ЗАКЛЮЧЕНИЕ

(Ю.Н. Пахомов, Ю.В. Павленко)

Цивилизационная структура современного человечества

Цивилизационная структура современного человечества

Глобализация и ее движущие механизмы

Противоречия глобализации и цивилизационные сдвиги современности

Мировые цивилизации в глобализованном мире: проблемы и перспективы

Как было показано в первом томе настоящего издания, цивилизационную структуру современного мира можно рассматривать в двух измерениях: мир-системном, на основании концепции мир-системы И.

Первый подход предусматривает выделение мир- системного ядра — группы наиболее развитых и бога­тых постиндустриальных стран Запада и Дальнего Вос­тока, полупериферии — индустриально-аграрных сред­неразвитых государств, и периферии — бедных и отста­лых аграрно-сырьевых государств с низкими, а то и от­рицательными показателями темпов развития.

Второй исходит из того, что человечество как преж­де, так и теперь представляет собой сложную динами­ческую систему отдельных взаимодействующих между собой цивилизационных миров, региональных цивили­заций, их субцивилизационных составляющих, филиа­ций и анклавов, а также цивилизационных и трансци­вилизационных общностей.

Сегодня различные цивилизации (в отличие, ска­жем, от того, что наблюдалось полтысячелетия или ты­сячелетие назад) не просто сосуществуют и взаимодей­ствуют. В глобализированном мире они и их составляю­щие структурируются в иерархическую систему, в пре­

делах которой между различными группами человечества все более увеличи­вается разрыв в технологическом и экономическом развитии, уровне и ка­честве жизни. Северная Америка, Западная Европа и Япония, лидирующие в этих отношениях, относятся к мир-системному ядру, тогда как остальные цивилизации принадлежат к мировым полупериферии и периферии.

В стадиальном отношении первые вышли на уровень информационно­го, точнее, по М. Кастельсу, информационального общества. Благодаря им и базирующимся в них транснациональным компаниям, в мире в последнее время сложилась экономика нового типа, которая является одновременно информациональной и глобальной. Информациональной — поскольку произ­водительность и конкурентоспособность ее агентов в первую очередь зави­сит от их способности генерировать, обрабатывать и эффективно использо­вать информацию, основанную на знаниях. Глобальной — так как основные виды экономической деятельности, такое как производство, потребление и циркуляция товаров и услуг, а также их составляющие (капитал, труд, сырье, управление, информация, технология, рынок) организуются в глобальном масштабе, непосредственно или с использованием разветвленной сети, свя­зывающей экономических агентов. Информациональной и глобальной — потому, что в новейших исторических условиях достижение определенного уровня производства и качества конкуренции возможно лишь посредством включения в глобальную сеть взаимосвязей, сложившихся в последней чет­верти XX в. как следствие развития сферы информационных технологий ’.

Полупериферийные страны, в целом, остаются на стадии индустриально­го общества (иногда с анклавными вкраплениями информациональных структур, работающих в теснейшей взаимосвязи с ведущими центрами мир- системного ядра, но более опирающиеся на свою аграрно-сырьевую базу). А третьи — частично находятся на примитивной индустриальной стадии, одна­ко демонстрируют широкое, во многих случаях преобладающее, присутствие доиндустриальных систем производства, вплоть до анклавного наличия ран­непервобытного охотничье-собирательского уклада.

Страны мир-системного ядра выступают в роли информационного, тех­нологического, экономического авангарда современного человечества. Но основная часть населения Земли проживает в существеннейшим образом за­висимых от них государствах мировых полупериферии и периферии, где на­растает массовое недовольство сложившейся на рубеже XX и XXI вв.

При безусловной экономической, военной и информационной гегемо­нии Запада, прежде всего США, такое положение дел провоцирует ответные

¹Кастельс М. Информационная эпоха: Экономика. Общество. Культура. — М., 2000. - С. 81.

реакции со стороны многих политически активных групп незападных наро­дов; реакции, часто приобретающие преступные, бесчеловечные формы. Суть проблемы вовсе не в несовместимости ценностей отдельных цивилизаций (которые различны, но, в принципе, должны рассматриваться как взаимодо- полняющиеся), а в неприятии утилитарно-эгоистического духа и реклам­но-коммерческих квазиценностей общества массового потребления боль­шинством представителей традиционных цивилизаций.

Таким образом в современном мире картина стадиального развития че­ловечества представлена как бы в синхронном территориально-простран­ственном выражении с наиболее широким за всю человеческую историю разбросом от глобально-информационального до анклавно-локального охотничье-собирательского типов. Понятно, что системообразующую роль играет первый, но, не смотря на это, прочные позиции занимают и многие другие, в частности, индустриальный и аграрно-общинный.

Второе измерение цивилизационной структуры современного мира оп­ределяется конфигурацией, взаимодействием, темпами развития и перспек­тивами отдельных цивилизаций и цивилизационных миров. Поведение раз­личных народов, их правителей и отдельных социальных групп так или ина­че связано с присущими им идейно-ценностными, часто называемыми архе­типическими структурами, а во многом и определяемо ими. Поэтому для то­го, чтобы адекватно понимать себя и других, а значит и правильно опреде­лять курс внутренней и внешней политики, необходимо иметь верное пред­ставление о природе и структуре отдельных цивилизаций.

Признание сказанного требует разработки культур-регионального из­мерения цивилизационной структуры современного мира, определяющей­ся конфигурацией, взаимодействием, темпами развития и перспективами отдельных цивилизационных миров и цивилизаций, субцивилизаций и зон цивилизационных стыков. В качестве предварительного эскиза можем предложить следующую цивилизационно-региональную структуру совре­менного мира.

В самом общем плане можно выделять два цивилизационных мира, в свою очередь состоящие из отдельных цивилизаций, две полностью само­достаточные в своих идейно-ценностных основаниях, не входящие в эти миры цивилизации, одну цивилизационную общность, часто полагаемую также в качестве самостоятельной цивилизации, и несколько цивилиза­ционных стыков — регионов, традиционно причастных к различным циви­лизациям.

Два цивилизационных мира: Макрохристианский и Китайско-Дальне­восточный. Две отдельные, не входящие в них цивилизации: Мусульман­ско-Афразийская и Индийско-Южноазиатская. Упомянутая цивилизацион­ная общность — Транссахарская Африка. Кроме того, в мире существует несколько цивилизационных стыков, разных по своим масштабам: Балкан­ский, Левантийско-Палестинский, Кавказский, обширный Центрально­азиатский с его подразделениями, регион Юго-Восточной Азии и др. На ци­вилизационных стыках часто наблюдаются затяжные конфликты (Босния, Кипр, Чечня, Карабах, Кашмир, Синцзянь-Уйгурия). Однако в ряде случаев видим, в целом, достаточно добрососедское сосуществование и плодотвор-

ное сотрудничество (Юго-Восточная Азия, Океания). В настоящее время особое геоэкономическое и геополитическое значение приобрела Юго-Вос­точная Азия или, шире, трансцивилизационный Азиатско-Тихоокеанский регион.

МАКРОХРИСТИАНСКИЙ МИР -— название достаточно условное, одна­ко схватывающее основу той мощной традиции, к которой так или иначе причастны бразильцы и мексиканцы, немцы и французы или русские и ук­раинцы безотносительно к их личной конфессиональной принадлежности или ее отсутствию.

Ведущее место в Макрохристианском мире в течение уже более полуты­сячелетия занимает западная цивилизация, которая прошла сложный процесс трансформационного развития. Утвердившись в раннем Средневековье в качестве Западнохристианской, она качественно обновляется в эпоху Воз­рождения, Реформации и Великих географических открытий и приобретает вид Новоевропейско-Атлантической. От нее отпочковывается Латинская Америка, но сама она продолжает расширяться за счет Северной Америки и Австралии с Новой Зеландией, колониально или полуколониально господ­ствуя над Африкой и большей частью Азии. Из нее в течение втор. пол. XX в. выростает феномен, именуемый совремнным Западом (Евро-Атланти- ческой или Западноевропейско-Североамериканской цивилизацией с ее ан­клавами).

Таким образом, современная Западная цивилизация четко, не только по духу, но и географически, разделена на две субцивилизации, Западноевро­пейскую (точнее, но более громоздко, ее следовало бы назвать Западно- Центральноевропейской, охватывающей европейские народы, традиционно исповедовавшие католицизм и протестантизм) и Североамериканскую. Она представлена также своей Австралийско-Новозеландской филиацией и ан­клавом в Южной Африке в виде белого меньшинства одноименной респуб­лики. В то же время Западноевропейская субцивилизация Запада в целом подразделяется на преимущественно романоязычно-католический, примы­кающий к Средиземному морю, Юг и главным образом германоязычно­протестантский, охватывающий бассейны Северного и, в значительной ме­ре, Балтийского морей, Север.

Отдельно следует оговорить положение Великобритании, являющейся в цивилизационном отношении мостом между Западной Европой и Северной Америкой с Австрало-Новозеландией, с одной стороны, и занимающей в кон­фессиональном (англиканство, сохранившее много черт католицизма) и, в не­котором смысле (благодаря широкой адаптации старофранцузской лексики), языковом — с другой, особое положение.

Выделение некоей англосаксонской цивилизационной структуры вы­глядит вполне оправданным. В самом общем плане представляется более це­

лесообразным придерживаться предложенного выше субцивилизационного членения «Большого Запада», относя Великобританию к Западноевропей­ской субцивилизации. Однако и взятый как относительное целое англо­язычный мир имеет самостоятельное цивилизационное значение во многих отношениях, но в первую очередь — в информационно-языковом. Англий­ский стал языком глобализации, по отношению к которому (при всем соп­ротивлении со стороны многих государств) другие языки (как ставшие меж­дународными национальные, типа французского и испанского, так и регио­нально-цивилизационные — например, арабский) оказываются приблизи­тельно в таком положении, как иранские или тюркские по отношению к арабскому в средневековом Мусульманском мире, арамейский или древне­египетский — к древнегреческому койне в мире эллинизма или даже ибе­рийские, фракийские и кельтские к латыни в Римской империи.

Второй составляющей Макрохристианского мира выступает латиноаме­риканская цивилизация, в известном смысле «производная» от Западной на ее Новоевропейско-Атлантической фазе развития и теснейшим образом с нею связанная. Она сформировалась в течение XVI—XIX вв. в процессе сложной переплавки предельно разнородных в расовом, цивилизационном, этничес­ком отношениях компонентов при ведущей роли иберийско-католического начала с его романским испано- и португалоязычием. В силу конфессио­нальной и относительной языковой гомогенности Латиноамериканской ци­вилизации, ее молодости и сходства исторических судеб составляющих ее государств, четких границ между составляющими ее субцивилизационными регионами не существует и само их выделение является весьма условным.

