Цивилизационная общность Тропической Африки и ее исторические судьбы в доколониальную эпоху

Рассмотрение стран и народов неарабской Африки, обычно объединяемых не столько географическим, сколь­ко историко-этносоциокультурным понятием «страны и народы Тропической Африки», «Субсахарской Афри­ки», «Транссахарской Африки» как единой цивилиза­ционной общности, представляется вполне правомер­ным.

¹Маке Ж. Цивилизации Африки южнее Сахары. (История, технические навыки, искусства, общества). — М., 1974. — С. 10.

Тропическоафриканская цивилизационная общность сложилась к кон­цу I тыс. н. э. Видимыми проявлениями этого в первую очередь явились ут­верждение на большей части континента мотыжного земледелия, ставшего, благодаря своему оптимальному соответствию природно-климатическим ус­ловиям Африки, наиболее распространенным в ней типом хозяйства, — с точки зрения взаимодействия обществ с природной средой. С точки же зре­ния взаимодействия со средой социоисторической — таким проявлением стала выработка устойчивых принципов и форм взаимодействия между об­ществами в ее пределах.

Важнейшими чертами, свойствами, наиболее полно и ярко кристалли­зованными, сконцентрированными в ее человеке, выступающем, — по сло­вам М.А. Барга, — как синтезирующее начало исторического процесса, — следует признать специфику проявлений и сочетаний таких феноменов, как особость отношений людей с естественной средой и даже шире — макрокос­мом, их «включенность», «встроенность», органичность существования в ней. В представлениях африканца человек и природа взаимопроникают друг в друга, видятся частями единого целого, двумя сторонами одной медали.

Все это позволяет некоторым ученым говорить о «космизме» как основ­ном свойстве личности африканца — особого рода непреходящем ощуще­нии соотнесенности, связи в его сознании людского бытия с бытием Все­ленной ^[145][146]. Африканцу свойственно, в отличие от членов многих, хотя, конеч­но, далеко не всех, архаических обществ^[147], отсутствие представлений о чело­веке как центре Мироздания, «мере всех вещей», «царе природы», ее преоб­разователе (даже демиурга они не всегда представляют себе в человеческом облике). «Экологизм» общинного сознания свойственен членам многих, но не всех ^[148]архаических социумов.

Характерны для африканцев и связанные с их «соприродностью» неот- деленность людей как экономическая, так и социокультурная, ментальная от средств производства — прежде всего земли. Даже лица, отделенные от них с нашей точки зрения, например, старейшины — «хозяева земли», пос­редством магических обрядов и ритуалов, связанных в первую очередь с куль­том предков и особыми правами первопоселенцев, сохраняют сакральную связь с землей. Не случайно в колониальные времена все попытки насадить

в Тропической Африке частную земельную собственность практически всегда завершались неудачей ^[149].

Отличает жителей континента и повышенная степень мифологичности сознания ^[150]в сочетании с образностью, конкретностью мышления. Проявля­лись и проявляются они не только в верованиях, мифологии, фольклоре, музыке, изобразительном искусстве, поведенческих стереотипах, но и во всех прочих сферах жизнедеятельности, естественным образом осущес­твлявшихся в общинной форме, регулируясь прежде всего ритуалом в самом широком понимании этого феномена.

Цивилизационные свойства обществ континента видны и в несомнен­ной специфике протекания в них процессов, связанных со становлением сложной (надобщинной) политической организации и возникновением со­циальной стратификации. В доколониальной Тропической Африке мы ви­дим широкий спектр непервобытных (надлокальных) социально-полити­ческих образований, как несопоставимых по стадиальному уровню с госу­дарством (племена^[151][152], союзы племен — неиерархические типы обществ; вож- дества, сложные вождества — иерархические), так и сопоставимых с ним в его ранних формах (мегаобщины).

При этом в Тропической Африке не было обществ полисного типа ^[153], представляющих собой неиерархический инвариант мегаобщины, соот­ветственно, также сопоставимый по стадиальному уровню с государ­ством. Связано это было, несомненно, во-первых, с отсутствием в Афри­ке неиерархической, не родственно, а территориально организованной соседской общины, а во-вторых, с доминированием на континенте наси­льственного пути объединения общин в надлокальные социально-поли­тические организмы, естественным образом задающие иерархическую структуру вновь образующегося социума в противоположность доброво­льному, основанному на равноправии объединению соседских общин в полисы (синойкизму).

