Украина между Россией и Западом: драматизм выбора

Осмысливая перспективы налаживания российско-украинских отноше­ний приходишь к разным выводам в зависимости от оценки того, что тут срабатывает, — воля народа, или же настроения верхов, идущих на поводу у лидеров властвующего сообщества.

Ясно, что власть, считающая себя демократической, должна учитывать факт преобладания позитивного отношения к России со стороны народа. На этом фоне нагнетание антироссийских настроений не только нелогично, но и, фигурально выражаясь, «противонародно».

Конечно, в Украине имеются традиционно, по историческим причи­нам, антироссийски настроенные регионы. Это и западные области, и, от­части, Центр. Однако симпатии к России и в этих (особенно центральных) регионах достаточно заметны, о чем и свидетельствуют вышеупомянутые общеукраинские опросы, которые выводят пророссийский позитив за рамки «Востока—Юга».

Так что главный источник улучшения украинско-российских отноше­ний, — это, без сомнения, — подлинная, а не мнимая демократия, адекватно отражающая настроения народа, а источник успеха в украинско-российских отношениях не только во внешнеэкономических и производственно-техно­логических взаимодействиях, но и в социальном (а значит, и энергетичес­ком) эффекте, получаемом от взаимной благожелательности народов и (что очень значимо!) их взаимодополняемости.

Особенно значимым, по сути безальтернативным, является для Украи­ны эффект взаимодополнения с Россией, получаемый от научно-технологи­ческого взаимодействия. Известно ведь, что в каждой украинской ракете, как и в сделанном в Украине самолете, от 40 до 70 % составляющих получе­ны по кооперации из России. Причем изменить эту ситуацию вследствие специфики процессов стандартизации невозможно.

Менее очевидна для провластной «элиты», а также и для рядовых граж­дан, потребность интеграции экономики Украины в ЕЭП.

С одной стороны, народ пытаются дезориентировать мифологической установкой на ЕС. Причем сигналы из Брюсселя о нереальности такого ин­тегрирования в ближайшие десятилетия заведомо игнорируются с целью «занять обезьяну пустым орехом», т. е. отвлечь от осознания провалов и неу­дач внутренней экономической политики.

С другой стороны, Россия назойливо изображается как «антиевропа», а замыслы интеграции Украины в ЕЭП — как имперское поглощение, т. е. ли­шение суверенитета.

Ныне «европейскость» — это общеславянская идея. Это идея не только Украины, но и России, и других славянских стран. Кстати, В. Путин неод­нократно говорил: «мы тоже будем в Европе». Даже Збигнев Бзежинский, критически относящийся к России, в последнее время сделал сенсационное для «украинского уха» заявление о том, что «настоящей надеждой и истори­ческой перспективой для Европы является Европа от самой западной точки Португалии (Карба да Рока) до Камчатки» ^[625].

Надо иметь в виду, что в Европе давно признали, что русский духовный мир является ее составной частью. Приводим на сей счет высказывания ав­торитетных фигур современной Европы. Так, В. Клемент, экс-министр эко­номики и труда в Германии, высказывался о том, что будущее Европы во многом зависит от того, удастся ли нам создать общеевропейское экономи­ческое пространство с Россией.

Как видим, к нынешней Европе причастны и Украина, и Россия. И если в чем-то одном впереди — Украина, то в другом (великая и почитаемая во всем мире культура, наука и т. д.) — Россия. Однако вступать в ЕС обеим странам, с одной стороны, рановато (по соответствующим критериям мы слишком отстаем); а с другой, как отмечалось, уже и поздно, поскольку Европе, ускоренно поглощаемой исламом, и озабоченной проблемами поте­ри идентичности, все больше будет не до нас ^[627]. К тому же на «переварива­ние» десяти «новичков» уйдут десятки лет. Так что удел обеих наших стран- — самим «создавать» в своем доме Европу.

Иное дело ЕЭП. Для того, чтобы уяснить замысел и оценить послед­ствия этого fιpoeκτa, нужно мысленно выйти за рамки наших двух стран, и

высветить эволюцию России как центра СНГ, с одной стороны, и как глобаль­ного игрока — с другой.

Начнем с того, что политика России по отношению к СНГ претерпела весьма существенные трансформации, которые игнорирует Украина.

Напомним, что ельцинская политика, будучи безалаберной, сочетала фрагменты как имперских, так и братских отношений, смягчающих болез­ненный развод. Парадокс этой политики заключался в том, что крайне ос­лабленная и разворованная Россия обеспечивала бывшим республикам че­рез разные механизмы дотации, в десятки раз превышающие суммы помощи от Запада. Понятно, что это никем не ценилось, считалось само собой разу­меющимся, и действовало крайне развращающе. И только сейчас стало яс­но, сколь дорого обходится Украине многолетнее иждивенчество.

С приходом Путина коллективные формы сотрудничества стали заме­няться двусторонними связями, основанными (что важно уяснить) не на по­дачках, а на взаимных интересах.

Одновременно, что не осознается в Украине, были отброшены иллюзии насчет реинтеграции бывших республик на базе СНГ, и взяты на вооруже­ние испытанные за рубежом модерные и высокоэффективные модели ре­гионального интегрирования, которые прошли испытание как в Европе (СЭЗ в ЕС), так и в Азии (АСЕАН), и в Северной Америке (НАФТА). Реак­ция на новую стратегию России со стороны постсоветских стран вначале была отрицательной. Однако постепенно эти страны с новой установкой смирились. Более того, ввиду оздоровления ситуации отношения даже ук­репились.

В русле освоения передового опыта региональной интеграции Россия разрабатывает не только проект ЕЭП, но и, — совместно с ЕС, — проект ОЕЭП (Общеевропейского экономического пространства), о чем в Украине почти (в том числе и власти!) неизвестно. Причем важной составляющей этого регионального объединения России с ЕС будет научно-технологичес­кое взаимодействие, основанное на эффекте взаимодополнения и, следова­тельно, синергии. Россия ведь интересна Западной Европе не только неф­тью и газом, но и фундаментальной наукой. В обмен есть шанс обогатиться новейшими технологиями.

