Система ценностей современных центров опережающего развития и необходимость коррекции евроинтеграционных ожиданий Украины

Известный исследователь мировых цивилизаций А. Дж. Тойнби еще совсем недавно, во второй четверти XX столетия, фиксировал и предрекал затухание всех мировых цивилизаций, кроме одной — Западной, или Евроатлантической.

Характерно, что ренесанс этот не сводился к возрождению цивилиза­ционных традиций. Произошло и нечто новое: цивилизационные состав­ляющие, взаимодействуя с господствующей в мире вестернизацией, т. е. ценностями Запада, легли в основу формирования моделей развития и ре­формирования экономик, и всего жизнеустройства.

Нужно отметить, что социально-экономические результаты такого взаи­модействия были разными. Так, Россия и Украина, чей ренессанс как цен­тров славянства был слабо выражен, в процессе освоения прозападных ры­ночно-демократических ценностей потерпели крах. То же самое постигло многие страны ислама. Как оказалось, их возродившиеся традиции испыты­

вают эррозию в процессе столкновения с вестернизацией. Отсюда фанатич­ная попытка отстоять систему ценностей, и соответствующий образ жизни посредством отторжения всего чужого, т. е. отстоять себя за счет изоляцио­низма, доходящего до конфронтации. Итоги по сути исторического пораже­ния ислама на почве конкуренции с ценностями Запада как раз и обернулись исламским фундаментализмом и экстремизмом, включающим террористи­ческие акции *.

Наиболее успешным, с позиций экономических и социальных результа­тов, оказался ренессанс ценностей конфуцианства. Именно страны конфу­цианского пояса — Китай, Япония, Южная Корея, Тайвань, Гонконг, Син­гапур и другие стали, — именно на почве взаимодействия с ценностями За­пада, — странами экономического чуда.

Возникает вопрос: какие же цивилизационные подходы, культивируе­мые в этих странах, могут быть для нас полезными, или хотя бы поучитель­ными? Чем мы можем обогатиться за счет опыта азиатского Востока, в том числе в контексте нашего стремления к евроинтеграции?

Самое неожиданное для нашего восприятия азиатских реформ заклю­чается в том, что страны конфуцианского пояса, в отличие от нас, прикиды­вающихся генетическими западноевропейцами, вели себя по-западному расчетливо и рассудительно. Возрожденное конфуцианство именно в про­цессе рыночного реформирования оказалось своеобразным восточным ана­логом западного прагматизма и рационализма. Согласимся, это серьезный упрек нам, высокомерно считающим азиатство чем-то отсталым, достойным пренебрежения.

Известно, что для нас, т. е. Украины и России, предложенная рыноч­но-реформаторская модель т. н. Вашингтонского консенсуса была заведо­мой ловушкой. Об этом тогда уже свидетельствовал латиноамериканский опыт; о том же предупреждали не только российские и украинские ученые, но и западные корифеи, в т. ч. нобелевские лауреаты. Но мы, несмотря на факты и предупреждения, в ловушку эту бросились ажиотажно, и стали жер­твой своей неспособности осуществить рациональный выбор. Напомню, что высокие инстанции навязанную извне шоково-взрывную реформаторскую рецептуру с позиций рисков не оценивали. Да и страна, под давшись эйфо­рии и нагнетаемому психозу, в одно мгновенье соблазнилась; достаточно было того, что это модно, и что за этим стоит Запад.

В отличие от нас, страны восточно-азиатского чуда на веру ничего не принимали, и на соблазны, как и на прессинг, не поддались. Они сами, су-

¹Страны ислама, находящиеся под патронатом Запада, тоже не отличаются особым успехом (не считая стран Персидского залива с феодальным и близким нему устрой­ством).

щественно уступая нам в те времена интеллектуально, сумели экономически изыскать и усвоить чужой, пригодный опыт, и адаптировать его к своим странам, к их специфике.

Для Украины, хотя бы как назидание и урок, полезно было бы узнать касающиеся нас особенности опыта Китая. Китай, как, впрочем, и другие страны региона, отбросил навязываемую Западом модель упомянутого Ва­шингтонского консенсуса. При этом руководство страны, с опорой на от­борные научные силы, не просто осваивало лучший мировой опыт, но и умело диверсифицировало его с учетом разных критериев. Выстраивалась мозаика, умело сотканная из разных мировых, высокоэффективных ры­ночных моделей, пригодная для адаптирования как в целом к стране, так и — дифференцированно — к разным секторам и народнохозяйственным уровням.