Абсолютное доминирование родственной — большесемейной обшины, столь соответствовавшей мировидению африканцев и тем условиям, в кото­рых им приходилось вести хозяйственную деятельность, слабость террито­риального начала в доколониальных африканских социумах ^[154]привели к то­му, что ранние государства (Конго, Буганда) и мегаобщины явились предель­ным уровнем стадиального развития социально-политических организмов в доколониальной Тропической Африке.

Таким образом, очевидны цивилизационная обусловленность слабости государственного начала в автохтонных обществах континента, раннегосу­дарственного стадиального уровня как предельного для них и, наконец, конкретных форм непервобытных африканских социумов.

В целом общества доколониальной Тропической Африки можно счи­тать «постфигуративными» (по терминологии М. Мид) или «холодными» (по К. Леви-Стросу), то есть для их членов характерны социоцентризм ми- ровидения, циклическое восприятие времени, не существующего вне проис­ходящих в нем и одновременно в пространстве событий, сознательная опора на опыт предшествующих поколений, признание его абсолютной ценнос­тью ^[155], стремление максимально точно и полно воспроизвести его и передать потомкам ^[156], связанная с этим замедленность протекания трансформацион­

ных процессов. Ведь как справедливо пишет Е. Топольский, «из сопоставитель­ного анализа развития различных цивилизаций следует, что динамичный ха­рактер имели лишь те из них, которые опирались на динамичное мышле­ние» \ Кстати, А. Дж. Тойнби только такие культуры и называл «цивилиза­циями» в противоположность африканским «первобытным» обществам ^[157][158].

Если бы африканский континент мог существовать в историческом ва­кууме, не вступая в активное взаимодействие с представителями иных циви­лизаций, в таком комплексе цивилизационных свойств и черт, наверное, не было бы ничего плохого, — оценочный подход при рассмотрении цивилиза­ций вне мирового цивилизационного и — шире — исторического контекста неоправдан. Но трагедией для африканцев стало то, что направление все­мирно-исторического процесса, заключающееся в том числе в постепенном выявлении общемировой макроцивилизаций (при сохранении феномена локальных и региональных цивилизаций), неумолимо приближало час, ког­да и Тропической Африке пришлось стать частью единой ойкумены. Когда он пробил, заочная борьба с другими регионами планеты за право стать если не центром, то хотя бы равноправной частью ойкумены была ею уже безна­дежно проиграна. Исторически сложившиеся цивилизационные особеннос­ти Тропической Африки к этому времени уже препятствовали переходу об­ществ континента на более высокий стадиальный уровень, нежели достиг­нутый многими из них к XII—XV вв ^[159].

Так, неотделенность человека от средств производства, в том числе зем­ли, его «встроенность» в мир природы были среди факторов, способствовав­ших повсеместному сохранению ведущей роли общины и общинных форм землепользования. И в наши дни исследователи в первую очередь отмечают «способность общинных структур сопротивляться любым формам государ­ственного воздействия» ^[160]. Свойственное мифологизированному сознанию циклическое представление о времени, напрямую связанное с «постфигура- тивностью» социума, не создавало у людей психологического стимула, пот­ребности в стадиальном продвижении.

В целом цивилизационную систему Тропической Африки, несомненно, следует считать архаической («доосевой», по К. Ясперсу), преимущественно адаптационной, а не эволюционной по типу развития. Да и особенности са­мой природной среды в Африке южнее Сахары (воздействие пустынь, край­не неравномерная залесенность континента, специфика почв, в большин­стве случаев не позволяющая практиковать плужное земледелие, обилие, — к сожалению, уже в прошлом — крупных хищных животных, климатические условия и т. д.) таковы, что она с трудом поддается быстрой и интенсивной трансформации методами, доступными доиндустриальным обществам, от­ражаясь и на специфике осознания человеком своих взаимоотношений с ней

В истории Тропической Африки отчетливо выделяется ряд эпох: «доев- ропейская» — до последней трети XV в., «европейская» доколониальная — с последней трети XV в. до второй половины XIX в., колониальная — со вто­рой половины XIX в. до 1960 г. («года Африки») и, наконец, постколони­альная. При этом «на примере Африки очень хорошо прослеживается связь, которая во все времена существовала между темпами и интенсивностью контактов центра и периферии и географическим обрамлением их взаимо­действия» ^[161][162], то есть взаимосвязь между основными условиями сложения и одними из главных факторов трансформации цивилизаций.