Разрабатывая и реализуя касающийся нас проект ЕЭП, Россия руковод­ствуется критерием выгоды: выгоды для себя, и для каждой из стран-партне­ров. И ни о каком порабощении, как и в сообществах НАФТА (США, Кана­да и Мексика), или АСЕАН+3 (страны Юго-Восточной Азии плюс Китай, Япония и Ю. Корея) речи быть не может. Более того, Россия сознательно идет на определенные (5 млрд долл, в год) потери за счет установления ре­жима без изъятий и исключений *. Потери эти обернутся доходами для

стран-партнеров, особенно для Украины, которая, вступая в ЕЭП будет (как и Беларусь) приобретать газ и другие энергоносители по внутрироссийским ценам, а это сопоставимо с 1/3 расходов на промышленность в Украине. За­метим тут же, что выгоды для Украины от пребывания в ЕЭП не сводятся к беспошлинному и безбарьерному взаимообмену.

Отсюда, от этой посылки логично переходим к ответу на вопрос: зачем ЕЭП России? Самый общий ответ: за тем же, зачем Соединенным Штатам объединение НАФТА, а Китаю и Японии — АСЕАН.

Во-первых, начнем с того, что многострановые региональные объедине­ния дают каждой вступившей в него стране выгоды от эффекта масштаба, который ныне, благодаря глобализации, превышает эффект от повышения производительности труда. По этой причине (что очень важно для Украины с ее инвестиционной бескормицей) в крупнейшие региональные сообщества стремятся инвестировать свой масштабный капитал гигантские корпорации.

Во-вторых, пространство, образуемое многострановыми региональны­ми сообществами — это естественная среда выращивания гигантских ТНК. А само наличие в стране (в объединении) таких структур — залог глобально­го успеха ^[628][629].

В-третьих, региональные объединения имеют повышенные возможнос­ти (сравнительно со странами) избегать глобальных рисков и ударов глобаль­ных волн. К тому же сам фактор самодостаточности региональных объеди­нений позволяет стране устоять в условиях потенциально назревающего ми­рового кризиса.

В-четвертых, — что специфично именно для ЕЭП — тут для Украины и России есть эффект взаимодополнения, в том числе в столь важной для нас научно-технологической сфере. А это дает эффект синергии, т. е. сложения сил. Без этого переход к инновационной модели невозможен.

Как видим, ЕЭП для всех четырех входящих в него стран является фак­тором повышения конкурентоспособности и успешного выхода на глобаль­ную арену. И о том, что народ Украины в понимании этого обстоятельства опережает власть и околовластную «элиту», свидетельствует тот факт, что, согласно недавно (февраль 2006 г.) проведенным опросам, в проектируемом сообществе ЕЭП хотели бы жить 30 % населения страны; тогда как в ЕС —

тели бы жить в содружестве независимых государств СНГ.

Наиболее очевидной с позиций получения эффекта взаимодополнения является существующая разветвленность украинско-российских коопера­ционных связей. Достаточно сослаться на тот факт, что в процессах произ­водства в Украине экспортной продукции лишь 28 % ее объема может быть

произведено без поставок со стороны России. Показательна здесь такая важ­ная отрасль, как авиастроение. Авиационная промышленность получает из России 70 % готовых изделий и 95 % материалов. При этом в кооперации участвует около 100 российских предприятий.

Или возьмем такую выдвигающуюся на первый план отрасль, как маши­ностроение. Известно, что для большинства украинских машиностроитель­ных заводов российский рынок и сейчас, и впредь остается почти един­ственным потребителем этой продукции. Ведь даже попытка Украины пос­тавлять на Запад первоклассные самолеты провалилась. Тем более это отно­сится к другой продукции машиностроения. В недостаточно совершенной продукции Запад не нуждается, а к производителям первоклассной продук­ции Запад относится как к нежелательным конкурентам. Не случайно ведь одним из условий вступления в ВТО является импорт подержанных боин- гов. А в отношении нашей авиации выставляется требование устранения льгот (это притом, что и США, и ЕС обильно «подкармливают» льготами и боинги, и аэробусы).

Нужно в целом сказать о том, что наша зависимость от российского рынка по всем направлениям огромна. Доля же Украины во внешнеторго­вом обороте ЕС (исключая 10 новобранцев) мизерна; она составляет всего 0,4 %. К тому же экспортируем мы на Запад низкотехнологичную продук­цию, из-за чего появляется опасность все больше увязать в ловушке хрони­ческой отсталости.

Поэтому самое главное в отношениях с Россией — вырваться из закол­дованного круга нашей нарастающей технико-технологической отсталости. Проблема эта не простая, поскольку в Украине власти свыклись с отсталос­тью, и выход видят лишь в наращивании темпов. А между тем (без ориента­ции на структурные сдвиги), односторонняя погоня за темпами, в отличие от еще недавнего прошлого (когда шел процесс восстановления), ныне все больше будет таить в себе опасность ускоренного воспроизводства архаики. Поэтому оценивать успешность (или неуспешность) именно сейчас важно не столько по абсолютным величинам, сколько по быстроте структурных из­менений в экономике в пользу высокотехнологичных производств, которые к тому же в перспективе и высокодоходны. Сошлемся на такой факт: во Франции 1 % прироста ВВП сравним с 25 % всего ВВП Украины. Выходит эта (как и всякая другая западноевропейская) страна может ускоренно опе­режать Украину с ее (гипотетически) высокими темпами, имея темпы низ­кие. Так что восстановительный рост не только имеет свои пределы, но и свои ловушки консервирования отсталости.

Опасность нынешней ситуации таится и в ином — а именно в том, что результаты «оранжевой революции» (при всех восторгах по ее поводу) — яв­ляются реверсными. Власть демонстрирует не только транзит в средневеко­вье (в чем, конечно же, есть свой смысл в русле фольклорной экзотики), но и полное отсутствие подлинно новаторских идей в любой области и сфере деятельности. Указывающий перст в будущее отсутствует. Остается надея­ться, что сменщики этой власти будут более прогрессивными.

И вот здесь, при условии улучшения ситуации, перед страной встает проблема: сможет ли Украина, по аналогии с восточными «тиграми и драко­

нами», выйти из состояния отсталости с помощью западных инвесторов и западных технологий?

Наверное, несколько лет назад теоретически это могло произойти, хотя практически мы не для этого с самого старта были западными хозяевами предназначены. Теперь же, из-за состоявшейся смены инновационной за­падной модели в странах Запада, это нельзя представить и теоретически.