Причины столь разительных различий в самом отношении к выбору ре­форматорских подходов у нас и в Китае не случайны. Народу Украины, как, впрочем, и России, рационализм не свойственен. Причем это характерно не только для ситуации посттоталитаризма (а точнее — безвременья), но и для условий тоталитарной системы. Достаточно вспомнить времена Брежнева, длившиеся двадцать лет, чтобы убедиться в этом.

Говоря об иррациональности восточных славян, я вовсе не хочу сказать о них плохое. В сугубо человеческих отношениях холодный и расчетливый рационализм отталкивает. Иррациональное, в отличие от этого, обычно ближе к доброте, эмоциям, а это — источник счастья. Но в деле государ­ственного устройства, особенно в выборе пути, это вредит. В Китае, с его полуторатысячелетней пропитанностью правилами конфуцианства, источ­ники рационального отношения к чужому опыту двоякие. С одной сторо­ны — это настороженное, недоверчивое отношение ко всему чужому; с дру­гой — культ знаний, в том числе добытых освоением лучшего чужого. Отсю­да жажда освоения полезного чужого опыта, и не только технико-технологи­ческого, в чем Китай сейчас не знает себе равных.

Могут возразить: зачем нам опыт и ценности Китая, когда мы — евро­пейцы, и достаточен нам опыт Запада. Полагаю, это заблуждение, и не только потому, что Запад подходил и подходит к нам с двойным стандартом: себе плюсы, а нам — минусы. Ведь не зря, проутюжив нашу экономику мо­нетарно-либеральным экстремизмом, Запад норовит проделать то же самое через требования, идущие от ВТО. Еще недавно, до кризиса 1998 г., нас зас­тавляли завышать курсовую значимость гривни, что убивало экспорт и вы­тесняло с рынка отечественного производителя. А мы, как дети, радовались, что гривня сильнее дойчмарки.

Значение имеет и то немаловажное обстоятельство, что со странами За­падного авангарда мы во многом, в том числе и в способах реформаторства, несопоставимы. Там давно все состоялось; мы же находимся лишь в нача­льной, притом порядком покалеченной фазе перехода к подлинному рынку.

Надо учитывать, что именно китайский опыт реформирования, а не опыт Запада, для нас, с учетом наших деформаций и пороков, является наи­более полезным и еще более — поучительным. К тому же заложенный в кон­фуцианстве рационализм, наполняющий собою образ жизни в Китае, су­

щественно отличается от рационализма западного. Конфуцианская рацио­нальность проникнута теплом, а не холодом; китайская рациональность — это игра в поддавки, это привлечение на свою сторону, это достижение сог­ласия, а не бездушный расчет. Нам все это ближе.

Коренная черта китайского реформирования, противостоящая нашим прошлым и, — я не сомневаюсь, — будущим провалам, это спасительные для китайской экономики преемственность и постепенность.

В отношении преемственности Китай демонстрирует то, что вообще считалось невозможным: там достигнуты успехи на основе соединения не­соединимого: руководящей роли компартии и рынка.

Ясно, что так далеко в преемственности ни Украина, ни Россия зайти не могли. Но ведь не без наших инициатив было сознательно растоптано мно­гое из важного и нужного, что вполне можно было воспринять от бывшего Советского Союза, который, кстати, по критериям модерна был намного ближе к Западному авангарду, чем опередившие нас ныне Венгрия и Польша.

В Китае, в отличие от нас, разрыв преемственности, по тем же конфу­цианским канонам, считается катастрофой. Урок, полученный в период культурной революции, т. е. в период деспотического подавления конфу­цианства, освоен сполна. И как только регулирующая сила ценностей кон­фуцианства была восстановлена, многочисленные скрепы-символы преем­ственности и постепенности, выполняющие в Китае по сути роль законов, стали органичны и для властных структур, и для всего народа.

Конфуций учил — и это в нынешнем Китае свято, — что ключ к совре­менности, ее проблемам, нужно искать в истории страны, и это тоже фор­мирует уважение к прошлому, учит выискивать в нем ответы на сегодняш­ние вопросы. Далее, согласно древним китайским представлениям, жизнь — это река Времени. Река времени течет, человек сидит в лодке без весел, и смотрит не вперед, а назад. Здесь тоже реализована идея преемственности, и такие символы — составляющая жизни, не только мышления.