В отличие от Латиноамериканской, восточнохристианско-евразийская цивизилация имеет собственные, независимые от Западной, исторические корни, глубоко уходящие через Византию и древнее христианство в антич­ный и древнеближневосточный миры Восточного Средиземноморья. При отсутствии общепринятой терминологии ее также можно называть Право­славно-Славянской, Славянско- или Восточнославянско-Православной. Нередко, особенно в России, подчеркивая доминирование в ней русского языка ее называют просто Русской или, опираясь на традицию евразийцев и неоевразийцев, — Евразийской. Однако каждый из этих терминов имеет свои недостатки.

Термин «Восточнохристианско-Евразийская» представляется более оп­тимальным, поскольку, во-первых, охватывает все народы восточнохрис­тианской традиции, во-вторых, указывает на то, что территориально она объемлет — главным образом, тот огромный географический регион, кото­рый в узком, культур-историческом, употреблении слова и зовется «Евра­зией». Преимущественно восточнославянское население последней от Бал­тики и Карпат до Тихого океана составляло и составляет ее этническую ос­нову, а в информационно-языковом отношеннии она базируется на литера­турном русском языке, подобно тому, как общим цивилизационным языком средневековых славян восточного обряда был церковнославянский.

В теснейшей исторической взаимосвязи с Восточнохристианско-Евра­зийской и Западной цивилизациями находится мусульманско-афразийская цивилизация. Такое определение представляется наиболее оптимальным,

поскольку выражает как ее религиозную природу, так и пространственное положение. Ныне она охватывает огромные пространства Африки и Азии от Атлантического до Тихого океанов, причем ее распространение продолжает­ся и сегодня — как вглубь Черного континента, так и в Европу, где в наибо­лее богатых странах, как о том уже шла речь, возникают обширные анклавы мусульманского населения.

Рассматривая субцивилизационную структуру Мусульманско-Афразий­ской цивилизации, следует исходить из истории оформления ее ядра и рас­пространения ислама, при адаптации мусульманской культурой элементов местных культур. Ядром этой цивилизации был и остается арабоязычный Ближний Восток. Однако уже с раннего Средневековья арабско-исламски­ми являются обширные пространства от Атлантики до Загросских гор, Пер­сидского залива и Индийского океана. В этих пределах и следует определять Арабскую субцивилизацию Мусульманско-Афразийской цивилизации.

Второй, наряду с Арабской, можно считать Иранско-Средневосточную субцивилизацию. Ее становление в раннем средневековье определялось исла­мизацией иранского населения завоеванных арабами преимущественно ираноязычных областей Среднего Востока на восток от Месопотамии до Гиндукуша, Памира и Тянь-Шаня, но без его языковой ассимиляции.

Третий, Тюркско-Евразийский субцивилизационный ареал, тюркский в эт­ноязыковом отношении, оформившийся в степной зоне Евразии между Се­верным Причерноморьем, Средним Поволжьем и западными отрогами Алтая, представлен ныне крымскими, волжскими и сибирскими татарами, башкирами, казахами и киргизами. В результате экспансии Московского 'царства и Российской империи, связанной с ней и с политикой славянской колонизации восточноевропейско-казахстанских степей, проводимой поз­днее СССР, в настоящее время очерченный регион преимущественно охва­чен Восточнохристианско-Евразийской цивилизацией, при сохранении его самобытности на значительной части Казахстана и Кыргызстана.

Наиболее восточная часть Мусульманско-Афразийской цивилизации представлена его Индостанской и Малайско-Индонезийской филиацией. Ислам, а вместе с ним и арабский язык в качестве священного, здесь утвер­ждается перед тем, как Индия, Малайзия и Бруней стали английскими коло­ниями, а территория нынешней Индонезии — нидерландской. Подобным образом можно выделять Восточноафриканскую, Западносуданскую и Турец­ко-Балканскую (все более превращающуюся в Евроатлантическую) филиации Мусульманско-Афразийской цивилизации. Специфика последней опреде­ляется как мощной византийско-православной подпочвой, так и сильней­шим западным влиянием, зримо отразившимся в переходе Турции с араб­ского на латинский алфавит и ее членстве в НАТО. Эти и другие обстоя­тельства в цивилизационном отношении представляются более существен­ными, чем тюркская этноязыковая идентичность турок, роднящая их не только с тюркско-мусульманскими центральноазиатскими народами, но и христианами-гагаузами и шаманистами-якутами.

С Мусульманско-Афразийской цивилизацией в течение последнего ты­сячелетия теснейшим образом связана индийско-южноазиатская цивилиза­ция. Она включает не только огромную и в последнее время динамически

развивающуюся Индию, культура которой базируется на мощном фунда­менте индуизма, но и буддийские, органически связанные с традиционной индийской культурой, государства Юго-Восточной и Центральной Азии. В ней существует четко определенное ядро — в основе своей индуистская Индия и его огромная, практически полностью буддийская (крохотной и от­даленной от Индии индуистской филиацией остается лишь о. Бали) субци­вилизационная периферия.

Индийско-индуистское цивилизационное ядро, при всей гомогенности его идейно-ценностной основы, весьма неоднородно в своих проявлениях. При бесконечном многообразии его форм, связанных с религиозной, сослов­но-кастовой, этно-территориальной и пр. спецификой, наиболее целесооб­разным представляется его традиционное деление на индо-арийскую в язы­ковом отношении Арьяварту и дравидоязычную Дакшинападху — на Север­но-Арийский и Южно-Дравидийский ареалы. Буддийский же периферийный, в значительной степени синкретический пояс можно разделить на южный (в конфессиональном отношении — южнобуддийский, ветви хинаяны) и се­верный (севернобуддийский, ветви махаяны) субцивилизационные ареалы: Цейлонско-Индокитайский и Тибетско-Монгольский. В Тибете и Индокитае цивилизационные компоненты индийского и китайского происхождения органически переплелись. В большинстве случаев можем говорить об ин­до-буддийском преобладании, но Вьетнам представляется более правомер­ным относить к Китайско-Дальневосточному цивилизационному миру.

КИТАЙСКО-ДАЛЬНЕВОСТОЧНЫЙ ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ МИР за­нимает территорию, значительно меньшую, чем Макрохристианский, одна­ко сопоставим с ним по демографическому и экономическому потенциалу, а по темпам развития значительно его опережает. К тому же принадлежащая к нему Япония, наряду с Северной Америкой и Западной Европой входит в мир-системное ядро. Он включает две цивилизации: Китайско-Восточно­азиатскую и Японско-Дальневосточную, в значительной степени являю­щуюся производной от первой. Последнее определило многостолетнее функ­ционирование (главным образом в письменной форме) китайского языка в пределах всего Китайско-Дальневосточного цивилизационного мира.

До середины XIX в. Япония выглядит типичной субцивилизацией той цивилизационной системы, бесспорным ядром и доминантой которой был Китай. Ситуация начинает принципиально изменяться с революции Мэй- дзи 1868 г., когда Страна восходящего солнца принципиально вступает на путь модернизации, тогда как Китай ускоренными темпами дезинтегрирует­ся. Тем более принципиальные различия между Китаем (вместе с Вьетнамом и Северной Кореей) и Японией (вместе с Южной Кореей и Тайванем) на­растают в течение нескольких десятилетий по окончанию Второй мировой войны, достигая своего апогея в 70-х гг. XX в.

Китайско-восточноазиатская цивилизация из ныне существующих яв­ляется древнейшей в мире цивилизационной системой с непрерывным, с се­редины II тыс. до н. э., собственным цивилизационным стажем развития. В то же время сама цивилизация Китая никогда не была гомогенной. Этничес­кие, языковые и культурные, тем более хозяйственные различия, опреде­ляющиеся особенностями традиционной экономики, этнической подосно­

вой, политической историей и пр., между китайскими Севером и Югом сох­ранились по сей день. Поэтому можно говорить о Севернокитайском и Южнокитайском субцивилизационных ареалах.

В определенные периоды истории в состав Китайской империи входили также Корея и Вьетнам, что определило их цивилизационный статус. Китай непосредственно накладывал на них отпечаток своей конфуцианско-бюрок­ратической цивилизации, но передавал их народам и свои высшие культур­ные достижения, преимущественно творчески адаптировавшиеся и модифи­цировавшиеся корейцами и вьетнамцами. Поэтому вне собственно китай­ского ядра можем выделять две периферийные по отношению к нему Корей­скую и Вьетнамскую субцивилизации.

Японско-дальневосточная цивилизация имеет своим ядром Японию. Южная Корея и Тайвань, относимые С. Хантингтоном вместе со Страной восходящего солнца к Японской (Тихоокеанской) цивилизации, по сути, ге­нетически, относятся к цивилизации Китайско-Восточноазиатской. От нее они были искусственно обособлены (с переходом под власть Японии) лишь в самом конце XIX — начале XX вв. Этот процесс был закреплен разделом мира после Второй мировой войны, в результате которого Южная Корея и Тайвань, попав, как и Япония, в политическую зависимость от США, были сориентированны на подобную японской модель развития.

Государства южнее Сахары определяются в качестве цивилизационной об­щности субсахарской Африки, состоящей из различных, преимущественно стыковых в цивилизационном отношении, регионов. Следует упомянуть и об Океании, отдельные общества которой (Гавайи, Тонга) на момент их от­крытия европейцами по ряду параметров подошли к рубежу цивилизацион­ной стадии развития. В настоящее же время можно говорить о гигантском в пространственном, но мизерном в экономическом и демографическом По­линезийско-Меланезийском цивилизационном стыке, где пересекаются волны влияний Западной и Японско-Дальневосточной цивилизаций.

Таким образом, в самых общих чертах можно представить цивилиза­ционную структуру современного мира в ее социокультурно-пространствен­ном отношении. Ее соотнесение с цивилизационной структурой глобализи­рующегося мира, представленной в соответствии с принципами мир-сис- темного анализа, показывает, что только две цивилизации — Западная (и то не полностью: в виде Североамериканской и группы наиболее развитых стран Западноевропейской субцивилизаций) и Японско-Дальневосточная (в лице Японии) входят в мир-системное ядро государств, достигших стадии информационного (информационального) общества. Остальной мир отно­сится к полупериферии и периферии очерченного мир-системного ядра.