Ныне догоняющая модель — модель с опорой на передовые западные технологии — себя исчерпала. И дело даже не в непоступлении к нам этих технологий. Причина в том, что ныне старение технологий, даже передовых, происходит так быстро, что в конкуренции выигрывают лишь те, кто распо­лагает источниками, генерирующими эти технологии ^[630]. Эти источники — наука и научные принципы, лежащие в основе непрерывно обновляющихся технологий.

И не случайно вышла в первые ряды уже упомянутая Финляндия, — она избрала путь не скупки чужих технологий, а создания научной среды, спо­собной эти технологии генерировать. Не случайно и Китай, располагающий гигантскими возможностями скупки технологий, приоритет отдает именно науке. А Россию, отстающую пока по множеству технологических парамет­ров, только лишь по причине обладания по-прежнему передовой фундамен­тальной наукой западные рейтинговые агентства стали впервые прочить в мировые лидеры. Кстати, Китай подпитывается научными идеями именно за счет России.

Украине же, с ее пока не исчезнувшей украинско-российской науч­но-технологической взаимодополняемостью, сам Бог велел воспользоваться шансом возродить былую славу и вырваться из болота экономической отста­лости и социальной деградации.

Понятно, что непременным условием успешного научно-технологичес­кого симбиоза двух стран является поддержание добрососедских отношений.

Украина, если она останется в одиночестве, будет казаться нормально развивающейся только в случае, если перспективы ее развития оценивать «изнутри». Когда же это делается «извне», т. е. с учетом динамики и масшта­ба мирохозяйственных перемен, выводы оказываются другими. Становится понятным, что ни прямой путь в ЕС, ни подтягивание к его уровню через внутреннее совершенствование ничего в этом смысле не дадут. Первое не­возможно; второе не получится по причинам, лежащим не столько внутри, сколько вовне. Вот тогда, с учетом перемен по линиям «ЕС — Россия», и по линии «Украина — ЕС» понимаешь, что определение Украиной опорных то­чек качественного роста, а также нахождение ею своей ниши в мировой ар­хитектуре, произойдет лишь через формирование вместе с Россией Общеев­ропейского экономического пространства (ОЕЭП). Поэтому, наряду с кон­кретными выгодами от взаимодействия с Россией, важно представлять и этот геоэкономический контекст.

Изложение аргументов (в том числе фактов) начну с двух аксиом, важ­ных для анализа.

Первая аксиома состоит в том, что ныне планетарное пространство стре­мительно покрывается многострановыми сообществами. В мире их уже больше двухсот, но все они в ближайшие 10—15 лет будут поглощены таки­ми гигантскими сообществами, как АСЕАН + 3 (куда входят Китай и Япо­ния); АТЭК (охват — 2,6 млрд человек) и Сообществом двух Америк, — на фоне которых ЕС сожмется.

Истоки таких трансформаций не столько в известных рисках, идущих от «волн» глобализации, сколько от эффектов масштаба и синергии, получае­мых в ходе таких перемен. Оказалось, что 3/5 дохода под влиянием глобали­зации транснациональные корпорации получают уже не от производитель­ности, а на почве слияний и поглощений. В результате не гигантские, как это было еще недавно, а сверхгигантские ТНК стали господствовать на пла­нете и искать приложения своих сил.

В этой новой ситуации укрупненные ТНК (а соответственно, и страны) тяготеют со своим капиталом уже не к малым или средним, а к гигантским рынкам. И в такой ситуации полем преимущественного приложения сил, а значит, и пространствами опережающего роста, оказываются не «тигры» и «драконы», как было еще недавно, а крупнейшие государства, — такие как Китай, Индия, США, Бразилия, Россия, или многострановые (как ЕС, НАФТА) сообщества. Вообще, уже на данном этапе считается, что наи­больший эффект получают крупнейшие ТНК на единых пространствах с на­селением не менее 200 млн человек. Разумеется, в дальнейшем тяготение ка­питала к огромным экономическим пространствам, а значит, и многостра­новым сообществам, будет нарастать; соответственно, процессы интеграции и стран, и целых сообществ будут происходить под растущим влиянием упо­мянутых центров силы. Одинокие страны малой и средней величины не бу­дут, как прежде, ни привлекательны, ни интеграционно самодостаточны и прочны. Они будут льнуть к крупным странам и сообществам, устраивая там (и через них) свою судьбу.

Вторая аксиома заключается в том, что Украина не должна быть вне этого процесса, она не должна десятилетия выжидать своей еэсовской оче­редности по принципу «туда не пускают, туда не хочу». Это была бы пагуб­ная интеграционная ловушка с катастрофичными последствиями для стра­ны. Тем более, что мир будет еще быстрее меняться, а догоняющая модель внутристранового развития себя давно изжила.

Почему же Украине нельзя рассчитывать на прямое, ничем не ослож­ненное вхождение в ЕС? Ответ на этот вопрос содержится не только в ны­нешней неразвитости экономики Украины, но и в других сложностях, кото­рые связаны с трудным «освоением» Евросоюзом десяти его новых членов. Эти, и некоторые другие причины (нежелание идти на поводу США, — сто­ронника нынешнего расширения ЕС) привели к доминированию в ЕС т. н. евроскепсиса. Стало ясно, что само полноценное (как ранее) подключение новичков к генерирующим инновационным источникам развития стало не­возможным. И дело не только в резком уменьшении финансовых инъекций и некомпенсировании потерь этих стран от вступления (особенно в доходах

из-за взлета цен). Оказалось, что в этом случае не избежать своеобразного раздвоения пространства ЕС на полноценное (для 15 «старожилов») и второ­сортное, во многом подвергаемое инновационной дискриминации.

Для новичков особенно болезненны следующие, уже состоявшиеся реалии:

• всплеск цен на 50—70 %, который не был и не будет компенсирован;

• беспрецедентное для ЕС дискриминационное решение об ограниче­ниях в передвижении граждан 10 новых стран по Европе и в принятии их на работу в странах ядра ЕС. Характерно (что есть хитрость), что дискримина­ционные решения запущены пока по линии стран ядра, но и общеевропей­ские ограничения предполагаются. К настоящему времени Германия, Фран­ция, Австрия, Финляндия, Испания, Бельгия, Нидерланды уже сообщили Еврокомиссии, что их границы на протяжении 3-х лет будут закрыты для въезда трудовых мигрантов с Востока, поскольку по законодательству ЕС они имеют право решать эти вопросы по-своему.

