившееся безопасности изоляции государство Токугава было уничто­жено изнутри политически и военной силой благодаря той самой раз­деленности суверенитета, которую оно всегда сохраняло: отсутствие монополии на вооруженные силы, провал попытки подавить легитим­ность империи, в конце концов привели к его неспособности противо­стоять хорошо организованному восстанию от имени императора. Госу­дарство Мейдзи, которое его сменило, быстро предприняло широкий круг мер для ликвидации феодализма сверху, ставших самой радикаль-

ной из где-либо осуществленных программ. Была ликвидирована систе­ма феодов, уничтожен четрыхсословный порядок, провозглашено ра­венство всех граждан перед законом, подвергнуты реформированию календарь и одежда, созданы единый рынок и введена в обращение единая валюта, систематически проводилась индустриализация и во­енная экспансия. Капиталистическая экономика и политическая си­стема родились прямо из уничтожения сёгуната. Сложные историче­ские механизмы революционной трансформации, произведенной ре­ставрацией Мейдзи, еще предстоит изучить. Здесь важно подчеркнуть, не соглашаясь с предположениями некоторых японских историков^[494], что государство Мейдзи не являлось, ни в каком смысле этого слова, абсолютистским. Первоначально пережив кризисную диктатуру ново­го правящего блока, оно вскоре стало безусловно капиталистическим государством, чья мощь через несколько десятилетий была проверена на прочность в операции против истинного абсолютизма. В 1905 году поражение России при Цусиме и Мукдене открыло миру разницу между ними. В Японии переход от феодализма к капитализму был осуществ­лен уникальным образом без политической интерлюдии.