Глобализация и ее движущие механизмы

Современность — эпоха глобализации. Сегодня такое определение ста­ло общепринятым. Тем не менее содержание самого понятия «глобализа­ция» еще далеко не раскрыто. Что она из себя представляет? В чем ее суть? А главное: что несет она человечеству в целом и отдельным его составляю­щим?

В современной научной литературе сформировались три основных под­хода к глобалистической проблематике: 1) подход гиперглобалистов, кото­рые считают, что современная глобализация представляет качественно новую эпоху в развитии человечества, которое, в виде отдельных народов и госу­дарств, полностью подчиняется функционированию глобальной мегасисте­мы, прежде всего дисциплине мирового рынка; 2) подход скептиков, утвер­ждающих, что глобализация — это преимущественно миф, и что соответ­ствующие процессы, имея глубокие исторические корни, являются развер­тыванием прежних многовековых тенденций, которые накладываются на развитие отдельных наций-государств, а не определяют последние; 3) под­ход трансформационалистов, полагающих, что сегодня мир действительно переживает качественные преобразования на глобальном уровне, но послед­ние имеют глубокие исторические корни и, в целом, не нивелируют эг- но-национальное и цивилизационное разнообразие социокультурных и эко­номических форм ^[633].

В конце XX в. большинство интеллектуалов смотрело на глобализа­ционные процессы оптимистически, что наиболее полно воплотилось к концепции «конца истории» Ф. Фукуямы ^[634]. Хмурое предупреждение С. Хан­тингтона относительно «столкновения цивилизаций»^[635]казалось, не сбылось. Но 11 сентября 2001 г. человечество вступило уже в не только «календар­ное», а и настоящее XXI столетие. В течение нескольких следующих лет су­щественным образом изменился не только мир (американская интервенция в Афганистане и Ираке, кризис доверия среди ведущих членов НАТО в свя­зи с событиями на Ближнем Востоке, расширение Европейского Союза, распространение движения антиглобалистов, выразительные тенденции к углублению регионализационных процессов, преимущественно на общей цивилизационной основе, усиление фундаменталистских настроений, и не только в Мусульманском мире, но и в США, Западной Европе, России и т. п.), но и отношение к глобальным трансформациям последнего времени со стороны научного сообщества. Оно, в целом, стало более сдержанным, критическим и скептическим. Глобализационная романтика западных, преимущественно североамериканских, исследователей 90-х гг. прошлого столетия все больше отходит в прошлое. Вместе с тем четче проступают про­тиворечия глобализации и цивилизационно-регионалистские тенденции.

Триумф Запада был предопределен в конечном счете ценностными мо­тивациями, которые, по критериям экспансивной мощи, ныне остаются непревзойденными. И именно под влиянием сложившейся на Западе систе­мы ценностей, где-то в конце XIX в. в западном мире выстроилась целос­тная евроцентристская система, предопределившая контуры предпосылок глобализации.

«Горизонтальные», культуртрегерские категории «Восток — Запад» сме­нились социальной «вертикалью» «Север — Юг», унификация, гомогениза­

ция мира сопровождалась его фактическим расщеплением на две социаль­ные вселенные, движущиеся в противоположных направлениях. В дальней­шем появление СССР и раскол мира на две социально-экономические сис­темы дали новый импульс мирохозяйственным и социальным мутациям, что существенно модифицировало несущие конструкции будущей глобализа­ции. И лишь с распадом и крахом мировой системы социализма в мире поя­вилась уверенность в сближении взглядов и подходов и надежда на общее понимание принципов мироустройства.

В качестве идейного фундамента перемен в жизнеустройстве были зало­жены демократические ценности, права человека; открытость сменила изо­ляцию; роль Запада как локомотива прогрессивных перемен была, вроде бы, признана повсеместно. И именно уверенность в полноценности и неруши­мости наступившего благополучия спровоцировала вывод уже упоминавше­гося Ф. Фукуямы о т. н. «конце истории», т. е. о том, что само по себе воца­рение универсальных ценностей исключает перемены, способные поколебать победоносно шествующие по планете жизнеутверждающие устои.

Но тут случился конфуз, подобный тому, который пережила физика в начале XX в. Если ранее казалось, что все физические законы открыты, а сомнения выглядят как маленькое облачко, то на заре прошлого века твердь разверзлась, и от полной ясности не осталось следа. Примерно это ощуще­ние, вскоре после распада СССР, но только (в отличие от знаний в области физики) режущее «по живому», испытало человечество в отношении реалий и перспектив наступившей эры глобализации.

Сущностью глобализации является превращение человечества в единую структурно-функциональную систему. Всякая система организована по ие­рархическому принципу. Отдельные элементы, блоки, субсистемы работают на обеспечение других, которые являются ведущими, системообразующими.

На планете все мощнее действуют глобальные закономерности и тен­денции, характер которых определяется, преимущественно, интересами и возможностями небольшого количества мощнейших государств, междуна­родных финансовых учреждений и транснациональных корпораций. При таких условиях большинство стран второго и третьего эшелона: полупери­ферии и периферии по отношению к мир-системному ядру (в которое вхо­дят, согласно И. Валлерстайну, Северная Америка, Западная Европа и Япо­ния), скорее подстраивается к их требованиям, чем самостоятельно и актив­но действует в направлении достижения своих целей и собственных интере­сов. Наиболее развитые в экономическом и научно-техническом отношении страны Запада и, частично, Далекого Востока, становятся безоговорочными гегемонами нового глобального, постиндустриального, информационально- го мира.

Бросается в глаза пропасть между мировыми лидерами и прочими стра­нами, которая стремительно увеличивается. Общее социально-экономичес­кое состояние, в частности качество жизни большинства населения не-за- падных стран (впрочем, за исключением таких гигантов, как Китай и Индия), в течение последнего десятилетия не улучшается, а скорее дегради­рует, что особенно заметно во многих государствах Африки, Постсоветской Евразии, Латинской Америки, Ближнего и Среднего Востока.

Следует подчеркнуть, что процесс нарастания неравномерности разви­тия и качества жизни между странами Запада и большинством других регио­нов планеты длится и усиливается уже в течение последних двух — трех сто­летий, особенно со времени промышленного переворота в Англии в конце XVIII в. и дальнейшего колониального распределения мира между несколь­кими ведущими странами Европы. Последние, используя свое экономичес­кое и военно-техническое преимущество, смогли организовать вокруг себя (и в собственных интересах) практически все человечество и мобилизовать ресурсы планеты в интересах собственного ускоренного развития и обога­щения.

В условиях глобализации имеем дело со взаимосвязанными разнонап­равленными тенденциями. Постиндустриальные страны Запада во главе со США уверенно опережают другие государства по общему объему потребле­ния и качеству жизни, и эта тенденция нарастает. Параллельно быстрыми темпами, значительно опережая в этом отношении Запад, развиваются не­которые другие страны — преимущественно Восточной и, отчасти, Юго- Восточной и Южной Азии. Сначала это наблюдалось в Японии, потом — в Южной Корее, на Тайване, в Гонконге и Сингапуре, а в течение последней четверти XX в. — в Малайзии, Таиланде, Индонезии, Китае, как сегодня — в Индии.

Параллельно с североатлантическим Западом в мире образовался вто­рой центр опережающего развития — Дальневосточный, в котором сегодня лидером выступает Япония, но в обозримом будущем эту почетную роль мо­жет перебрать Китай. Если такие прогнозы сбудутся, то к середине XXI в. в мире будет воспроизведена, на новом уровне, традиционная система равно­весия Западного и Восточного цивилизационных центров воздействия на мировые процессы, которая наглядно просматривалась уже на рубеже эр (Римская империя и китайская империя Хань).

Казалось бы, есть все основания считать глобализацию лишь феноме­ном конца XX в. Действительно, именно в этот период появились признаки постиндустриального общества в виде информатизационной революции и выдвижения на передний план интеллекта как фактора технологического прогресса. Значение имеет то, что именно на этой основе получили феноме­нальное развитие, охватив планетарное пространство, — интернационализа­ция, транснационализация и универсализм. В эти же годы доказали свое превосходство, — особенно для стран мирового авангарда, — открытость и дерегулирование.

И все же категоричность такого рода выводов можно поставить под сом­нение. Причем не только потому, что западные ценности, отождествляемые с процессами вестернизации и глобализации, трещат по швам. И не потому, что на большей части планетарного пространства постиндустриальные про­цессы в экономике в лучшем случае эмбриональны, а индустриальное производство даже в США соперничает с «новой экономикой». Главное в другом, — сами по себе глобальные процессы, знаменующие собой не столь­ко переемственность, сколько новизну, создают впечатление чего-то неста­бильного, неустоявшегося, и даже (в нынешнем своем варианте) временно­го, а в отдельных случаях, — для мирового же сообщества, — нестерпимого.

Это касается и отрыва финансов от реального сектора экономики, что пос­лужило источником планетарной нестабильности; и катастрофичности столкновения миров, лишь отчасти проявляющейся в глобальном по мас­штабам терроризме; и в растущем разрыве «успешных» и «неуспешных» (в том числе, т. н. «конченных») стран; и в коммерциализации ценностей (осо­бенно культуры), считавшимися цитаделью неподкупного духа, и, нако­нец, — возрождения в новом варианте торговли людьми, рабского труда и прочих мерзостей, которые, как казалось, были почти преодолены.

Все перечисленное свидетельствует о форсированном развертывании глобализации. Однако риски и уродства, присущие ее нынешнему варианту, не дают оснований считать ее устоявшимся феноменом, т. е. состоявшейся новой эпохой. Речь должна идти, по-видимому, о начале какой-то новой, неведомой еще эпохи, о чертах которой можно лишь догадываться.

Истоки и факторы, детерминирующие глобализацию, заключены не толь­ко в сфере объективного движения человечества к планетарной экономичес­кой, социальной и культурной интеграции. Многое производно от полити­ки, особенно стран западного авангарда. И именно то, что было реализовано как стратегический проект, во многом и явилось источником глобальной неустойчивости, и неприемлемых для человечества деформаций. Причем мутации глобальных процессов, проявившиеся ныне в своем угрожающем или же в омерзительном варианте, закладывались заинтересованными сообществами задолго до того, как факт глобализации был осознан. Еще в «доглобализационные» времена, тем более в последней трети XX в., про­цесс вестернизации (особенно в экономике) нес стратегическую нагрузку, нацеленную на многие, ныне проявившиеся, глобальные деформации. Так что нынешняя глобализация, в отличие от стадиальных феноменов, харак­теризующихся устойчивостью, — пока что во многом является результатом политики Запада.