• началась волна не слишком корректного захвата рынков стран-нович­ков. Например, в Чехии — это финансовые решения западных банков (свои на 70 % скуплены Западом), ограничивающие суверенные решения правитель­ства о реализации приоритетов (В. Клаус в итоге заявил о потере Чехией су­веренитета); в Польше — навязывание стране зерна на беспошлинной и суб­сидируемой Западом основе, что заведомо лишает зерновое хозяйство Поль­ши конкурентоспособности и т. д.

Главное же не в этом (ведь вытеснение слабых может оздоровить эконо­мику), а в видимой уже перспективе, во-первых, выделения 10 новых стран (а позднее — Румынии, Болгарии...) в зону-отстойник, где обязательств бу­дет больше, чем прав, а во-вторых, что важно осознать в Украине, в чрезмер­ном затягивании во времени процесса «переваривания» Евросоюзом вновь принятых стран, а значит, — откладывании на необозримую пока перспек­тиву процесса дальнейшего расширения ЕС — если оно (расширение) вооб­ще окажется возможным и целесообразным.

Ситуация с шансом на расширение ЕС в будущем осложняется и всплеском протестных движений в Западной Европе, а также разочарова­нием в жизненности этого проекта со стороны населения стран ядра.

В странах ядра ЕС более 50 % населения враждебно относятся к новым странам, принятым в Союз. Причина этого — не столько сам процесс расши­рения ЕС, сколько обеспокоенность гражданами Западной Европы фактором наплыва «польских сантехников», а также фактом размывания потоками миг­рантов (курдами, турками, арабами, албанцами и др.) западной цивилиза­ционной идентичности. И провал правительственных партий на выборах в Парламент ЕС — есть во многом выражение протеста против расширения Евросоюза. Ясно, что подобные настроения в будущем только усилятся, и это тоже сигнал о маловероятности расширения ЕС в обозримом будущем.

Украина для вступления в ЕС по всем параметрам не годится. И дело не только в том огромном, самом большом на постсоциалистическом прос­транстве экономическом спаде (ВВП на душу населения сравнительно с со­ветским периодом снизилось более чем двукратно). Значение имеет и слабая взаимная интегрированность экономик ЕС и Украины. В экономическом

обороте стран ЕС (исключая 10 новобранцев) Украина, — в отличие от Польши, Венгрии, Чехии и других, — составляет ничтожную долю (во внеш­неэкономическом обороте — 0,4 %, по инвестициям — 0,0007 % и т. д.), — тогда как требуется, чтобы интегрированность вступающей страны перева­ливала за 50 %.

Конечно, приятно смотреться в зеркало, называя себя европейцами. Однако реальные сдвиги будут лишь тогда, когда мы осознаем, что не только по исповедуемым ценностям, но и по фазе развития мы далеко не европей­цы. Украина по ряду важнейших характеристик еще больше Азиопа, чем Россия.

Само сближение с Европой мы понимаем крайне поверхностно, и по этой причине — часто неверно. У нас сложилась практика: «делай как они». И хотя что-то уже сейчас можно делать как европейцы, однако многое, что­бы иметь евроуспех, надо делать иначе, чем они. И именно для того, чтобы поскорее стать европейцами (особенно в экономике) — нам на некоторых экономически важных направлениях надо действовать по-другому, а иногда даже противоположно. В определенных ситуациях (которые надо уметь рас­познавать) это касается таких макрорегуляторов, как валютный курс, про­центная ставка, бюджетный дефицит, инфляция, внутренний и внешний долг и т. д. Ведь тот же бюджетный дефицит, или внутренний долг могут быть сознательно сформированными инструментами достижения успеха, а не следствием популизма, бесхозяйственности, или разворовывания, как у нас бывает. И нам необходимо, чтобы выйти из отсталости, научиться поль­зоваться подобными приемами.

Показательным в этом отношении был анализ данных масштабного проекта, реализованного в 90-х гг. Всемирным банком, и охватившего девя­носто стран. Анализ результатов, сделанный нобелевским лауреатом Дж. Стиглицем, дал доказательства того, что переходные экономики и эко­номики высокоразвитые по-разному реагируют на активное использование таких инструментов, как инфляция, валютный курс, внутренний долг, бюд­жетный дефицит и т. д. Но это — при условии сознательной «настройки» этого макроинструментария на экономический рост. Пока мы научились лишь шарахаться от подобных манипуляций под влиянием стандартов ЕС и МВФ. Стандартов, придуманных для пользы высокоразвитых стран, а не для нашей выгоды, о чем следует помнить.

В переходных экономиках полнее и чаще, чем в экономиках высокораз­витых, стабильность должна сочетаться с маневром. Конечно, в этом случае нужно владеть искусством маневрирования, а не просто шарахаться из сто­роны в сторону. Тут, для прояснения, напрашивается аналогия с разницей в управлении автомобилем на хорошей и плохой дороге. Если в первом случае руль и педаль газа держат стабильно, то на плохой дороге, дороге с колдоби­нами, приходится попеременно нажимать то на газ, то на тормоз, и руль ча­ще крутить.

Так что важно, сверяя себя с Европой, определиться, что нужно уже сейчас перенимать один к одному, а в чем следует именно из-за нашей не­развитости поступать иначе. И конечно же, надо перестать морочить голову народу иждевенческими мифами о нашем пришествии в Европу. Эти сказки

оборачиваются неверием, а значит — потерей мотиваций для подтягивания к Европе. Европа должна выращиваться внутри страны.

Надо стать реалистами и по отношению к России. Наша историческая взаимодополняемость с этой страной особенно важна именно сейчас, когда восстановительная модель себя исчерпывает, когда успех возможен лишь на почве структурно-инновационных сдвигов, и, по сути, впервые за 15 лет нам дается шанс сделать рывок в инновациях с опорой друг на друга. До этого по части инноваций мы были друг другу, за редким исключением, малоинте­ресны. Только сейчас, по итогам исчерпания восстановительного процесса, появляется шанс воспользоваться взаимодополняемостью для раздувания почти потухшего научно-технологического костра.