Еще один важный скреп, содействующий преемственности — это ог­ромное значение, придаваемое ритуалу и традициям. Конфуций, если обра­титься к его жизнеописаниям, к ритуалу возвращается непрерывно. Для нас, необученных, все это может показаться чем-то пустым и назойливым.

Объяснить значение ритуала можно с помощью такого примера.

Ингушетия и Осетия — враждебные друг другу республики. Если осетин хочет продать свой скот во враждебной стране, он идет в Ингушетию, бро­дит по селам и выбирает дом, который кажется ему перспективным для тор­говли.

семье отец, а потом говорит, иди к отцу и скажи, что пришел друг из Осетии. Тот идет и говорит это папе, а раз такое сказано, то папе деться некуда — это уже ритуал, он вынужден накрывать стол, приглашать гостя и соседей, и они в течении 2-х часов говорят ни о чем, т. е. поднимают тосты, что-то вспоми­нают, — идет узнавание друг друга. В процессе исполнения такого ритуала они убеждаются, что могут говорить друг с другом, могут стать кунаками. А кунака никто не может по обычаям обидеть, даже если идет война.

Извиняясь за отступление, оговорюсь, что Осетия не Китай, что ритуа­лы в Китае — это целая наука, и ее знатоком является весь народ. Исполне­ние ритуалов дает там эффект взаимного согласия и нахождения друг с дру­гом общего языка, эффект узнавания друг друга. И это все формирует то на­чало, которое выражается в преемственности.

Не случайна и приверженность китайцев к постепенности. Самое страшное для китайцев — перерыв постепенности, т. к. это возникновение хаоса. На формирование культа постепенности «работают» и укоренившие­ся тысячелетиями представления китайцев о своей стране как Срединном государстве. Согласно «Книге перемен» Китай как срединное государство — это пуп земли, т. е. страна, образующая центр мироздания, а вокруг государ­ства идет вечное вращение жизни. И вот в ходе этого вращения медленнее вращается то, что ближе к центру, а быстрее — что от центра дальше. И лишь там, где вращение быстрое, развитие делает скачки, люди стремятся к быст­рым переменам, суетятся и кидаются от одного способа жизни к другому. Поэтому там, вдали от медленно вращающегося центра, перемены оказы­ваются катастрофичными, а ближе к центру, где живет Китай, царит несу­щая благополучие постепенность.

Возьмем теперь такую важнейшую составляющую китайской культуры, как иероглиф. К примеру, определенный иероглиф обозначает пожелания счастливого пути. Оказывается, расшифровывается он так: «двигайтесь мед­ленно, степенно, размеренно и с достоинством». Чтобы оценить это явле­ние, надо знать, что иероглифы, в отличие от наших букв, несут определен­ную картину, характеристику явлений, они наполнены глубоким, часто поу­чительным и важным смыслом. Во многом это — символ, указывающий на действие и поведение.

Легко проиллюстрировать тот факт, что постепенность — это один из основополагающих принципов реформирования, обеспечивающий реалии экономического чуда. Казалось бы, для нас, уверенных в том, что реформы неудачны из-за медлительности, такое непонятно. На деле, когда медлитель­ность рациональна, она дает парадоксальный эффект: не быстрота, а посте­пенность становится источником не просто динамизма, но и стремительно нарастающей результативности. Ведь тот, кто бывает в Китае, знает: через каждые два года перед нами новый Китай, о том же говорят макроэкономи­ческие показатели и темпы повышения жизненного уровня по сути всего на­селения страны.

Так в чем же заключен феномен, обозначенный как быстрота, достигае­мая за счет постепенности?

Во-первых, постепенность перемен — отнюдь не синоним медлитель­ности. Постепенность означает лишь исключенность ажиотажного, почти

что истеричного нетерпения, проявляемого, к примеру, нами в желании лю­бой ценой, не считаясь с потерями, вступать в ВТО, или вытребовать без ос­нований на то от ЕС права на скорейшее вступление в это сообщество, или немедленно уничтожить колхозы, не давая ничего взамен.

Во-вторых, постепенность означает недопустимость радикальных пере­мен на тех участках, где ситуация для перемен еще не созрела. К примеру, Китай не спешил с приватизацией в промышленности, пока там не была создана конкурентная среда, а сами предприятия еще не отвечали крите­риям дееспособности.

В отличие от нас, в Китае понимали, что даже наличие инвестиций не делает приватизацию слабых предприятий эффективной, что вкладывание в неподготовленное предприятие инвестиций ведет к их (инвестиций) обесце­ниванию, что оправданная очередность мер — это когда вначале идет созда­ние конкурентной среды, и всей необходимой рыночной инфраструктуры, а затем — приватизация.