Факторы, содействующие развертыванию глобализации, с некоторой степенью условности можно расчленить на базовые, заложенные в глубинах генезиса, и вторичные, т. е. производные, сформировавшиеся не столько в качестве межстрановых, сколько в виде надстрановых процессов. Представ­ляется, что именно последние, т. е. производные явления, дали эффект и грандиозных достижений чуть ли не во всех сферах человеческой деятель­ности, и грозных симптомов планетарной неустойчивости и катастрофич­ности.

Сомнений нет, — базовые основы глобализации формировались не в Новое время, а намного раньше. Давние истоки того, что в конечном счете обернулось глобализацией, заложены были торговлей и обусловленным ею углублением международного разделения труда. Эти базовые для глобализа­ции процессы обычно трактуются лишь с евроцентристских позиций. А между тем даже каких-то 250—300 лет назад все выглядело иначе; в торговле, например, доминировал Китай, причем даже в начале XIX века от 30 до 50 % мирового ВВП приходилось на Китай и Индию ^[636], опиравшихся, как и дру­

гие цивилизации Востока, на существенно отличную от западной систему ценностей.

Речь идет о ценностях, которые великий психолог К. Юнг выразил по­нятием интровертной ментальности, той ментальности, которая служила и служит (и, видимо, будет служить, когда «ветер с Востока пересилит ветер с Запада») ограничителем губительного для планеты экспансионизма, связан­ного с преобладающей на Западе экстравертностью. На этом основании можно предположить, что глобализация, имей она азиацентристские исто­ки, была бы для планеты и более устойчивой, и менее катастрофичной.

Такие рассуждения, конечно же, могут оцениваться как пустые: ведь у истории (в том числе и экономической) нет сослагательного наклонения, но именно в этом случае все выглядит не так. Уже и по американским прогно­зам выход на планетарную арену азиатских исполинов оценивается как по­бедоносный. И лидерство Китая, как и Индии, считается фактом свершив­шимся уже для обозримой (в пределах 40—50 лет) перспективы. Так что фактор доминирования в перспективе иных, — ограничивающих экспан­сионистский дух алчности, — системы ценностей, быть может, развернет процесс глобализации в иное, отличное от евроатлантического, и более приемлемое для блага человечества, русло. С этой точки зрения анализ ва­риантности истоков глобализации в прошлые времена может актуализиро­вать отвергаемое в иных случаях сослагательное наклонение.

Однако факт остается фактом: нынешняя глобализация имеет западные истоки, а ее лидеры исходят из евроатлантических, преимущественно севе­роамериканских ценностей. Поэтому она не только поражает воображение достижениями и благами, но и реализует, часто под прикрытием ценностно­го мессианства, — те своекорыстные интересы, ради которых главные глобаль­ные игроки готовы не только пойти на любые преступления против челове­чества, но и вывести из равновесия природную среду, поставив, таким обра­зом, и самих себя под угрозу уничтожения.

Интернационализация и интеграция человечества в прошлые века — историко-эволюционная подготовка глобализации, прямое и непосред­ственное преддверие последней. Глобализация вообще не могла бы воз­никнуть, если бы ей не предшествовали масштабные, долговременные, по сути всеохватные процессы интернационализации. Однако если явление интернационализации различных видов деятельности, отношений, про­цессов обмена и развития существует столько, сколько сами международ­ные отношения, то глобализация стала складываться как явление лишь во второй половине XX в. При этом субъектами глобализации, как и в случае с интернационализацией, оказывается в принципе весь спектр субъектов современной экономики, политики, международной жизни. Хотя при этом разные типы субъектов играют в процессах глобализации далеко не одина­ковую роль.

Получилось так, что человечество, создав в XX в. невиданное изобилие, оказалось неспособным покончить с нищетой. И та же глобализация, в ко­торую вложено столько надежд, и которая фантастически умножает потреб­ляемые человеком блага, — все больше препятствует, как оказалось, доступу большей части человечества к источникам биологического выживания.

Ростки, давшие впоследствии обильные глобальные всходы, заложены были в основном свершившейся на Западе промышленной революцией, позже — индустриализацией, а в геополитическом контексте, — осуще­ствленной Западом колонизацией.

Индустриальный способ производства по форме и движущим мотивам изначально является капиталистическим. Иного и быть не могло. Ведь раз­витие производственных сил — историческая миссия капитализма. При заб­вении этой истины идея развития теряет свою предметность. Ибо иных (ста­бильных, а не эпизодических) движущих пружин общественного прогресса, понимаемого как совершенствование, кроме конкуренции, а также материаль­ных и моральных стимулов, обеспечивающих самовыражение личности и развитие экономики, человечество за всю свою историю не выработало. Благодаря им преобразовывался и сам капитализм. Показательно, что ны­нешнее жизнеустройство стран экономического авангарда нередко трак­туется как социалистическое. Да, действительно, нынешнее социальное обустройство в сравнении с началом и даже с серединой XX в. имеет качес­твенно иной облик, который при всех его изъянах и недостатках, стал еще более притягательным. Но «мотор» в этом обновленном организме по-преж­нему капиталистический.

На заре промышленной революции движущей силой мирового инду­стриального развития был товарообмен продукцией базовых (для того пе­риода) отраслей экономики, производство которых было дислоцировано в разных регионах и странах, включая территориальные образования коло­ниального и полуколониального типа, а также обширную группу так назы­ваемых зависимых стран.

Основу экспортного потенциала Центра (основы будущего мир-систем- ного ядра в терминологии И. Валлерстайна), изначально составляли про­мышленные изделия конечного спроса, сперва потребительского, а затем и производственного. Экспортные же ресурсы Периферии длительное время формировались из продукции земледелия и добывающей промышленности, в организации производства которых (независимо от его социальной фор­мы) определяющую роль играл капитал метрополий. На потребности метро­полий это производство в основном и ориентировалось. И если ведущим звеном интернационализации общественно-экономической жизни Центра изначально было производство, то на Периферии этот процесс запущен мо­дернизацией потребления через импорт товаров, производимых в Центре.

Несмотря на весьма примитивный технический уровень, благодаря ориентации на емкие и динамичные внешние рынки, экспортные производ­ства значительно опережали другие сегменты периферийных экономик. Особенно ощутимо моторная роль экспорта проявилась в небольших стра­нах. Тем более, что свободный от ограничений импорт разрушил многие традиционные виды производства и одновременно сдерживал, а то и вовсе блокировал становление новых, могущих с ним конкурировать. Такому ходу событий способствовала колониальная администрация, а в странах с нацио­нальной государственностью — жесткое внешнее давление на их власти.

Между тем импорт множества ранее невиданных товаров неустанно сти­мулировал тягу к более высоким стандартам потребления. Поначалу эту тягу

могла реализовать только богатая элита. Но со временем аналогичные това­ры стали постепенно входить в фонд потребления других, менее обеспечен­ных слоев населения. Под воздействием демонстрационного эффекта «за­морских» товаров, импорт которых благодаря растущему экспорту стал нор­мой повседневной жизни, традиционная система потребностей все более размывалась и сближалась (прежде всего в городах) со стандартами индус­триально развитых обществ. И это усугубляло потребительские дисбалансы тех (большинства), кто еле сводил концы с концами.

Таким образом, социально-экономическая трансформация стран, за­поздавших с переходом к индустриальному способу производства, разверну­лась под прямым и косвенным давлением внешних, неподконтрольных им факторов и обстоятельств, формирующихся в недрах индустриального аван­гарда. Речь идет, прежде всего, о сдвигах в мировых производительных силах и сопутствующих изменениях в мирохозяйственных отношениях, которые вызываются технологическим прогрессом, питающим экспансию техноген­ной цивилизации. Но дело не сводится к технологическим, организацион­ным и структурным параметрам, задаваемым развитием Центра. Для освое­ния этих параметров нужны современные социальные институты и хозяй­ственные механизмы. А их создание требует преобразований, подобных тем, которые в свое время проводились и продолжают проводиться в Центре.

В условиях колониальной и полуколониальной зависимости возвышаю­щиеся потребности удовлетворялись главным образом посредством импор­та, оплачиваемого доходами от традиционного экспорта. С обретением и уп­рочением национальной государственности периферийных стран положе­ние изменилось. Оказавшиеся у власти элиты, движимые стремлением к прогрессу и (или) желанием упрочить свои позиции, инициировали индус­триализацию, служившую основным рычагом и в то же время символом экономической модернизации. Благо, что возросшая тяга к потреблению от­носительно дешевых и привлекательных импортных товаров со временем трансформировалась в реальный платежеспособный спрос, опираясь на ко­торый, можно было создавать производство какой-то части аналогичных то­варов в самих развивающихся странах. Появились и предприниматели, гото­вые вкладывать капитал в развитие импортзамещающей промышленности, не говоря уже о готовности к таким инвестициям самого государства.

Для решения этой задачи практически повсеместно использовались вы­сокие, по сути запретительные таможенные пошлины и количественные ог­раничения импорта. Это стимулировало приток в развивающиеся страны не только местных, но и иностранных инвестиций. Капитал индустриально развитых государств, вкладывавшийся в производство для экспорта на Пе­риферию, дабы удержать за собой начавшие было ускользать рынки, также вынужден был подключиться к созданию в этих странах импортзамещаю­щей промышленности.

Таким образом, мировое интегрирующее развитие при всех его издер­жках способствовало формированию предпосылок социально-экономичес­кой модернизации Периферии. Под его воздействием произошла частичная интернационализация традиционного производства периферийных стран и были организованы некоторые новые его виды, ориентированные на рынки

индустриального авангарда. Между тем встречный импорт — и это, быть мо­жет, главное, — интернационализировав систему местных потребностей, подготовил почву для промышленного развития, ибо важнейшим его усло­вием является не организация производства средств производства, а уровень потребления, представляющего исходную базу и конечную цель любой эко­номической деятельности, включая самые современные ее разновидности. Производство же средств производства развивается лишь тогда и постольку, когда и поскольку возникает достаточный платежеспособный спрос на его продукцию.

Индустриальная цивилизация на пороге XX в. создала невиданное изо­билие, которое вполне могло бы покончить с глобальной нищетой. Однако социальная формула мироустройства не соответствовала промышленным потенциям. Началась борьба за платежеспособный спрос и за выбор прио­ритетов развития, завершившаяся выбором формулы глобализации на осно­ве идеологии фритредерства и массового потребления.