Важно понять и то, что нужна высокоразвитая наука, фундаментальная и прикладная, а не просто технологии. Минули времена, когда Япония ис­пользовала чужие технологии и преуспевала. И дело не только в том, что на Западе и власть, и корпорации строжайше пресекают утечку технологий, их передачу в иные миры. Главное в другом: в ускоренном, по сути непрерыв­ном конкурентном вытеснении одних технологий другими, более новы­ми, — теми, которые только что «рождены» наукой и дают шанс успеть снять инновационную ренту сполна. Шанс на это дает нам взаимодополняемая с Украиной (именно в этом аспекте) Россия.

Если вести речь о внутренних проблемах, коренящихся в экономике, то на первое место я поставил бы институциональное обустройство.

Сначала отмечу, что решающим фактором конкурентоспособности, за­ложенным в экономике, сейчас все больше выступает регулятивная система институтов. И столь важные для развития высокие технологии как раз и производны от высокоэффективного институционального инструментария, т. е. технологии в этом случае вторичны.

В Украине институты формировались бессистемно; к тому же наше ин­ституциональное пространство испещрено зияющими пустотами. На ны­нешнем этапе, когда исчерпала себя восстановительная (т. е. инерционная) модель, наиболее ощутима неразвитость подсистемы институтов, мотива­ционно нацеленных на долгосрочность.

Вообще Украина в экономике, как и во всем остальном, страна реверс­ная, отсюда проблемы со стратегическим видением.

В экономике мы исповедуем культуру архаичного времени: живем забо­тами от урожая до урожая, от бюджета до бюджета. И это притом, что даже азиаты, традиционно исповедавшие архаику, перешли на сценарную, т. е. модерную культуру Времени.

Конечно, у нас есть долгосрочные проекты и программы; но их не под­пирают, не обслуживают долгосрочные мотивации, они (эти проекты и программы) не подпитываются естественными денежными потоками.

Причина — у нас не создана автоматически действующая, самоподдер- живающаяся система институтов, благодаря которой институциональный подъем денег, обслуживающих долгосрочные проекты, был бы аналогичен подъему внутреннего сока весной в дереве.

Условием гармоничного и мотивированного «подъема» финансов на ру­бежи долгосрочности, т. е. на этапы стратегического будущего, является соз­

дание целого блока обслуживающих друг друга институтов, подпитываемых «длинными» деньгами, сформированными на естественной, а не на искус­ственной (и не на заемной) основе, т. е. на почве механизмов мотивирован­ного самотека. Это, прежде всего, фондовый рынок со своей высокоразви­той инфраструктурой. Но он сам по себе недостаточен. Необходимы упоря­дочивающие и легитимизирующие перемены в собственности, — ее проч­ность, прозрачность и «священность». Далее, необходимы взаимодействую­щие с фондовым рынком и питающие его механизмы функционирования пенсионных, страховых, инвестиционных фондов, в которые гармонично закладываются «длинные» деньги; важно и наращивание потенциала и структурных сдвигов в банковской системе.

Мне скажут — в Украине это делается. Но у нас здесь тележная динами­ка, а нужна динамика мчащегося экспресса. Ведь в успешных странах, в т. ч. азиатских, или в ранее отсталой Финляндии, все это делалось стремительно, в том числе с участием государства; у нас же тут — вялый самотек и прозяба­ние. Видимо, ждем, пока попадем в Европу, и там все поднесут на блюдечке.

Теперь о том, что главным для роста именно в Украине, и именно сей­час, т. е. по итогам «оранжевых» событий, выступают факторы внеэкономи­ческие, т. е. лежащие за пределами экономики. Такая ситуация, по большо­му счету, сложилась и в мире, но в Украине это гипертрофированно и изуро- дованно, что крайне опасно для существования страны, а не только для ее экономического успеха.

Сначала о том, что происходит в мире. Ситуация — парадоксальна. В каждом отдельном случае — победоносны технологии, а значит — и эконо­мические институты. Однако нам надо учитывать, что в нынешней глобаль­ной ситуации конкуренцию через технологии и экономические институты подминает под себя конкуренция ценностей, т. е. не материи, а духа. И гра­ницы, отделяющие страны успешные и неуспешные, возвышающиеся и ухо­дящие с арены, проходят не по национально-государственным рубежам, а линиям разлома, отделяющим друг от друга мировые цивилизации. А это и есть различия в ценностях. И хотя евроатлантические ценности по-прежне­му вершинны и значимы для экономического успеха, тем не менее уже сей­час серьезную конкуренцию им составляют ценности конфуцианства. За ними, а не за евроатлантизмом будущее. Что же касается ислама, где страны, как правило, лишены шансов на экономический успех из-за сдерживающей религиозной «узды», то он по-своему берет реванш у Запада благодаря мощ­нейшей миграционной экспансии и своей агрессивности, далеко выходящей за рамки терроризма, который образует во всем этом лишь верхушку айсбер­га (ведь по Веберу, ислам — это религия воинов).

Конкуренция на ценностной основе означает, что дух и его энергетика, подпитываемая ценностями, все больше господствуют над экономической «материей».

Ценностные механизмы нам надо развивать, а между тем в Украине они существенно ослаблены (дефицит рационализма и консолидации, обострен­ный эгоистичный индивидуализм, гедонизм и бытовизм, неспособность бо­гатеев обуздать в трудную пору стремление к роскоши, реверсная психоло­гия, архаичная, ориентированная на сиюминутность культура времени; де­

ловое предпочтение малых форм, эффект «два украинца — три гетмана» и т. д.).

Обобщенно же можно сказать, что от тоталитаризма и даже авторита­ризма мы отошли, а к либерализму (власть закона и т. д., т. е. второму типу сильных государств, не подошли. Все это блокирует и энергетику духа, и процессы реализации созидательных ценностей, которые, кстати, и у нас проявлялись.

Выход для нас, как и для любой другой страны (кстати, даже все более отстающей от США Германии), состоит в переходе на инновационную вы­сокотехнологичную модель. Но это в одиночку у нас просто не получится, поскольку научно-технологический костер в Украине погас, остаются лишь отдельные «головешки». И с иностранными инвестициями к нам высокие технологии не придут, на нас сбрасывается, в лучшем случае, «сборка», что к высокоразвитости не имеет отношения.