В «доевропейскую» эпоху внешние контакты Тропическоафриканской цивилизационной системы были в целом немногочисленны и осуществля­лись сравнительно небольшим количеством социумов.

Взаимодействие с Древнеегипетской, Эфиопской, Южно- и Восточно­азиатской цивилизациями значительного воздействия на подавляющее большинство обществ Тропической Африки также не оказало. Контакты же с Мусульманской цивилизацией имели гораздо более серьезные послед­ствия, и в общем не случайно, что стадиальный уровень в «доевропейской» Субсахарской Африке понижался по мере удаления от зоны афро-арабского взаимодействия.

Однако если рассматривать Тропическоафриканскую цивилизационную систему в целом, можно с достаточным основанием утверждать, что до при­хода европейцев история как бы ставила на континенте опыт в чистом виде: в огромном большинстве обществ сугубо внутренние (на уровне стадиально-

го и цивилизационного анализа) закономерности трансформации соци­альных организмов реализовывались самостоятельно, не подвергаясь внеш­нему воздействию. Исключение составляли лишь Восточный и Западный Судан, а также часть восточного побережья континента с такими арабо-аф­риканскими портовыми городами, как Могадишо, Момбаса и Занзибар.

И все же само отсутствие широких контактов с представителями других цивилизаций также сказывалось на судьбах Тропической Африки, в част­ности, на темпах развития и стадиальной, и цивилизационной динамике ее обществ ^[164]. Парадокс Тропической Африки заключается в том, что изолиро­ванность большинства ее социумов от развитых цивилизаций в «доевропей- скую» эпоху тормозило развитие, а когда пришли европейцы, и в межциви- лизационно-межстадиальное взаимодействие постепенно вступил практи­чески весь континент, выяснилось, что для африканцев оно оказалось в об­щем и целом, мягко говоря, малоплодотворным.

Внутрицивилизационные контакты ситуацию принципиально не меня­ли: одной из «слабостей» Тропическоафриканской цивилизационной систе­мы была не очень высокая степень внутренней вариативности, как правило, повышающаяся по мере стадиального продвижения обществ ^[165]. За пределами Суданской зоны не сложилась развитая сеть внутриконтинентальной тор­говли. Достаточно примитивными, хотя и в должной степени эффективны­ми с точки зрения тех утилитарных задач, которым они были призваны слу­жить, являлись средства передачи и особенно — что еще важнее — хранения информации: собственной письменности в полном смысле слова не создал ни один из народов Тропической Африки ^[166].

Совершенно прав О. Агесси, называя «устность» африканских культур их важнейшей «сущностной характеристикой», а Тропическоафриканскую цивилизацию — «цивилизацией устности» ⁴, в то время как «письменность, способствуя передаче идей поколениям, порой весьма отдаленным, то есть по сути поддерживая преемственность цивилизации» ⁵, оказывает большое влияние на ее облик, характер, судьбу. В Тропической Африке же коммемо­

ративную нагрузку несли ритуалы, изобразительное искусство, задававшие иные цивилизационные измерения обществам континента.

В условиях изоляции цивилизационные черты постепенно, по мере дос­тижения все большим числом обществ раннегосударственных и сопостави­мых с ним по уровню сложности социальных структур, приобретали все большую оформленность и завершенность, препятствуя преодолению афри­канскими социумами этого рубежа, блокируя их дальнейшее стадиальное продвижение. К «европейской» доколониальной эпохе Тропическая Африка подошла с вполне устоявшимся комплексом цивилизационных свойств, об­ретших устойчивые формы материализации.