Непосредственной исторической предтечей нынешней глобальной мо­дели является послевоенная реиндустриализация стран Западной Европы и Японии. Во многом благодаря гармоничному сочетанию импортзамеще- ния с развитием промышленного экспорта и были созданы предпосылки для послевоенной активизации индустриального развития, которое спо­собствовало сокращению экономического отставания ряда развивающихся стран от США.

Интеграционные потенции, сформированные реиндустриализацией за­падноевропейских стран и Японии, реализовались прежде всего и главным образом на региональном и субрегиональном уровнях, довольно-таки слабо затронув при этом Периферию. Более весомый вклад в послевоенную ин­тенсификацию развития и, в частности, в подключение к этому процессу развивающихся стран внесли, как ни странно на первый взгляд, США, став­шие крупнейшим экспортером капитала и в наибольшей степени приот­крывшие свой рынок для их промышленных товаров.

Но модель послевоенного промышленного развития Японии и Запад­ной Европы вовсе не особый случай, обусловленный совершенным ими тех­нологическим переворотом. Вся история промышленной революции свиде­тельствует, что без активной опоры на международное разделение труда ин­дустриализация практически невозможна. Где и когда такая опора по ка­ким-либо причинам отсутствовала, экономический рост начинал буксовать, нередко перетекая в стагнацию со всеми вытекающими последствиями. Ибо для успешного развития и оптимизации высокотехнологичных производств необходимы емкие рынки.

Глобализация в ее нынешнем варианте вызрела на фундаменте, сфор­мированном индустриализацией. Моментом ее становления стал в большой степени рубеж, когда вслед за завершением Холодной войны, произошли перевороты в странах Восточной Европы и распад СССР с последующей су­веренизацией республик СССР. С исчезновением СССР с политической карты мира перестала существовать двуполярность как конфронтационная основа международных отношений. И что еще важно для глобализации, — мир признал универсальный характер основных западных ценностей.

Эти изменения дали мощный импульс дальнейшему планетарному раз­вертыванию и без того вызревших явлений, в совокупности характеризую­щих глобализацию. Это и интернационализация в пределах планетарного пространства хозяйственной деятельности, и вплетение национальных эко­номик в мирохозяйственную систему, и всеобщее распространение рыноч­ных отношений в качестве универсальной формы хозяйствования, и тран­снационализация крупнейших агентов бизнеса, и многое другое.

Отчетливо проявился уже в этот период огромный созидательный по­тенциал глобализации в виде новых благ, и новых, невиданных ранее воз­можностей раскрытия всей гаммы человеческих способностей и реализации желаний. И если учесть, что информационная революция, вызвавшая глоба­лизацию, делает лишь первые шаги, то можно только фантазировать насчет перспектив прогресса, открывающихся перед человечеством.

Но вместе с тем именно тогда, когда, казалось бы, можно сказать «мгно­венье, ты прекрасно!» — на человечество как раз в меру разворачивания гло­бализации обрушились новые опасности и новые шокирующие риски. При­чем оказалось, что эмбрионально эти неприятные, а то и устрашающие фе­номены закладывались то ли в экономику, то ли в социальную сферу подчас задолго до глобализации, то есть в доглобализационном прошлом. Часто это делалось из корыстных мотиваций, особенно — с целью наращивания кон­курентных преимуществ. В других случаях это была реакция на те или иные процессы; в отдельных же случаях то, что позже обернулось злом, делалось, вроде бы, во благо. Оговоримся: последнее случалось весьма редко. Чаще бывало так, что явления алчности и экспансионизма, закладываемые локаль­но, со временем, с воцарением глобализации, обернулось злом, разросшим­ся до планетарных масштабов.

Развернулись на мирохозяйственном пространстве и те процессы, кото­рые опровергают весьма выгодный глобализаторам тезис о сугубо объектив­ном характере глобализации как планетарном процессе. То, что ныне пред­стает как объективное, оказалось зачастую следствием былых и нынешних корыстных, или же амбициозных, а то и просто преступных акций, кото­рые, — будь на то воля, — могли быть недопущены. И не исключено, что окажись в далеком теперь уже прошлом в распоряжении человеческого сообщества (как это имеется у стран) инструменты обуздания, или же мини­мизации чрезмерной алчности, или иного зла, мы имели бы сейчас иную, существенно оптимизированную, облагороженную и сбалансированную глобализацию. Ведь сам капитализм, сложившийся в Западной Европе, во многом был очеловечен благодаря этическим постулатам, заложенным в ре­лигиозном реформаторстве (протестантизме), что было обосновано приме­нительно к экономике Адамом Смитом.

В дальнейшем, в преддверии грозных и, как тогда казалось, неотврати­мых революций, а также в годы разрушительных кризисов, западный капи­тал сумел переступить через «святое», и стал сторонником, а то и инициато­ром радикального перераспределения своих доходов в пользу «низших» классов и групп через высокие налоги и социальные программы. И будь жив к тому времени Ш. Фурье, он бы не мог уже упрекнуть общество в рамках стран авангарда за неспособность разрешить простое уравнение: как потре­бительские товары из переполненных складов передать голодающим.

Возвращаясь же к проблемам глобализации, предварительно отметим, что риски и опасности, травмирующие (пока что избирательно) человечество, есть плод не только целенаправленных акций доглобализационного прошло­го, но и концептуальных, а также реальных проектов, калечащих настоящее и грозящих Будущему. Но, видимо, опасности и риски, идущие от глобализа­ции, калечат пока лишь тех, кого, — по О. Бисмарку, — «не жаль».

Одно из благ, которым глобализация одарила человечество, — это от­крытость. Сомнений нет, при прочих равных условиях подобная мера дает в условиях интеграционного развития и новый импульс, и дополнительный эффект. Однако в том-то и загвоздка, что на нынешней мировой арене в ус­ловиях внедряемой Западом тотальной открытости бизнес-партнеров встре­чаются сильный со слабым. И по законам той же рыночной конкуренции, которая тоже признается универсальной ценностью, полнейшая открытость закладывает ситуацию, когда сильный неотвратимо разоряет и поглощает слабого.

Конечно, другая крайность — изолированность — тоже источник отста­лости. Но есть нечто среднее, ситуативно меняющееся, которое, казалось бы, должно быть приемлемо для всех конкурирующих сторон. Речь идет об избирательной закрытости и постепенной, подготовленной открытости. Однако навязывающий правила игры Запад в отстаивании полной и уско­ренной открытости других категоричен, что, как известно, кладет развиваю­щийся мир «на лопатки».

Если же учесть, что тот же Запад (особенно США) исповедует во внут­ренней политике принципы двойных стандартов, — легко представить, что опасности открытости для стран слаборазвитых глобализацией лишь усугуб­ляются. К тому же и страны успешные (например, страны Юго-Восточной Азии), лишенные, однако, «по молодости» развитой институциональной за­щищенности, периодически ввергаются из-за открытости в кризис, или же шок. В конечном счете во многом именно тотальная открытость, наклады­ваясь на глобализацию, предопределяет нарастание опасности разрыва и противостояния миров.

Возникает вопрос: можно ли было Западу, отстаивающему открытость как только лишь благо, предвосхитить негативный результат? Сомнений нет, — все это было давно известно, поскольку корни нынешних проблем заложены в генезисе глобализации. Ведь Запад, пользуясь идеологией от­крытости как инструментом взламывания экономических границ, уже со времен промышленной революции и покорял, и разорял народы, лишенные сопоставимого потенциала, добиваясь открытости.

Так что глобализаторам можно было бы поостеречься опасности боль­ших и малых глобальных катастроф уже на основе поучительного доглоба­лизационного опыта навязывания другим народам своих ценностей. В тщет­ности, и даже в опасности подобных экспериментов легко было убедиться хотя бы на примере африканских стран, расположенных южнее Сахары. Там эффект открытости и так называемые «свободные» выборы, проведенные за деньги, доставшиеся коррупционерам, не только вывели «наверх» бандитов, и даже людоедов, но и обернулись кошмаром межплеменных войн и геноци­да, унесших миллионы жизней.

Можно было предположить, что глобализация, сдвинувшая с места многомиллионные человеческие потоки и перемешавшая народы, с подоб­ными экспериментами тем более несовместима. Опыт, полученный Западом в «прошлой жизни», мог послужить уроком. Но, увы, — аппетит на экстре­мистские проекты только лишь разгорелся; и соответствующие акции (вы­росшие из прежних локальных) обрели размах, адекватный глобализации.

Парадокс глобализации состоит и в том, что даже многое позитивное, заложенное в доглобальных процессах, может оборачиваться в глобальном мире неприятностями планетарного масштаба. Пожалуй, из экономических явлений подобные перерожденческие трансформации в наибольшей мере возможны, — и уже реальны, — в финансовой сфере, как наиболее дина­мичной и безостановочно глобализирующейся.

Противоречия глобализации и цивилизационные сдвиги современности

Глобализация имеет две стороны: объективную, определяемую всем хо­дом мировой истории и субъективную, реализующуюся (преимущественно в последние десятилетия) благодаря усилиям мировых лидеров, — прежде все­го США, контролируемых ими международных финансовых институций и транснациональных корпораций (ТНК), — в деле регуляции и определения направления глобализационных процессов с выгодой для себя. Осуще­ствляется это, прежде всего, благодаря их информационному, экономичес­кому и военно-политическому преобладанию.

Давление со стороны мировых гегемонов и транснациональных корпо­раций вызывает в мире все более ощутимую ответную реакцию, и не только в фиксируемых телекамерой акциях антиглобалистов, защитников окру­жающей среды или фундаменталистски настроенных террористов, но и в виде медленных, но от того не менее глубоких процессов объединения уси­лий ряда соседних, чаще всего (но не обязательно) с общей цивилизацион­ной природой, государств на региональном уровне для противодействия негативному воздействию, вызовам и рискам глобализации. Этот процес последовательно и (по крайней мере до своего последнего расширения в 2004 г.) с успехом осуществляли в последние десятилетия европейские страны, образовавшие в конечном счете конфедерацию — Европейский Союз.

Подобные, но, в силу разных объективных и субъективных причин, куда менее удачные попытки цивилизационно-региональной консолидации с элементами интеграции наблюдались и наблюдаются в Латинской Америке (МЕРКОСУР), в Мусульманском мире (Исламская конференция, Лига арабских государств), на постсоветском пространстве (СНГ, формирование ЕЭП) и в Африке (Организация африканского единства). Чрезвычайно ин­тересным представляется интеграционный процесс в Восточноазиатско-Ти- хоокеанском регионе, где совместную политику пытаются, и часто не без ус­пеха, проводить государства различной цивилизационно-конфессиональной идентичности (конфуцианско-буддийской, индуистско-буддийской, мусуль­манской, христианской).