В этой новой ситуации вектор движения в ЕЭП может быть вдвойне привлекателен: из-за выгод взаимодействия с Россией на освобожденном от блокирующих преград огромном пространстве; и вследствие возможности с этой стороны войти в «ОЕЭП — ЕС — Россия».

Перечисляю эти моменты вкратце.

1. Феноменален факт готовности России создать Зону свободной тор­говли без изъятий и исключений. Даже в самых успешных ЗСТ этого, как правило, нет. Так, в ЗСТ НАФТА со стороны США исключений в отноше­нии Мексики более сорока; со стороны Мексики еще больше; главное же в ЗСТ — это эффект кооперирования и масштаба во взаимодействиях, и шан­сы на совместные проекты, за чем гоняется весь высокоразвитый мир.

2. Подключение Украины к процессам создания Россией и ЕС (что там уже намечено) единого научно-технологического пространства. Ведь ЕС ин­тегрируется с Россией прежде всего из-за того, что Россия, при всех потерях допутинских лет, даже сейчас существенно превосходит ЕС по достижениям фундаментальной науки.

3. Взаимодействие с Россией в едином пространстве (а не только в ЗСТ) важно и потому, что она была бы локомотивом не только экономического эффекта, но и рыночно-институциональной продвинутости. Ведь в России несопоставимо в большей мере развит и высокотехнологичный венчурный бизнес (4 млрд долл.) и фондовый рынок; что там есть тенденция (в отличие от нас) к выстраиванию масштабных долгосрочных проектов; наконец, там почти в 3 раза выше средняя зарплата, и не случайно туда (а не к нам оттуда) ежегодно едет более миллиона граждан на заработки. В России, наконец, сформировались мощные ТНК, существенно превосходящие наши. В мире сейчас, часто взамен конкуренции, усиливается консолидация и партнер­ство ранее враждовавших фирм. Не исключено, что через россиян и к нам «придет» эта практика.

Что же касается проблемы потери суверенитета — это необоснованное комплексирование. Уже правилами формирования ЕЭП (разноскоростное движение, «пропускание» через ВР каждого проекта и др.) Украина от неп­риятностей защищена. К тому же Россия сама была инициатором «сброса» других республик, ей это было тогда выгодно, а сейчас — тем более.

Украина нужна России в едином сообществе в качестве сильной, чтоб уравновесить этим симбиозом доминирующую силу ЕС. Кроме того, там (в отличие от нас) осознана важность эффекта масштаба, совместных дально­бойных проектов и, прежде всего, стыковки научных идей и разработок: ведь мы десятилетиями в этом отношении адаптировались друг к другу и на­ша сила — во взаимодополняемости, а не только в конкуренции.

Не менее важным является и благоприятное отношение россиян к ук­раинцам. Согласно опросам Ю. Левады (публикуемым в газете День), около 80 % россиян считают украинцев братьями, а многие даже — одним наро­дом. Конечно, Майдан внес в эти отношения свои коррективы, но они не радикальны.

Подкрепление евровыбора успешным внутренним развитием (а не ли­повой привязкой евростандартов к нашим деформациям и руинам) невоз­можно без замены нынешней инерционной (воспроизводящей рутину) практики моделью инновационной. Скрытая сложность — сложность мак­роэкономического и институционального переустройства, связанного с пе­реходом к инновационной модели, а также, еще в большей степени, нежела­ние отказаться от высоких темпов роста, что с этим связано.

Сразу же оговоримся: потери, связанные со снижением темпов при пе­реходе на инновационную модель, в той или иной степени можно восполнить; причем не только за счет притока инвестиций (на это пока что трудно рас­считывать), но и за счет монетарно-финансового маневра, чем пользовалась в свое время Япония, Южная Корея, США. Определенные возможности в этом отношении заключены в электронных деньгах. Но все это выходит за рамки нашей темы.

Само по себе переструктурирование экономики в инновационном кон­тексте, если на это власти решатся, предполагает решение двух проблем.

Во-первых, проблемы возрождения (при всей важности зарубежных ин­вестиций) национальных генерирующих источников инноваций (реаними­руемых в основном в системе НАНУ).

Во-вторых, проблемы ускоренного формирования вместе с Россией в рамках ЕЭП единого научно-технологического пространства, поскольку Украине в одиночку с этой задачей не справиться.

Значение собственного генерирования инноваций за счет активизации фундаментальных исследований и возрождения НИОКР безальтернативно не только и не столько по причине прихода к нам лишь второсортных техно­логий, обрекающих на инновационное отставание. Главное в другом — в минимизации при переходе от индустриализма к постиндустриализму раз­рыва во времени между появлением научной идеи и ее технологическим воплощением. В таких условиях, — чего в прошлом не было, — технологи­ческое новшество в стране-первооткрывателе не только позволяет занять пустующую нишу, но и дает на старте эффект монопольного присвоения (монопольной ренты, а значит, сверхвысокой добавленной стоимости). Поскольку же инновации в странах, генерирующих новые технологии на высокоразвитой собственной научной базе, следуют одна за другой, то волна повышенной доходности в них практически не угасает. Поэтому успешно конкурировать с постиндустриальными странами могут лишь экономики,

генерирующие высокие технологии на базе своего научно-технологического комплекса, охватывающего все звенья цепи, — от фундаментальных идей, прикладных научных и технологических разработок до опытных образцов и готовых изделий.

Именно эти новые вызовы побуждали в последнее десятилетие и малень­кую Финляндию, и огромный Китай создавать собственные генерирующие источники НТП. Конечно, — был опыт Японии, получившей взрывной эффект от адаптации чужих изобретений. Однако это было в индустриаль­ную эпоху, сейчас все обстоит иначе, и та же Япония — уже мировой лидер в науке и в НИОКР. Без этого все экономические достижения были бы сведе­ны на нет.

Все это, повторимся, в Украине достижимо лишь на почве возрождения той взаимодополняемости с Россией, которая отчасти сохранилась, а отчас­ти может быть реанимирована и/или достроена с учетом новых постиндус­триальных технологических вызовов. Пренебрегать такой возможностью не­допустимо, в том числе и для решения задачи вступления обновленной Украины в ЕС.