«Встроенность» человека и общества в естественную и культурно-исто­рическую среду, неотделенность африканца от средств производства прояв­лялись, как отмечалось, в том числе в полном отсутствии частной собствен­ности на землю, силе общины, ее устоев и институтов. О.А. Горовой удачно показал, что за этим, в конечном счете, стоит все та же специфика природ­но-климатических условий ^,. Родовой и большесемейной же общине свой­ственен коллективизм, и для Тропической Африки характерен в основных своих чертах коллективистский, не корпоративистско-индивидуалисти­ческий тип личности. Главным богатством всегда считалась обширность родственной сети человека, а основным признаком респектабельности — соблюдение обязанностей члена коллектива. «Социальное» богатство в санк­ционируемой обществом системе ценностей ставилось выше любых мате­риальных сокровищ. Автономизация человеческой личности отнюдь не поощрялась и традиционными верованиями.

Теснейшую связь человека с коллективом (но конечно же не полную за­висимость, поглощенность, чего не бывает даже в самых «примитивных» об­ществах) ^[167][168], связь, гораздо более крепкую, чем даже в цивилизациях Азии ^[169], также можно считать сущностной цивилизационной чертой Тропической Африки. Идеи и принципы коллективизма распространялись также на по­литическую и правовую культуру. Старейшины и даже верховные правители не ощущались как люди, стоящие в стороне от основной массы народа, их власть не была отделена от него. Писанные же впоследствии европейцами законы никогда не воспринимались африканцами, не становились для них выражением непреложных установлений, высшим авторитетом в мирских делах. Во всем этом огромную роль играла актуализированность мифологи­ческих пластов сознания и механизмов их мышления, объяснявших и при­дававших в их собственных глазах законный статус проявлениям цивилиза­ционных свойств и черт континента.

Отмеченные особенности были обусловлены не только цивилизацион- но, но и стадиально: те или иные формы их проявления обнаруживаются у

очень многих народов, находящихся на соответствующих фазах развития. Однако в тех социумах, где в ходе исторического процесса сформировались другие цивилизационные черты, соответствовавшие тем или иным более высоким стадиям, «изживание» особенностей, характерных для стадий бо­лее низких, осуществлялось по меркам исторического времени относи­тельно быстро. В то же время в Тропической Африке после достижения дос­таточно значительным числом обществ стадии политогенеза цивилизацион­ные свойства начали тормозить стадиальное продвижение социумов, и произошло это еще в «доевропейскую» эпоху.

Таким образом, цивилизационные особенности сыграли решающую роль в определении последствий контактов между Тропической Африкой и Западной Европой еще задолго до появления у африканских берегов первых каравелл белых людей. Они в решающей мере способствовали тому, что Африка в своем стадиальном развитии ко втор. пол. XV в. значительно от­ставала от Западной Европы и стала объектом ее экспансии. Первопричины африканских драм и трагедий XV—XX вв., следовательно, нужно искать не в исторической, экономической и прочей конкретике этих столетий, а в глу­бинных цивилизационных процессах, протекавших на континенте много ранее ^[170].

Великие географические открытия явились грандиозным потрясением для всего человечества. Для африканцев же их эпоха означала прежде всего конец в общем и целом изолированного существования. Если во взаимодей­ствие с арабами вступала относительно небольшая часть народов континен­та (в зонах Сахеля, Судана и его восточного побережья), то контакты с евро­пейцами уже в доколониальную эпоху постепенно приняли (прямо или опосредованно прибрежными обществами) широкий характер. А в колони­альный период практически весь континент превратился в зону активного межцивилизационного и межстадиального взаимодействия.

Афро-европейские контакты отличались от афро-арабских и в силу осо­бенностей самой Западноевропейской цивилизации. Ее свойства соответ­ствуют капиталистической системе отношений и в существеннейших мо­ментах совершенно противоположны цивилизационным первоосновам Тро­пической Африки, не имевшей, таким образом, предрасположенности к плодотворному для себя восприятию европейских импульсов. При этом взаимодействие африканцев с европейцами изначально приняло и межци­вилизационный, и межстадиальный характер.