Однако не следует закрывать глаза на тот факт, что внутри самих отдель­ных государств интересы властвующих сообществ и национальные интересы сплошь и рядом не совпадают, при том, что в самих властвующих сообще­ствах представлены разные конфликтующие группировки с их собственными интересами, соответствующими направляемым США, другими ведущими странами мир-системного ядра и ТНК глобализационным процессам (ком­прадорская буржуазия, другие, связанные с ТНК и международными фи­нансовыми организациями группы) или противоречащими им (значитель­ная часть национальных товаропроизводителей и пр.). Интересы этих госу­дарств, властвующих сообществ и их группировок, в плане глобализации и регионализации действуют весьма противоречиво: одни заинтересованы в усилении глобалистических, другие — регионалистских, а то и локальных, местных тенденций.

Современная глобальная жесткая иерархическая система базируется на гегемонии Запада, и частично Японии, прежде всего в трех сферах: финан­совой, военно-политической и информационной. Информационная гегемо­ния играет все более решающую роль. Она начинает доминировать над производственной и финансовой и определять характер и возможности пос­ледних так же, как производственная в земледельческо-промышленных об­ществах определяла характер присвоения природных богатств. Поэтому сов­ременные исследователи, вслед за американским социологом Д. Беллом, в мировом цивилизационном процессе после индустриальной поры (которая началась из промышленного переворота в Англии) определяют эпоху, или стадию информационного общества. Она репрезентует и качественно новый уровень ноосферного процесса на планете.

Сегодня понятно, что глобализация и становление информационально- го общества выступают двумя сторонами, гранями, аспектами единого про­цесса, под знаком которого проходит современный этап человеческой исто­рии. Ведущая роль в этом процессе принадлежит Западной, Новоевропей­ско-Североамериканской или Евро-Атлантической цивилизации, которая исторически стянула вокруг себя Латинскую Америку и Восточную Европу с Северной Азией («Евразию» в узком, культур-историческом значении этого термина, как его использовали евразийцы и Л.Н. Гумилев). Вместе эту мак- роцивилизационную конструкцию, которая в общих чертах сложилась уже к концу XVIII в., было предложено называть Макрохристианским миром. За его пределами оказались три великие традиционные цивилизации: Мусуль­манско-Афразийская, Индийско-Южноазиатская (индуистско-буддийская) и Китайско-Дальневосточная (конфуцианско-буддийская), дифференциро­вавшаяся к концу XIX в. на Китайско-Восточноазиатскую и Японско-Даль­невосточную, ныне образующие свой особый Китайско-Дальневосточный цивилизационный мир.

В течение двух последних столетий великие цивилизации Востока были вынуждены так или иначе реагировать на вызовы со стороны Запада и на се­годняшний день оказались в глобализированной планетарной структуре чело­вечества. Коллизии, которые возникают и, тем более, должны возникнуть в пределах глобальной трансцивилизационной макросистемы определялись и определяются прежде всего мировым неэквивалентным обменом. Его след­

ствиями являются истощение ресурсов большинства регионов планеты и ухудшение качества жизни их жителей, включенных в процесс глобализации.

Определенное высшее основное противоречие глобализации, состоящее в усилении разрыва между наиболее развитыми и богатыми странами мир-системного ядра, перешедшими на стадию постиндустриально-инфор- мационального развития, и большинством остального человечества, где иног­да наблюдается и регресс (не только Афганистан, Сомали, Судан, Руанда или Сьерра-Леоне, но и Кыргызстан, Таджикистан, Армения, Грузия, Украина, Молдова и т. п.), раскрывается многими гранями. Среди них можно выделять: информационно-технологический, экономический, социальный, политичес­кий, демографический, экологический и культурный аспекты.

Как лидер в разработке новейших электронных и других технологий, Запад обеспечил за собой почти монопольное право формирования инфор­мационных потоков (со всеми преимуществами ежесекундного обзора сос­тояния всей планеты) и контроля над ними. Продуцируя новейшие техно­логии и прочие ноу-хау, он (и Япония) реализуют на мировом рынке това­ры наилучшего качества и обновляют свою технологическую базу, налажи­вая выпуск нового поколения товаров, до того, как прочие страны успеют достичь и реализовать достигнутые ими стандарты. Поэтому государства вне мир-системного ядра обречены или тиражировать его уже морально ус­таревшие производственные образцы, получая от этого минимальную при­быль, или удовлетворяться сферами, которые не нуждаются в высоких тех­нологиях, в частности, сельским хозяйством и добывающей промышлен­ностью, цены на продукцию которых (за исключением нефти и газа) в це­лом невысоки.

Монополизировав контроль над информацией и производством передо­вых технологий, Запад и, частично, Япония обеспечили свое информацион­но-технологическое господство на планете и поставили этим в зависимость от себя большинство других стран. В результате возникло глобальное проти­воречие между ними и прочими государствами в информационно-техноло­гическом отношении, которое в принципе не может быть преодолено со стороны большинства отстающих народов.

Возрастающее экономическое неравенство между группой передовых в информационно-технологическом отношении и отстающих, а потому зави­симых от нее, государств ныне реализуется ускоренными темпами. Благода­ря неэквивалентному обмену последних веков сначала между Европой и Но­вым Светом, а потом между Западноевропейско-Североамериканским цен­тром опережающего развития и прочим человечеством, Запад аккумулиро­вал в своих руках огромный капитал. В данное время он приобретает характер капитала транснациональных кампаний, базирующихся в странах мир-сис­темного ядра, прежде всего в США. Страны базирования получают выгоду от его функционирования, тогда как большинство других государств, ока­завшихся в зависимости от неконтролируемых никакими международными организациями потоков этого капитала, угождает ему — как правило за счет интересов собственных народов.

Капитал транснациональных компаний с прямой выгодой для себя оп­ределяет темпы и направление развития отдельных государств, не считаясь с

их интересами и без оглядки на человечество в целом. Он закрепляет нуж­ный ему характер международного разделения труда и, тем самым, обеспе­чивая искусственно завышенные жизненные стандарты странам своего ба­зирования, обрекает большую часть человечества на существование в эк­стремальных условиях. Включенные в глобальную экономическую систему страны и народы за пределами мир-системного ядра получают большей час­тью лишь средства для воспроизведения своей рабочей силы. А в некоторых регионах (как, например, во многих странах Тропической Африки) речь не идет даже об обеспечении физического выживания определенной части на­селения.

В результате возрастающего информационно-технологического и эко­номического неравенства увеличивается социальная пропасть между бога­той и бедной частями человечества. Можно говорить даже об утверждении глобальной, надстрановой, мировой социальной структуры. Ее образуют сверхкласс богатых и сверхкласс бедных.

Представители первого, властвующего, сверхкласа являются владельца­ми и совладельцами мирового капитала, который функционирует через на­циональные, а все больше через транснациональные финансовые структуры и корпорации. Планетарный сверхкласс богатых репрезентуется большин­ством населения западных стран, частично Японии, Южной Кореи и Тайва­ня, а также теми слоями и прослойками населения за пределами мир-сис- темного ядра, которые обслуживают интересы этих структур (прежде всего компрадорская буржуазия и коррумпированные правительства, а также ин­теллектуалы, осуществляющие идеологическое обеспечение их интересов).

Представители второго, эксплуатируемого, сверхкласса, составляют ос­новную массу человечества и предтавлены во всех странах мира. Тем не ме­нее «в чистом виде» они составляют подавляющее большинство населения не-западных государств, поскольку в странах Запада (благодаря перераспре­делению его структурами мирового богатства в свою пользу) на высоком уровне находится система социальной поддержки малоимущих и трудящим­ся в целом обеспечены высокие стандарты жизни, не эквивалентные реаль­ному их участию в мировом производстве товаров и услуг.

Поэтому, схематизируя реальность, можно сказать, что в современном мире основное социальное противоречие разворачивается уже не столько в пределах отдельных стран, сколько на глобальном уровне. В развитых госу­дарствах эффективно работает система социального обеспечения, благодаря которой социально-классовые противоречия в значительной мере теряют свою остроту. Но с тем большей силой эти противоречия раскрываются в планетарном масштабе, определяя накопление избыточного богатства на од­ном полюсе и бедности на противоположном.

Возрастающий информационно-технологический разрыв, неэквивален­тный обмен между ведущими и отстающими от них странами, социально­имущественное неравенство в мировом масштабе нуждаются в обеспечении такого состояния на планете военно-политическими средствами и междуна­родными институтами. Относительно «непокорных» применяются разнооб­разные санкции, вплоть до нарушающих все принципы международного права военных операций (даже без санкции Совета безопасности ООН: бом­

бардировка Сербии во время конфликта в Косово, тем более — недавняя аг­рессия США и Великобритании против Ирака).

Вместе с тем на международной арене и после краха СССР остаются го­сударства, достаточно мощные для того, чтобы проводить самостоятельную политику. Среди них не только Япония, но и Китай, Россия, Индия, Иран. Эти страны создают некоторый политический противовес планетарной геге­монии Запада, в частности — США. Последние, естественно, прибегают ко всевозможным, в частности — силовым, мерам, чтобы предотвратить усиле­ние своих недоброжелателей. Однако их грубое, вызывающее поведение лишь разжигает в мире антиамериканские и вообще антизападные настроения, особенно среди мусульманских народов.

Стремительный рост народонаселения характерен для бедных и бедней­ших народов, которые сохранили на бытовом уровне традиционные систе­мы ценностей, стимулирующие увеличение рождаемости. Увеличение чис­ленности населения при невысоких темпах экономического развития, а то и вовсе его отрицательных показателях, определяет приумножение бедности в государствах Тропической Африки, многих регионах Азии и Латинской Америки. Наиболее активные индивиды массово эмигрируют в страны с вы­соким уровнем благосостояния, преодолевая противодействие со стороны последних разнообразнейшими, чаще всего криминальными, методами. Поэтому Запад «снизу» пропитывается нелегальными эмигрантами, что по­рождает дополнительные антагонизмы в его собственной системе. Тем не менее, он сам все более нуждается в поступлении дешевой и непритязатель­ной, готовой на любую работу за мизерную оплату, бесправной массы эми­грантов.