И дело не только в том, что Запад не видит смысла в выращивании и поддержке инновационного потенциала у нас (чего стоят отвергнутые авиапроекты), что у него другие интересы по отношению к нам. Запад также инновационно мало совместим с нами. Наша длительная изолированность, при всех негативах, дала эффект уникальности, в том числе по критериям взаимодополняемости и совместимости. И этот эффект до сих пор работает, потому что он зиждется на сохранившемся интеллекте. И мы до сих пор мо­жем быть инновационными только в кооперации с Россией. Ведь даже в ус­ловиях затухания кооперационных связей все самое лучшее (ракеты, само­леты КБ Антонова) содержит более половины компонентов от России.

Наряду с отмеченным пластом интегрирования Украины в ЕЭП, речь может идти о совместных внешнеэкономических (торговых, инвестицион­ных и других) проектах. Это тем более рационально, что страны «Золотого миллиарда» после азиатского кризиса все больше сосредотачиваются в части экспорта и импорта на самих себе, и это расширяет зону «ничейного» прос­транства, которую, — прежде всего за счет средне-технологических, весьма дешевых изделий, — могут освоить Украина и Россия на базе совместных проектов.

В заключение важно отметить, что по ряду фундаментальных причин (рост значимости эффекта масштаба, преимущественный интерес корпора­ций к гигантским рынкам и т. д.) оставаться Украине страной одинокой, на­ходящейся вне мощных интеграционных группировок, опасно и невыгодно. Неслучайно пространство планеты стремительно покрывается региональ­ными объединениями, которые включают многие десятки стран и сотни миллионов населения. И теперь, согласно американским же прогнозам, шанс вырваться вперед имеют не малые «тигры» и «драконы», а такие цен­тры притяжения и силы, как Китай, Индия, Бразилия и Россия.

Вернемся, однако, к проблеме прорыва, но уже с позиций «перехвата» стандартов. Начнем с повторения уже упомянутого ранее тезиса о том, что эффект догоняющего развития уже в 90-х годах исчерпал себя в связи с пе­

реходом высокоразвитых стран от индустриализма к постиндустриализму. Соответственно страна, слепо копирующая стандарты ушедших вперед пос­тиндустриальных экономик, уже по одной этой причине лишается возмож­ности их догнать. Особенно недопустимо копирование отставшей страной (а Украина — страна отставшая) стандартов главной сферы — сферы экономи­ческих регуляторов. Догнать успешные страны отставшая страна может лишь посредством «нестандартного» рывка, т. е. достижения прорывного эффекта. И в основу такого рывка должен быть положен, прежде всего, сравнительно больший, чем у стран состоявшихся, маневр.

Конечно, маневр, особенно макрорегуляторами, таит в себе и риск. Это касается бюджетного дефицита, валютного курса, внутреннего долга, процентной ставки и других индикаторов и рычагов экономического рос­та. Но следует задуматься над тем, что даже высокоразвитые страны, каза­лось бы, менее склонные к нарушающему равновесие маневру, подчас резко ставят вопрос о выходе за пределы установленных, балансирующих экономику стандартов. Происходит это тогда, когда страну, даже успеш­ную, надо «пришпорить». Так, Г. Шредер два года назад настаивал на вы­ходе за рамки 3-процентного бюджетного дефицита, и вовсе не в резуль­тате чрезмерного расточительства, а с целью придания экономике боль­шего динамизма.

Богатейший опыт сознательного выхода за рамки «благополучных» мак­роэкономических показателей имеют со времен Ф. Рузвельта США. Хотя сейчас, в фазе благополучия, страны мирового авангарда закономерно обхо­дятся в основном лишь легкой коррекцией макропоказателей. В отличие от этого нам, — если мы не отказываемся от амбиций скачка и прорыва, — важно в большей мере напирать на хорошо подготовленный и рассчитанный маневр, рационально нарушающий равновесие. Другое дело, что это требует высокого искусства регулирования системы, а также заведомого ресурсного обеспечения. Но это уже другой вопрос. Ведь речь в данном случае идет не о рутинных акциях, а о «высоком пилотаже», который не каждому реформато­ру доступен.

Общий вывод в части перехода к евростандартам состоит в том, что не нужно всему на Западе слепо и бездумно (как у нас принято) следовать. Необходимо, где это возможно, по-иному маневрировать, пытаться перес­какивать через промежуточные ступени, «сжимать» этапы во времени, при­менять нестандартные «ходы» в процессе макроэкономического и институ­ционального регулирования, вести поиск эффекта масштаба и синергии. И то, что нас в ЕС не берут, избавляет нас от сковывающей диктатуры евро­стандартов, позволяет изобретать свои приемы и тем самым ускорять приход лучшего будущего. Важно к тому же усвоить истину, что догоняющее (пов­торяющее чужой опыт) развитие — это, в нынешних новых условиях, вечная гонка по следу со все большим отставанием от того, за кем гонишься. От этой идеи надо отказаться.

Не внушает оптимизма в части опережающего прорыва и наше доволь­ствование в интеграции с Россией лишь зоной свободной торговли. Подоб­ная «скромность» — свидетельство комплекса неуверенности и, следова­тельно, отказа от шансов на прорывной успех.

Конечно, что-то важное для развития можно получить и от еэсовских программ соседства, и, тем более, от зоны свободной торговли, создание ко­торой на базе десятка арабских стран Средиземноморья, а также Украины, Беларуси и Молдавии продекларировано в будущем и Евросоюзом.

Однако мировой опыт свидетельствует о том, что выгоды от участия в зоне свободной торговли, — будь то ЕЭП, или что-то другое, — весьма огра­ничены. Эффект здесь дает в основном разблокирование торговли, а это есть лишь срывание «низковисящих плодов». При этом, как показал, к при­меру, опыт объединения НАФТА, от зоны свободной торговли выигрывают обычно все стороны, однако, по-разному. Вырвавшиеся здесь на простор за­коны рынка неизбежно порождают усиление неэквивалентности в обмене между слабым (в случае с НАФТА — это Мексика) и сильным (США, Кана­да). Далее, в условиях, когда происходит объединение в ЗСТ слабого с силь­ным, действует своеобразный «сепаратор», который гонит «сливки» (ска­жем, высокотехнологичные инвестиции) в сторону сильного, а «сыворотку» (инвестиции под рутину и ширпотреб) в сторону слабого. Поэтому в такой ситуации шансы на выход слабой страны за пределы третьего мира оказы­ваются утерянными.