Факт конструктивности в Китае системы ценностей — вещь по нынеш­ним временам уникальная. Подобное возвращает нас ко временам расцвета этики и смыслов протестантизма, когда все ценностные элементы непосред­ственно превращались в инструменты роста эффективности. Сейчас на За­паде это угасает. Отсюда важность ознакомления именно с азиатским цен­ностным наполнением успешных реформ для стран, которые потерпели по­ражение в реформах по причинам ценностной ущербности.

Исключительно поучителен для такой страны как Украина (в том числе для целей подтягивания к европейским стандартам) и практический (а не только ценностный) опыт Китая в осуществлении рыночноориентирован­ных реформ.

Неожиданным для украинцев должен быть вывод, согласно которому Китай извлекает пользу из подходов, близких к тем, которыми нас в вузах и на политучебе еще недавно «перекармливали». Так, может показаться, что именно нам пристало извлекать пользу, скажем, из диалектики. Но мы все это выбросили на свалку, как доставшееся от советского прошлого. А Китай нечто похожее успешно использует уже много тысячелетий. Действительно, нам и в страшном сне не могло присниться, что из гегелевской философ­ской эквилибристики можно «выжать» что-то для практики. Китай же шаг за шагом практически осваивает эффект третьего пути, буквально играя в похожие на диалектику игры. Мы знаем из философии, что единое раздваи­вается на «+» и на «-», на «жарко» и на «холодно», раздваивается, скажем, на покой и стремительное движение; на равнодушие и страсть. Так вот китай­цы, чтобы достичь успеха на практике, не принимают ни того, ни другого, а принимают середину. Они стремятся выискивать путь между двумя край­ностями — вбирающий обе крайности срединный путь. На практике нащу­пывание третьего пути воплощается в конкретику, основанную на той или иной методике. Один из таких приемов, когда искомый третий путь — это не просто средина, а то, вокруг чего происходят определенные маятниковые колебания — это чувство меры, побуждающее не оторваться слишком в одну или другую сторону. Именно подобное нащупывание того, что находится между крайностями, помогает находить тот путь, который неординарен и

эффективен. Ведь даже общая, наиболее обобщенная характеристика ре­форм в Китае — это не путь капитализма, и не путь социализма, и даже не стандартный путь переходной экономики, а нечто третье, находящееся меж­ду крайностями.

На том же принципе нахождения третьего пути основана типичная для Китая преемственность. Казалось бы, и мы, изучавшие гегелевский закон отрицания отрицания, могли применить аналогичный подход, и, вопреки содеянному, реализовать принцип преемственности. По диалектике Гегеля развитие определяется как отрицание отрицания, с преемственностью по­лезного. И это есть мудрость, аналогичная китайской. Используя ее, уверен, мы сократим во времени столь интересующий нас путь в ЕС, т. е. в Европу.

Единение Европы, — это великая идея; это — блистательный гуманис­тический проект.

Украина, правомерно считающая себя европейской державой, имеет в этом отношении определенные преимущества перед Россией. Но и Россия, имея в этом отношении некоторые свои основания, отсутствующие в Украине, тоже претендент на «европейство». А кроме того — что склонны не замечать в Украине — Западная Европа на протяжении веков, после Петра I, считала Россию своим евразийским форпостом. Это обстоятельство отраже­но в трудах крупнейших европейских историков, социологов и философов и, в частности, в двенадцатитомном труде А. Дж. Тойнби «Постижение исто­рии». «Стратегия Петра Великого, — читаем мы там, — была направлена на то, чтобы при включении России в западное общество в качестве равноправ­ного члена сохранить ее политическую независимость и культурную автоно­мию» ^[631]. И далее: «...это был первый пример добровольной западной самои­дентификации незападной страны» ^[632].

Примечательно, что в ходе дальнейшего изложения исторического мате­риала А.Дж. Тойнби не раз возвращается к идее европейскости России, под­черкивая при этом, что, в отличие от отсталой Польши, Россия подпитыва­лась передовыми идеями таких стран, как Франция, Англия, Германия.

Ныне наступили времена, когда объединение незападных европейских стран в единой Европе стало реальным. Причем для Украины, ставшей су­веренным государством, первый шаг в этом направлении сделан вступле­нием в Совет Европы, и нет сомнений, что прошедший недавно десятилет­ний юбилей этого события — знаменательная дата. Ведь именно вступле­ние в Совет Европы, при всей внешней скромности полученных пока что дивидендов, дало мощный импульс евроинтеграции страны. И именно эта, десятилетней давности дата, положила начало осознанному европейскому выбору.