В то же время, слаборазвитые перенаселенные страны лишаются наибо­лее энергичных, трудоспособных лиц — того человеческого капитала, кото­рый мог бы оказывать содействие их собственному подъему. В условиях мас­сового оттока интеллекта и рук, многие страны, в частности на постсовет­ском пространстве, оказываются в еще более затруднительном положении, тогда как Запад усиливается дополнительными порциями жизненной энер­гии и интеллекта легальных и нелегальных эмигрантов.

Со сказанным связаны цивилизационные сдвиги современности, ко­торые можно рассматривать в двух взаимосвязанных формах: прямом и опосредованном. Первый связан с расширением или сужением зоны оп­ределенной цивилизации, ее наложения (или наложения на нее) другой цивилизации, или варварской периферии с вытекающими из этого факта последствиями. Второй представляет собой трансформацию некоей циви­лизации в ходе взаимодействия с одной или несколькими соседними при отсутствии или несущественной роли изменения пространственной кон­фигурации первой.

Цивилизационные сдвиги, как прямые, так и опосредованные, если их анализировать в историческом ключе, определялись тремя основными фак­торами: военно-политическим: завоевание или включение в зону влияния, с вытекающими из этого факта экономическими, социальными и культурны­ми последствиями; торгово-экономическим: развитие интенсивных отно­шений взаимообмена, приводящих к политическим, социальным и культур­

ным сдвигам менее развитых обществ; религиозно-культурным: распростра­нение высокой духовной традиции в связи с расширением влияния опреде­ленной (буддизм, частично христианство и ислам) высшей религии и/или богатой культурно-цивилизационной системы (отчасти Античность, Китай, Индия), связанных с определенным информационным полем и репрезенти­руемым средствами сакрализованного или, по крайней мере, высокоавтори­тетного и широко используемого языка (типа санскрита, древнегреческого, латыни, арабского, сегодня — английского).

Три названных фактора обычно выступали вместе, однако в разные эпо­хи и в разных ситуациях тот или иной из них был ведущим. Сперва в такой роли выступал военно-политический, обычно связанный с определенными экономическими инересами. С определенного К. Ясперсом «осевого време­ни» (VIII—III вв. до н. э.), особенно с появления мировых религий, принци­пиально возрастает роль религиозно-культурного (начиная с триумфального шествия буддизма) и, отчасти, экономического (в ходе финикийской, гре­ческой и индийской морской колонизаций). С эпохи Великих географичес­ких открытий, в особенности же с утверждением в Западной Европе капита­листических отношений, на первое место выходит экономический фактор, однако военно-политический и религиозно-культурный также сохраняют важное значение.

Понятно, что все названные факторы всегда включали и включают в се­бя переселенческую и информационную составляющие: важнейшей предпо­сылкой расширения ареала определенной цивилизации является физичес­кое перемещение ее представителей, а военно-политическая, экономичес­кая или культурная деятельность невозможны вне информационного кон­текста. Однако в эпоху глобализации значение первой, а, тем более, второй из двух названных составляющих принципиально возрастает. В мировом масштабе происходят массовые перемещения носителей различных рели- гиозно-культурно-цивилизационных традиций, а глобальная информатиза­ция обеспечивает не только планетарную интеграцию, но и взаимопроник­новение культурных компонентов разного (но, преимущественно, западно­го) цивилизационного происхождения в традиционные ареалы определен­ных цивилизаций.

Не следует забывать и о глобальных экологических проблемах, которые в мировом масштабе явились следствием утвердження индустриального, по­рожденного капитализмом, производства. Традиционные цивилизации ориентировались на простое, а не расширенное воспроизведение и относи­тельно природно-хозяйственных условий отдельных регионов планеты уже в древности выработали оптимальные формы социально-экологического ба­ланса. Но поддерживать этот баланс можно было только при условии прос­того, а не расширенного производства. Последнее же, как известно, являет­ся сущностью капиталистической экономики в любой ее исторической раз­новидности, включая ее современное состояние.

Базируясь на индустриальной экономической системе расширенного производства, Запад развернул глобальное использование ресурсов планеты в своих интересах, тем самым истощая их и нанося непоправимый ущерб окружающей среде. Со временем, беспокоясь о качестве собственной жиз­

ни, он начал заботиться о ее охране в своем собственном ареале, вынося вредные производства подальше от себя и размешал их отходы в других час­тях планеты. Вследствие этого стали образовываться два качественно разных типа искусственных ландшафтов (естественных, как таковых, на планете уже почти не осталось). Первый создается и поддерживается с учетом требо­ваний к окружающей среде со стороны богатой части человечества. Он отве­чает научным требованиям и определяет экологическую ситуацию в богатых странах. Второй образовывается стихийно в бедных регионах планеты, кото­рые специализируются на грязных производствах, при несоблюдении эко­логических требований.

Понятно, что возрастающее неравенство между богатыми и бедными, зависимыми от них, странами, как и нарастающий мировой экологический кризис, угрожают благосостоянию и самого Запада. Однако сегодня эти уг­розы еще не настолько сильны, чтобы реально отражаться на качестве жиз­ни граждан западных государств, тем более их господствующей прослойки.

Новый мировой порядок целиком устраивает западное общество, взятое в целом. Более того, оно находит в нем реализацию идейно-ценностных, со­циокультурных установок Западной цивилизации Нового времени, наибо­лее четко выраженных в протестантизме, особенно в кальвинизме с его ве­рой в богоизбранность предприимчивых дельцов, использующих все осталь­ное человечество и естественную среду в качестве средств для достижения своих (представляющихся «богоугодными») целей, прежде всего — личного обогащения.

В условиях глобализации и выхода богатой части человечества на пост- индустрально-информациональный уровень развития наблюдаем и раскры­тие глубоких культурных противоречий — как между западными формами массовой культуры и традиционными ценностями не-западных народов, так и в пределах самой социокультурной системы Запада. Можно различать два основных уровня культурных контраверз эпохи глобализации: в самой за­падной культуре и в масштабах человечества как такового.

Основное социокультурное противоречие современного западного об­щества хорошо раскрыто Д. Беллом '. Оно заключается в несовместимости протестантских в своей основе духовных ценностей, которые, как в свое время показал М. Вебер, обеспечили саму возможность утверждения капи­тализма в европейском и планетарном масштабе, и ценностей массовой куль­туры общества потребления, которые грубо навязываются рекламой через средства массовой информации. Потребительско-гедонистическое отноше­ние к жизни прямо противоречит аскетически-трудовому духу раннего и, от­части, классического капитализма, блокирует самовоспроизводство его идейно-ценностно-мотивационных основ, а, следовательно, и всего бази­рующегося на них западного цивилизационного типа.

При этом, по мере того, как «плавильный тигель» США начинает давать сбои, о чем красноречиво пишет С. Хантингтон в своей последней книге ^[637][638],

англосаксонский буржуазно-протестантский социокультурный тип пере­стает выступать абсолютной доминантой, сталкиваясь с ограничениями со стороны афро-американских, латиноамериканских, индейских и дальневос­точных, японских и китайских стереотипов.

Поэтому в планетарном масштабе культурное противоречие оказывает­ся даже более острым, чем в рамках самого Запада. На этом уровне мы ви­дим непреодолимый антагонизм между специфическими идейно-ценнос- тно-мотивационными основами великих цивилизаций Востока и квазицен­ностями рекламно-коммерциолизированной культуры «одномерного», по выражению Г. Маркузе, общества массового потребления и представляюще­го ее «одномерного человека» ^[639].

В отличие от многообразия идейно-ценностных основ традиционных цивилизаций, которые вступили между собой в продуктивный диалог, все­мирная вестернизация, точнее — квазивестернизация (поскольку не-запад- ные народы, потребляя коммерциолизированные культурные суррогаты, че­рез них никак не приобщаются к высоким образцам культуры Запада) ведет к культурно-цивилизационному нивелированию человечества. Используя терминологию К. Леонтьева, можно сказать, что на смену цветущему раз­нообразию приходит вторичное упрощение.

Разрушая традиционную социокультурную почву, квазивестернизация насаждает фрагментарные, поверхностные стереотипы. Последние, проти­вореча национально-цивилизационным традициям, переносятся без того классического культурного сопровождения, которым уравновешиваются на Западе, прежде всего в Европе. Поэтому на основополагающие социокуль­турные принципы не-западных регионов планеты глобализация осуще­ствляет не менее разрушительное влияние, чем на их экономику или эколо­гию. Лишь на Дальнем Востоке видим примеры действительно удачного ос­воения западных достижений. Этот успех был достигнут не через отказ от своего ради западного, а благодаря сознательному и выборочному использо­ванию тех полезных плодов западного гения, которые могли быть адаптиро­ваны на основе собственных цивилизационных оснований.

Следует подчеркнуть, что наиболее негативное влияние квазивестерни­зация оказывает на культуру ближайших в цивилизационном отношении к Западу стран Латинской Америки и Постсоветской Евразии. Собственные цивилизационные основания последних не настолько выкристаллизирова- ны и крепки, чтобы эффективно ей противостоять. Деструктивное влияние коммерциолизированной псевдокультуры на духовное состояние латино­американских и преимущественно славянских постсоветских стран увели­чивается и благодаря тому, что значительная часть их образованных и по­луобразованных представителей склонна считать себя «почти западными» людьми, забывая о собственых ментально-ценностных основаниях, а часто вообще не ведая о них. В результате бездумно, хаотично, безалаберно все за­падное стремятся наложить на местную социокультурную почву, из чего не выходит и не может выйти ничего хорошего.

Мировые цивилизации в глобализированном мире: проблемы и перспективы

Развитие современного мира характеризуется противоречием между двумя взаимосвязанными тенденциями: глобализацией и, в качестве реак­ции на нее, регионализацией, осуществляющейся преимущественно на ос­нове традиционных цивилизаций. Локомотивом глобализации выступает Запад, прежде всего США, поддерживаемые Великобританией и теснейшим образом связанными с ними в социокультурном отношении другими ан­глоязычными государствами (Канадой, Австралией, Новой Зеландией). Поэтому глобализация имеет свое, вполне конкретное, англоязычное лин­гвистическое выражение, тем более, что ведущим языком информационно­го обеспечения данного процесса, в частности — системы Интернет, являет­ся именно английский.

Соответственно, регионализационно-цивилизационные процессы так­же имеют свое информационно-языковое выражение, неодинаковое в каж­дом отдельно взятом случае. Так, например, Индия своим успешным вхож­дением в мировую информатизационную систему во многом обязана ан­глоязычности культурного слоя ее населения, тогда как Китаю или России приходится ускоренными темпами осваивать международный язык совре­менных информационных технологий. В то же время, великие цивилизации имеют собственные сакрально-универсальные языки, подобные латыни За­падного Средневековья: Индия — санскрит, Мусульманский мир — араб­ский и пр.