Подлинный же эффект, открывающий перспективу выхода из состоя­ния третьесортности, дает не поверхностаое, а глубокое интегрирование с одновременным использованием как эффекта синергии, так и эффекта мас­штаба.

В нашем же случае наибольший шанс на успешный рост дало бы науч­но-техническое взаимодействие и единение соответствующих потенциалов двух стран, Украины и России, еще недавно конкурировавших даже со США (не говоря о Европе) своими достижениями.

Стержневыми структурами, главными двигателями научно-технологи­ческого прогресса в таком интеграционном взаимодействии могут выступать только национальные академии наук Украины и России (т. е. НАНУ и РАН).

Могут сказать, что структуры эти существенно ослаблены, и это правда. Но ослабила их не творческая немощь, а многолетаяя финансовая бескор­мица. И подвиг состоял уже в том, что Академия выжила, даже когда не пла­тили зарплату. Ведь доля затрат на науку в украинском ВВП была все годы несопоставимой не только с затратами стран мирового авангарда, но и с Поль­шей, которая, кстати, несмотря на существенное превосходство над Укра­иной в масштабах финансирования науки, в научном отаошении так и не состоялась. Более того, польские ученые и дельцы от науки, получая (в от­личие от нас) от Запада щедрые гранты, стыдливо делятся этими деньгами с нашими учеными, и часто подбирают в НАНУ то, что нашим обществом оказывается невостребованным.

И именно на этом польском феномене, как и на других аналогичных яв­лениях, в обществе, склонном сейчас к радикализму, должно формиро­ваться понимание того, что произвольная «смена лошадей» в науке, т. е. пе­реориентация с НАНУ на другие институции, недопустима. Ведь та же Япо­ния, «бросившая» на развитее науки огромные деньги, первые десятилетия, поскольку все начиналось там «на пустом месте», не могла даже приблизи­тельно научно состояться, т. к. не было в стране предпосылок в виде тради­

ций, научных школ и практики преемственности. Еще один пример из прошлого: достаточно было в СССР, который славился в 20-е и 30-е годы выдающимися биологами, репрессивно прервать на 10—15 лет развитие ге­нетики, и восстановить эту науку при всех более поздних стараниях уже не удалось.

Неоправданным было бы в нынешних условиях и ожидание немедлен­ной коммерческой отдачи от академических институтов научно-технологи­ческого профиля ^,. В НАНУ, в результате многолетнего ущербного финан­сирования (в основном — лишь зарплата), от всех прежних достижений (ма­териалов с заданными свойствами для полета в космос и т. д.) остался в ос­новном только интеллект. Разумеется, для возрождения былой славы — это главное; это же — решающая предпосылка научно-технологического опло­дотворения инновационной модели, если в науку пойдут крупные финансы. Но между даже самыми большими денежными вложениями в науку и полу­чением обществом весомой коммерческой отдачи расстояние, как мини­мум, несколько лет. Напомним, что тот же Интернет, пока он не достиг коммерческой привлекательности, десятки лет выращивался в недрах госу­дарства. Власти должны это знать. Отношение же к этому несовпадению властей зависит от того, на что они нацелены: на получение сиюминутной выгоды, или на инновационную стратегическую перспективу. В последнем случае, при ориентации на перспективу, любые вложения окупятся с лих­вой, поскольку выгоды от наукоемких технологий — это наибольшие выго­ды. К тому же сама страна станет другой, достойной европейской перспек­тивы.

Конечно, сами по себе академические усилия, какими бы не были они успешными, инновационную модель не вытянут. Для этого, кроме соб­ственно развития наукоемких технологий, необходима инновационно ориентированная среда в масштабе всей общественной (а не только эконо­мической) системы. Это — отдельная проблема, ее здесь не раскрыть.

Возвращаясь снова к проблеме возрождения генерирующих источников научно-технологического прогресса, следует предупредить: любая попытка добиться решения этой проблемы за счет разлома НАНУ «добьет» науку в Украине окончательно. В любой другой нише, — будь то университеты или же финансово-промышленные группы, — наша наука окоченеет. Реформы по евроатлантическому образцу, в том числе по американскому, неизбежно сопровождались бы губительным перетряхиванием того хрупкого, что есть, а значит, опять же, «добиванием» науки. К тому же наши вузы к масштабной научно-технологической деятельности (в отличие от университетов США) за редчайшим исключением не адаптированы. И для адаптации потребова­лись бы и их многолетняя ломка, и последующие десятилетия ожидания.

Вместе с тем и НАНУ в нынешнем ее состоянии оставлять нельзя, ей важно достичь взаимодействия с заинтересованными коммерческими струк­турами. Быть может, этот симбиоз должен носить характер государственного

¹Примеры позитива имеются и у нас, но лишь там, где директора побывали во влас­ти и перенаправляли ряд лет на себя финансовые потоки.

контракта-заказа с сильными и тщательно выверенными мотивациями. По­добный симбиоз мог бы на условиях, выгодных для НАНУ, коммерциализи­ровать в разумных пределах и саму недвижимость этой организации. При этом было бы целесообразно средства, полученные от такой коммерциали­зации, сосредотачивать в имеющемся в распоряжении НАНУ Фонде разви­тия фундаментальных исследований и научно-технологических разработок. Подобный подход был бы откликом НАНУ на новые вызовы, идущие и от общества, и от рынка. Естественно, что подобные трансформационные ак­ции должны быть реализованы под присмотром государства. Однако это — при условии отсутствия у власти попыток подмять под себя процессы ком- мерционализации, к чему всякая власть в условиях нашего рынка склонна.

Украина — страна с переходной экономикой и переходным обществом. И это не просто прижившийся штамп, но и дающая о себе знать специфика в виде неустойчивости и незрелости.

К тому же в нашей стране, в отличие от Польши, Венгрии и Чехии, не было селекции кадров. Сама независимость «упала» на страну как бы сверху, а не в итоге многолетней борьбы, которая (и только она) обеспечивает выход на общественную арену тех, кого можно назвать лучшими из лучших.

В Украине отбор «человеческого материала» и его вертикальное восхож­дение происходило чаше всего по принципам клановости, мафиозности и кумовства. И это касалось не только власти, но и всех, в том числе и науч­ных, сфер.

Острейший дефицит кадров высокого класса на сегодняшний момент является одним из основных факторов, тормозящих экономическое разви­тие Украины.