По моему мнению, европейскость — это общеславянская идея. Это идея не только Украины, но и России, и других славянских стран.

Теперь о том, как реализуется эта идея. Вот тут начинается самое инте­ресное. Похоже, что, с одной стороны, вступать в Евросоюз Украине еще ра­

новато, а с другой — быть может, уже поздно. То есть я не исключаю, что вступление наше в Евросоюз, как линия горизонта, тем дальше удаляется, чем ближе мы к ней подходим.

Начнем с тезиса о том, что вступать рановато. Истоки этого вывода — существенный перепад в уровнях развития экономики Украины и стран яд­ра Евросоюза. Наш ВВП надушу населения составляет всего 15 % от уровня стран ядра, тогда как принятые в ЕС десять новых стран имеют 40 %, что, кстати, приемлемо для Евросоюза только с большой натяжкой. Членство они получили лишь потому, что после распада СССР, под давлением США принято было соответствующее политическое решение.

Надо сказать, что в преддверии распада СССР ситуация в Украине была более благополучной. Ведь даже сейчас, после 15 лет самостоятельного дрейфа в светлое украинское будущее, мы дотянулись по показателю разви­тости лишь до 60 % от уровня УССР 1990 года. Причем разрыв с нашим же прошлым имеет место не только в показателях индустриальной мощи, но и в сфере потребления. Пример: потребление мяса в Украине на душу населе­ния в 1990 г. составляло 80 кг, а ныне — 33 кг, и т. д.

Возникает, естественно, вопрос: почему так получилось? Ведь ожидалось, что страна, намного превосходящая по потенциалу Польшу, будет «славянс­кой Францией». Так вот, судьба экономики в этом нашем почти клиничес­ком случае определялась не качеством человеческого капитала, и не управ­ленческими механизмами, а таким, казалось бы, далеким от экономики фе­номеном, как цивилизационная специфика.

Теперь о ситуации с отменой смертной казни. Мы приняли решение не казнить даже в чрезвычайной ситуации, что удивило Европу. В экономике мы тоже стали «большими католиками, чем Папа Римский» в части ее ради­кального слома (включая слом лучших в мире научно-технологических ком­плексов) лишь потому, что наша экономическая система была в прошлом советской, т. е. «нерыночной».

Мы оказались не способными включить тормоза, т. е. не способны во­время остановиться и одуматься. Ведь именно мы и Россия (других примеров в мире нет) провели по указке МВФ шоковую терапию столь радикально, что падение страны (65 %) оказалось самым глубоким и самым продолжитель­ным среди более чем двадцати постсоциалистических стран. И остановил нас в этом падении не разум, а кризис 1998 года! Или еще пример: мы ради­кально стирали с лица земли колхозы, когда загорелись желанием сделать сельское хозяйство рыночным. Я помню, как В. Ющенко, будучи в 2000 г. премьером, заявлял: «Кто хочет увидеть последний колхоз, спешите, потому что через неделю их уже не будет». Ведь колхозы тогда просто разламывались, причем председатель, чтобы «быть ни при чем», уезжал куда-то на неделю «в командировку», пока все ликвидировалось. А теперь, в итоге произошедше­го, имеем заросшие бурьяном поля и поголовье скота, в разы уменьшенное.

Совершенно по-иному делали все это чехи, которые, кстати, лишь ус­ловно считаются славянами, т. к. в социально-экономическом отношении давно онемечены. В Чехии были почти те же колхозы, только под другим названием. И они, эти социалистические сельхозпредприятия, были чехам чужды в еще большей мере, чем нам. И тем не менее, чехи свои «колхозы» не

громили, а для начала поэтапно коммерциализировали, придавая им другую форму — рыночную; и у них все прошло успешно. Мы же имеем с тех пор руину.

Вот нечто подобное происходит у нас и с европейской идеей, только ре­волюционную ломку в этом отношении не устроишь.

Когда же доходит дело до осмысливания евроинтеграционных реалий, весь пиар уходит в свистки. Мы так и не выяснили, что нужно для того, что­бы нас приняли; по каким критериям туда вообще принимают. Мы эти вещи практически не обсуждали. Вывод: мы иррациональны, и это обстоятель­ство, тормозящее дело, отличает нас от европейцев.