В условиях глобализации мир не столько унифицируется в соответствии с поверхностно воспринятыми американскими стандартами, сколько приобретает вид полицивилизационной структурно-функциональной систе­мы, пусть и при нынешней (однако, как все в мире преходящей) гегемонии Запада над великими цивилизациями Востока.

Но следует учитывать, что понятия «Запад» и «Восток» в социально-эко­номическом и политико-правовом отношении, с одной стороны, и духов­но-культурном, в частности, религиозно-мировоззренческом — с другой, не вполне совпадают. Если в первом случае «восточной» в полной мере высту­пает Мусульманско-Афразийская, а в значительной степени также Визан­тийско-Восточнохристианская и Православно-Восточнославянская циви­лизации, то в духовно-мировоззренческом плане все они органически род­ственны, опираются на древневосточно-библейскую и античную традиции и связаны с кругом авраамитских религий (иудаизм, христианство, ислам). В религиозно-мировоззренческом отношении они имеют иудейские корни.

Иное дело — цивилизации Индии и Китая, имеющие собственные исто­ки, при том, что духовные традиции Индии (прежде всего, через распростра­нение буддизма, а, отчасти — и индуизма) оказали огромное воздействие на идейно-ценностно-мировоззренческий строй народов Южной, Юго-Вос­точной, Восточной и, отчасти (Тибет, Монголия), Центральной Азии. При наличии определенных, особенно в морально-гуманистическом плане, соответствий, понимамые в таком ключе религиозно-культурно-цивилиза­ционные системы Востока и Запада принципиально отличны.

В XIX в., в условиях формирования всемирной макроцивилизационной системы, на фоне планетарной индустриализации наблюдается как эрозия основ традиционных культурно-социально-хозяйственных систем с их даль­нейшими псевдовестернизационными видоизменениями, так и кризис тра­диционных для различных цивилизаций религиозно-этических ценностей при их широкой замене суррогатными формами массовых идеологий нацио- налистически-фашистского, коммунистически-большевистского и конфес­сионально-фундаменталистского типов, не говоря уже о воинствующем вар­варстве «поп-арта». Это раскрывает глубокие кризисные явления времени перехода от традиционных региональных цивилизаций к глобальной все­мирной макроцивилизации постиндустриальной эпохи.

Две основные линии социально-экономического развития, оформив­шиеся в мировом масштабе еще на стадии поздней первобытности, в XX в. продемонстрировали свои предельные формы, исчерпали, как таковые, соб­ственные продуктивные возможности и вступили в процесс глобального взаимодействия, обогатившись использованием ранее не свойственных каждой из них регуляторов: западная — планового, а восточная — рыночно­го. С таким состоянием своих общественно-экономических систем Севе­роатлантический Запад и Дальний Восток вступили в информациональную эпоху.

Менее определенно просматриваются и различные формы синтеза базо­вых принципов религиозно-мировоззренческих традиций западного, иудео-христианско-мусульманского, и восточного, индуистско-буддийско- конфуцианско-даосского, миров. Вопрос о необходимости их синтеза, пос­тавленный еще Мани в III в., неоднократно поднимался как в Азии, так и в Европе в последующие столетия. В XX в. относительно такого синтеза было предложено множество подходов. Однако ни один из предложенных ва­риантов (будь-то бахаизм, доктрина Муни и пр., не говоря уже о еще памят­ном многим преславутом «Белом братстве» и ему подобном идейном шарла­танстве) во всемирном масштабе не смог составить конкуренции тради­ционным религиям — исламу, христианству или буддизму.

Вместе с тем нельзя не заметить, что монотеистические идеи в той или иной форме становятся все более привычными в регионах Южной, Юго-Вос­точной и Восточной Азии, тогда как концепция перевоплощений, хорошо из­вестная и в Античном мире (орфики, Пифагор, Платон, Плотин и пр.), со времен А. Шопенгауэра становится все более популярной на Западе. Среди крупных российских философов ее, к примеру, развивал Н.О. Лососий.

При этом Восток все более ценит западную персоналистическую и дея­тельностную, направленную на активное преобразование мира установку, тогда как на Западе распространяется близкое к восточному мироощущению восприятие природы как самоценной данности, на которую человек не вправе смотреть лишь как на объект удовлетворения собственных потреб­ностей. В отдаленной перспективе эти тенденции могут привести к посте­пенному становлению некоего надконфессионального глобального созна­ния. Однако реальности сегоднешнего дня куда более трагичны и мы часто наблюдаем жесткое противостояние ценностных систем, приобретающее, порою, кровавый характер (Балканы, Кавказ, Ближний Восток и пр.).

Создается впечатление, что в ближайшие десятилетия в глобальном мас­штабе будут конкурировать два центра опережающего развития: Североатлан­тический и Дальневосточный с их внутренним членением прежде всего на Северную Америку и Объединенную Европу, с одной стороны, и на Китай и Японию — с другой. Свои формы синтеза традиционных ценностей и запад­ных достижений вырабатывают Индия и некоторые страны Мусульманского Востока. В более сложной ситуации находятся государства Субсахарской Африки (за исключением разве что ЮАР), Латинской Америки и постсовет­ской Евразии, которые до сих пор не нашли собственного эффективного пути к постиндустриально-информациональному обществу. Выйти на свой соб­ственный путь развития, учитывающий цивилизационные особенности свое­го региона планеты и своей — важнейшая задача не-западных народов. Но ус­пех продвижения в этом направлении никому заранее не гарантирован.

Понятно, что развитие взаимовыгодных экономических и любых других связей со странами Запада является крайне важным. Но его достижения должны быть адаптированными на собственной цивилизационной почве. А это может быть достигуто лишь в результате продуманных, последовательных и целеус­тремленных действий, через соответствующие институциональные механизмы.

Лауреат Нобелевской премии Д. Норт определяет институции как пра­вила игры в обществе, или, точнее, придуманные людьми ограничения, ко­торые направляют человеческое взаимодействие в определенное русло. Тре­мя измерениями институций являются: официальные правила, неофициаль­ные правила и процедуры выполнения этих правил и ограничений. Официаль­ные правила, по его обоснованному убеждению, даже в наиболее развитых странах составляют лишь небольшую (хотя очень важную) часть совокуп­ности таких ограничений, тогда как неофициальные правила вездесущи.

Официальные правила можно изменить целенаправленно и относи­тельно быстро, поскольку они создаются в интересах тех, кто имеет доста­точную власть, чтобы генерировать полезные для себя новые правила. Но неофициальные стимулы и ограничения изменяются крайне медленно и спонтанно, обеспечивая историческую наследственность (желательную или нежелательную). Результаты целенаправленных институциональных изме­нений зависят от способов их осуществления. Эти способы, в свою очередь, определяются всей социокультурной системой данного общества. В зависи­мости от культуры определенного социума введения одних и тех же правил может дать совершенно разные результаты: развиваться в желательном для реформаторов направлении, редуцироваться по направлению к предыдущим формам или вылиться в безобразные социальные новации ^[640].

Ныне преобладает мнение, что нормой и оптимальной формой институ­циональной системы, способной обеспечивать высокий уровень экономики и качества жизни, гражданское общество и правовое государство, при гаранти­рованном движении в направлении информационально-инновационного ци­вилизационного типа (в контексте глобализационных процессов), является именно та институциональная система, которая на сегодняшний день утвер­дилась в ведущих странах Запада. В соответствии с этим убеждением, при ак­

тивном содействии западных государств и преимущественно западных по своему происхождению и природе международных финансовых организаций, в течение ряда десятилетий во многих странах мира проводились реформы.

Последствия реформ в разных регионах были совершенно разными — от стремительного подъема Японии, Южной Кореи, Тайваня, Сингапура и Юго-Восточной Азии в целом, континентального Китая, а в последнее вре­мя также Индии, до системной деградации стран Черной Африки (кроме ЮАР) и постсоветско-евразийского пространства, при, преимущественно, топтании на месте, с периодическими подъемами и падениями, государств Латинской Америки, Северной Африки и Ближнего Востока.

Анализ трансформаций в «успешных» и «неуспешных» государствах до­казывает, что механическое перенесение западных принципов организации экономической, как и любой другой, жизни на не западный цивилизацион­ный грунт повсеместно дает исключительно отрицательные результаты. Примеры тому дает абсолютное большинство африканских, латиноамери­канских и постсоветских стран. Успеха достигают лишь те государства, пра­вительства которых сознательно, последовательно и целеустремленно адап­тируют элементы западных институций (а не западную институциональную систему как такую) к собственным цивилизационным условиям, синтези­руют и модернизируют свои учреждения в ходе адаптации определенных, признанных не только полезными, но и такими, которые возможно адапти­ровать к конкретной среде, достижений Западной цивилизации.

Повсеместно это определяется умением, в соответствии с местными ус­ловиями и потребностями, эффективно объединять свое и заимствованное по принципу адаптации второго к первому. Образец тому дают Япония с даль­невосточными «тиграми» и Китай. Обязательными условиями успеха на этом пути является сила и эффективность государства и доверие народа к ней и избранного правительственного курса. А последнее возможно лишь тогда, когда этот курс отвечает, а не противоречит базовым социокультур­ным ментально-ценностным основам соответствующего общества и нагляд­но демонстрирует его полезность для рядового человека.

При прочих равных условиях там, где общество и государство, между которыми существует консенсус, достигают синтеза собственных неформаль­ных и формальных учреждений с институциональными, преимущественно западного происхождения, инновациями, имеем успех. Наоборот, в случае, когда консенсус между обществом и государством отсутствует и власть (ши­ре — властвующе сообщество, высокомерно и бестактно именующее себя «элитой») механически, часто грубо и насильственно, вводит изменения, стараясь силком втиснуть исторически сложившиеся институции в прокрус­тово ложе избранных схем, — преобразования обречены на неудачу.

Поэтому едва ли не основной проблемой реформирования выступает фундаментальная разработка и последовательное, планомерное проведение достаточно сильным для этого государством долгосрочной программы, ко­торая бы опиралась на концепцию адаптации желательных институциональ­ных изменений (введение соответствующих формальных правил) к реально действующим официальным, а, главное, неофициальным, негласным ин­ституциям, которые формировались столетиями и являются неотъемлемой составляющей жизни народа.