Но неверно было бы полагать, что контакты с европейцами заведомо и изначально были губительны для жителей Черного континента ^[171]. Как свиде­тельствует история, торговые отношения почти всегда приносят пользу обоим контрагентам. Другое дело, что европейцы извлекали из них гораздо больше пользы, чем африканцы в том смысле, что получавшиеся ими афри­

канские товары способствовали дальнейшему стадиальному прогрессу Европы. То же, что переходило из белых рук в черные, или вообще не могло способствовать ему, или же, в силу цивилизационной непредрасположен- ности и стадиальной неподготовленности, воспринималось и заимство­валось в искаженном, извращенном виде, зачастую лишь консервируя ар­хаичные структуры и институты.

История афро-европейских контактов в доколониальные времена под­тверждает вывод, согласно которому «воздействия классовых обществ вос­принимались СПО (синполитейными — первобытными обществами, су­ществующими одновременно с постпервобытными. —Д.Б.), как правило, не системно, а избирательно, дискретно, то есть в конечном счете элементарно. При этом элементы материальной и духовной культуры воспринимались легче, чем социальные институты» ^l, особенно если вести речь не о форме, а о сущностном содержании последних. «Там, где господствовали отношения владения (а не собственности. — Д.Б.), где человек был привязан к общнос­ти, главной целью производства и присвоения прибавочного продукта не могло оказаться превращение этого продукта в некую самостоятельную цен­ность. Богатство там никогда не было самоцелью и всегда — лишь средством упрочить свое социальное положение, то есть воспроизвести или расширить свою социальную роль» ².

Так что, говоря о неэквивалентности обмена между европейцами и аф­риканцами (как и между первыми и, например, американскими индейцами или русскими купцами и сибирскими «князьцами») как об обмане одних другими, мы впадаем в грехи европоцентризма и плоского экономизма, пос­кольку этот обмен был по-своему выгодным для каждой из сторон, и, по крайней мере поначалу, никто не заставлял африканцев обменивать перец или слоновую кость на зеркальца и детские погремушки. Каждый получал то, что ценилось в его обществе: европейцы — богатства материальные, а африканцы — «социальные». В результате обмена «туземец» мог приобрести гораздо больший вес в своем обществе, реально обогатившись, обменяв ме­шок перца на стеклянные бусы, нежели европеец — в своем обществе благо­даря получению этого самого перца.

Очевидна неправота А.А. Столярова, утверждающего, что «восприни­мающая культура заимствует только то, что отвечает ее насущным потреб­ностям» ³. Правильно было бы сказать, что воспринимающая культура спо­собна формально заимствовать почти все, что угодно, но «утилизует» нов­шества в соответствии со своими потребностями, которые эти новшества могут сами отчасти формировать, если разрыв в стадиальном уровне и раз­ница в цивилизационных характеристиках между обществом-донором и об-

¹ Первобытная периферия классовых обществ до начала Великих географических от­крытий (Проблемы исторических контактов). — М., 1978. — С. 258.

² Киселев Г. С. Присвоение человека: о специфике социальной связи на традицион-

Столяров А.А. К выработке методики формального исследования проблемы взаимо­действия и взаимовлияния культур и цивилизаций // Взаимодействие и взаимовлияние цивилизаций и культур на Востоке. Т. I. — М., 1988. — С. 128.

ществом-реципиентом не слишком велика. В то же время, сказанное в пре­дыдущем абзаце вполне согласуется с теорией вхождения инноваций в культуру этноса С.А. Арутюнова ^[172].

В любом случае, процесс первоначального накопления капитала в Африке, конечно же, не начинался, сколько бы и какие бы богатства не пе­реходили от европейцев к африканцам. «Уроки падения государства Кон­го, — писал в середине XX в. ганский поэт, философ и историк Р.И. Дж. Арматтоу, — должны быть предупреждением всем африканцам из­бегать (усвоения) поверхностных проявлений враждебной цивилизации. Чтобы продолжать [автохтонной цивилизации свое существование, враж­дебная] должна быть привита на прочные основания местных институтов и должна выполнять законные желания... народа» ^[173].