Нам следовало бы, учитывая высокую планку приема в Евросоюз, сна­чала поднатужиться, перестать грабить страну и выводить деньги за рубеж, и постараться подтянуться к Европе внутри страны. И этим, достигая эконо­мического и социального успеха, продемонстрировать свою европейскость. В противном случае наша нацеленность на вхождение в ЕС отдает то ли фанфаронством, то ли банальным иждевенчеством.

А между тем в своей виртуальной (воображаемой и декларируемой) ев­роинтеграции наши вожди и политики уже зашли достаточно далеко, поско­льку превратили идею вхождения в Европу по сути в разновидность нацио­нальной идеи. Хорошо это, или плохо? Я думаю, что, в общем, при успеш­ном течении событий, это было бы хорошо, особенно если бы сама эта идея имела достаточно прочное, на реалиях выстроенное основание. Но сейчас она напоминает идею построения коммунизма. Пока идея коммунизма была объектом слепой и фанатичной веры — она действительно мобилизовывала. Но как только оказалось, что все это миф, сразу проявились предпосылки рассыпания и развала Советского Союза. То есть, я хочу сказать, что идея, которая оказывается запредельной, да еще «зовет в светлое будущее», может обернуться крахом страны. Ведь когда идея такого масштаба рушится, то лучше, чтобы ее вообще не было. Потому что тогда начинается, так сказать, депрессия, начинается неверие и беспросветность, губительно влияющие на состояние страны.

Мне кажется, что на данном этапе нам нужно дополнить идею европей­скости идеей конкурентоспособности. Именно конкурентоспособности, а не благосостояния, ведь мы за эти последние месяцы, обеспечив дисбаланс в воспроизводстве, искалечили идею благосостояния. Мы изловчились дока­зать, что благосостояние может расти так, что все будет трещать, и оборачи­ваться негативом. То есть власть ради предвыборного пиара деформировала развитие всей экономики, превратив благосостояние в проедание. А вот идея конкурентности не поддается в такой мере деформированию, поско­льку она в случае любого перекоса дает сигнал «SOS»!

Теперь хотелось бы поговорить о евростандартах, однако при этом сле­дует различать стандарты и ценности.

Среди европейских стандартов есть много такого, что сами европейцы считают чрезмерностью, а то и явлением вредоносным. Ведь стандартов этих сотни тысяч, и они, по мнению самих европейцев, буквально блоки­руют развитие. Так, существуют стандарты, касающиеся длины огурцов и бананов, величины и формы яйца и т. д. Это колоссальная бюрократия,

сковывающая развитие. Причем иезуитство состоит в том, что евростан­дарты каждый год обновляются приблизительно на 15—20 %, чтобы стра­ны-конкуренты не могли их достичь, и из-за этого конкурент может на­ходиться в состоянии вечной гонки за стандартами, которые «догнать» нельзя.

И, кстати, крупнейшие западные экономисты и политологи выражали надежду, что 10 новых стран разблокируют бюрократизм, который исходит из Брюсселя. Брюссель — это источник махрового бюрократизма, а дей­ственный инструмент обюрокрачивания — стандарты. Сказанное не озна­чает отрицания важности евростандартов; важно только делать это осмыс­ленно и избирательно.

А теперь — о шансах быстрого освоения важных и нужных для нас ев­ростандартов. Процесс этот сильно осложнен и нереализуем в условиях эко­номической отсталости. Если же мы будем поднимать уровень развития страны и станем успешными, то любые стандарты покажутся делом легким, доступным и, я бы сказал, самореализуемым. Так что нужно браться не столько за стандарты как таковые, сколько за структурно-качественные сдвиги, необходимые для успешного развития. В том-то и дело, что мы сей­час не подходим Европе по главному стандарту — стандарту развитости. Главный критерий, хотя он и не очень точный — это критерий ВВП на душу населения. Его достижение, дотягивание до европейского уровня опреде­ляется не столько темпами роста, сколько позднеиндустрильной, а затем и постиндустриальной модернизацией. Нужно учесть, что европейская эконо­мика очень чувствительна к перепадам уровня. Ее преимущество, среди про­чего, в выравненности, что позволяет успешно использовать надстрановые институты и макрорегуляторы.

Это в СССР перепады в уровнях не являлись преградой для развития. В СССР преобладало примитивное (хотя имелось и программно-целевое, т. е. модерное) планирование, когда по сути индивидуально доводили план. Эти грубые регуляторы были успешны лишь на раннем этапе индустриализации. Их исчерпание связано было с переходом к сложным технологическим сис­темам. Неспособность СССР регулятивно адаптироваться к новейшей тех­нической базе была одним из источников его краха. В Европе же главное бо­гатство — это регулятивная система, на которую они полагаются и благодаря которой рассчитывают (что определил Лиссабонский саммит) догнать Аме­рику. Но эти регуляторы, как тонкая и ломкая структура, при любом серьез­ном перепаде в уровнях развития между странами дают сбои, что выводит систему из строя.

Достаточно для иллюстрации сказанного сослаться на опыт приема в ЕС Португалии, Испании и Ирландии, которые вошли, образовав перепады в уровнях. Тогда регулятивная система, так сказать, «завибрировала», нача­лись асимметричные шоки, и только в силу того обстоятельства, что Евро­союз был в то время на большом подъеме, и мог «кинуть» в разломы огром­ные ресурсы, регулятивная система была отлажена.

Как видим, претензии войти в ЕС с нашим глубоким перепадом в уров­не развития экономики несостоятельна; это могло бы дать импульс выведе­нию из строя всей экономики ЕС.

Возникает вопрос, что же нам все-таки делать для того, чтобы подтя­нуться. Не вдаваясь в глубокий анализ, назову только три позиции.

Первое — это заблуждение, что наше главное богатство — чернозем. Это архаическое заблуждение. Да, действительно, еще в начале 20-го века черно­зем был главным богатством. Но сейчас главное богатство любой страны — это регулятивная система, это система институтов, это система макрорегуля­торов. Здесь первенствует Америка. Благодаря этой первоклассной системе США лидируют и в научно-технологическом развитии. Азиатские страны тоже содержат эту систему в состоянии достаточно хорошем. Европейская же система дает сбои, поскольку она пополняется новыми, менее зрелыми странами, которые к ней еще не адаптировались. Наша же институцио­нальная система не только архаична, примитивна, рассчитана на допотоп­ный рынок, но, к тому же, она изрешечена черными дырами; модерн в ней практически отсутствует.

Поэтому нужно начать с конструирования системы институтов. Без на­личия модерного институционального обустройства страну не выведут из отсталости ни сами по себе финансы, ни программы. Достаточно, напри­мер, того, что у нас налицо лишь «короткие» деньги, «длинных» денег нет. Достаточно одного этого обстоятельства, чтобы никакие вложения в прог­раммы развития не могли дать научно-технологического эффекта. А «длин­ных» денег нет, т. к. нет фондового рынка, нет «долгоиграющих» страховых и пенсионных фондов, и т. д., т. е. речь идет о сложной иерархической сис­теме со взаимодополняемыми институтами.

Второй момент связан с первым. Мы имеем архаичную культуру Вре­мени. У меня подозрение, что не только наши вожди, но и наш народ жи­вет от урожая до урожая, от бюджета до бюджета, так что беда, быть может, заложена в глубоких традициях. А вожди как раз и выражают это бес­культурье Времени. Передовые страны живут иной, сценарной культурой Времени. Сценарная культура — это когда видят будущее, и выстраивают настоящее под это будущее: кирпич за кирпичом, ступенька за ступенькой. Но тут надо обладать способностью в переходные времена не только наро­ду, но и «элите» затягивать пояс потуже. По-видимому, народ наш слиш­ком жизнелюбив; мы не умеем (особенно те, кто вверху) себя ограничи­вать. Наш «король» не способен, как король шведский, ездить в трудные времена на велосипеде и быть аскетом. Наш народ гедонистичен, он пре­дан удовольствиям комфорта. И не случаен фольклор — «летят сами в рот галушки». Такое ярко выраженное жизнелюбие является прекрасным ка­чеством для повседневной жизни, но оно опасно для ставки на долгосроч­ное развитие. Все это важно осознать, причем прежде всего — нашему властвующему сообществу.

И третий момент — это важность преодоления равнодушного, а теперь уже и враждебного отношения к научно-технологическому прогрессу.

При всем том, что время от времени были в Украине вспышки повы­шенного внимания к НТП, и при Е. Марчуке, и при А. Кинахе, и при В. Януковиче, — это были короткие эпизоды, недостаточные для перелома отношения к научно-технологическому прогрессу. Во времена СССР руко­водство шло из центра, а периферия инициатов не имела, поэтому традиция,

не успев сформироваться, заглохла. Наша Академия наук, имея подобные традиции, оказалась на финансовой мели, и в обший контекст периферий­ного развития она на вписывалась.

А между тем, поднимаются сейчас только страны, уделяющие особое внимание научно-технологическому развитию. Остальные опускаются, даже имея высокие темпы роста. В России рассчитали, что если бы страна всего на один процент увеличила свой удельный вес в мировых высоких техноло­гиях, то это перекрыло бы две трети доходов от всего российского экспорта. Россия, кстати, уже в направлении научно-технологического прогресса дви­жется. Мы же остаемся в состоянии стагнации.

Многое в деле научно-технологического прорыва зависит от симбиоза с Россией: ведь мы в этой сфере взаимодополняемы, а Россия расположена к сотрудничеству.

Теперь о нашей и европейской системах ценностей. В том, как соотно­сятся наши и европейские ценности, у нас царит полная неразбериха. В чем мы превосходим их, а в чем они лучше нас? Где, следовательно, нам нужно по возможности трансформироваться, а где остаться самими собой? Мы превос­ходим Запад во многом: в эмоциональности, в доброте, в отсутствии предель­ного утилитаризма. Когда-то Ч. Дарвин о себе писал: «Я в молодости был че­ловеком эмоциональным, а теперь я стал машиной, которая перерабатывает информацию. И это равноценно потере счастья!». Так вот, это счастье атлан- тисты все больше теряют, и особенно — Америка, потому что там многовеко­вой культ денег, а ныне мировосприятие осложнено еще и потребительством, что предопределяет духовную деградацию. И когда, скажем, наш театр выез­жает на Запад, зрители удивляются искренности чувств, что в тех странах ред­кость. Полагаю, к примеру, что у нас никогда не приживется практика, когда любящие друг друга парень и девушка, соединяя судьбы, составляют контракт о том, как они будут делить мебель в случае, если разойдутся. Это пустяк, но через этот пустяк проглядывает иная система ценностей.

Ну а теперь о тех ценностях, которые на самом деле нужно перенимать. Прежде всего, о ценностях демократии.

Конечно, сейчас расширились рамки свободы, а свобода — это компо­нент демократии. И в этом смысле Майдан — конечно же, движение к де­мократии. Но реализуется эта свобода только при двух условиях: при усло­вии соблюдения прав человека и при условии законопослушания. Иначе свобода — это хаос и беспредел. Так что нам еще нужно из свободы выле­пить демократию. Это очень сложный процедурный процесс: прежде все­го — законодательный. Но также это процесс, я бы сказал, формирования человека методами, которые нам еще предстоит освоить. Одних законов тут мало, нужна еще и традиция их уважения.

Я уделил основное внимание проблеме подтягивания к Европе внутри страны. Решение этих задач необходимо было бы и в случае, если бы вовсе не было никакой Европы. Но, к счастью, она есть, и есть с кого брать при­мер. Как видим, пока что до Европы мы не дозрели, и идти туда нам рано.

Но не исключено, что скоро будет уже поздно. В Европе получают все большее развитие процессы, которые разрушительны для евроатлантизма, т. е. для нынешней цивилизации Европы. Европа переживает серьезнейшие

этносоциальные ценностные трансформационные перемены, и не далеко те времена, когда Лондон уже не будет городом английским, Париж не будет городом французским, Берлин будет городом турков, курдов, албанцев и т. д. Европе, таким образом, грозит перспектива перестать быть Европой в традиционном понимании.

Далее, в Европе, в том числе из-за прилива иммигрантов, развернулись мощные движения протеста по поводу расширения ЕС. Эти протестные праворадикальные движения раскручиваются; их риторику все больше ос­ваивают проправительственные партии. И тут дело не столько в новых стра­нах, которые недавно приняты, сколько в том, что Западная Европа теряет идентичность, все больше перестает быть западно-европейской цивили­зацией.

Но ведь нынешний и прошлый успех Европы — это реализация ценнос­тей европейских, прежде всего, европейского рационализма; это богоугод- ность богатства, уравновешенная умеренным аскетизмом; это индивидуа­лизм, существенно отличающийся от нашего и обеспечивающий самодоста­точность и стремление к самосовершенствованию. Это и многие другие цен­ности, связанные, как и все вышеупомянутые, с протестантской этикой.

Однако может получиться так, что ко времени нашего «дозревания» до европейскости и европейских ценностей сама Европа станет принципи­ально иной, — с преобладанием ценностей иных цивилизаций.