Однако, например, в XVI в. не без европейского (португальского) влия­ния некоторые виды раковин, металлические бруски и ряд других предметов превращаются во всеобщий обменный эквивалент. Благодаря европейцам обогатилось новыми темами и сюжетами африканское искусство, большин­ство видов которого именно в «европейскую» доколониальную эпоху, в ее доработорговый период достигло наивысшей степени художественного и технического совершенства. Христианские миссионеры способствовали распространению европейской грамотности среди «верхов» африканских обществ...

Но логика социоисторического, цивилизационного, экономического, политического развития европейских стран подталкивала их к открытию эры широкой работорговли. С ее началом в сер. XVII в. вследствие появлен­ня именно в это время в Вест-Индии и Америке плантаций сахарного трос­тинка и хлопка ^[174]контакты с представителями Западноевропейской цивили­зации постепенно в целом перестали иметь преимущественно положите­льное значение для Тропической Африки.

Несмотря на ведущуюся в мировой науке оживленную дискуссию о ха­рактере и степени воздействия европейской работорговли на общества кон­тинента, в основе которой лежит то обстоятельство, что одни авторы уде­ляют больше вимания ее культурным (в широком смысле слова) аспектам, в то время как другие — социальным, невозможно отрицать, что, сколько бы рабов ни было вывезено (а вопрос этот тоже, как известно, остается спор­ным), потеря миллионов людей оказалась для Африки невосполнимой. При этом дело не только в количестве — в том, что европейцы вывезли больше

невольников, чем арабы: «если на севере и востоке Африки (где действовали арабы. — Д.Б.) она (работорговля. — Д.Б.) прежде всего сводилась к попол­нению гаремов или сералей детьми обоего пола, молодыми женщинами и их оскопленными стражами, то через Атлантику, вне всякого сомнения, выво­зилась лишь рабочая сила...» ^[175][176]

Понизился, в целом, уровень произведений искусства и ремесленных изделий. «Новые направлення торговых путей и объекты торговли привели к упадку городов... таких, как Дженне, Тимбукту, Кано и другие. Лишь отдель­ные города... стали и ныне являются важными административными центра­ми...» ^г Произошло страшное нравственное разложение обществ, которыми «овладела» «лихорадка работорговли» ^[177]. Несмотря на естественную актуали­зацию ее защитных функций, была подорвана внутренняя целостность Тро- пическоафриканской цивилизационной общности как системы связей меж­ду составляющими ее социумами, резко снизилась геополитическая карта континента, расстановка сил на нем. Африканские социумы под воздей­ствием внешнего по отношению к ним фактора в значительной степени ут­ратили способность к саморегуляции, самоконтролю, самовоспроизводству, то есть лишились важнейших системных свойств целостных социальных ор­ганизмов; началась их дезинтеграция.

Африканцы же, попадавшие в Америку, так или иначе возрождали в бо­лее или менее искаженном виде отдельные наиболее устойчивые элементы своей духовной культуры (некоторые верования, музыку, танцы, фольклор), но создание за океаном «филиала» Тропическоафриканской цивилизации, подобного западноевропейским в Южной Африке, Австралии или Новой Зеландии, было невозможно. Прежде всего потому, что африканцы попада­ли туда в качестве бесправного низшего слоя формировавшихся новых об­ществ и не имели никакой возможности заложить в их основу свои цивили­зационные ценности. Даже там, где африканцы играли наиболее заметную роль, они оказались лишь важнейшим компонентом новой, синтезной со­циокультурной общности — Карибской.

Только там, где непервобытные элементы были сильны и ранее, рабо­торговля могла способствовать их действительному упрочению. Усиление же большинства работорговых африканских обществ, особенно таких, как Ардра, Бонни, Попо, Окрики и им подобных, до начала эпохи широкой ра­боторговли остававшихся весьма отсталыми на фоне соседей, оказалось во многом эфемерным. «В них усиливались элементы одностороннего приспо­собления к внешней среде (работорговля, войны, иерархизация правящей верхушки) и падало значение хозяйственных и культурных факторов разви­тия внутренней среды локальных организмов» ^[178]. Недостаточно подкреплен­

ное факторами внутреннего развития, которыми преимущественно и опре­деляется стадиальная динамика социумов, возвышение подобных обществ не могло быть долговечным.

Те отрицательные моменты (отрицательные, естественно, не абсолютно, а относительно стадиальных и цивилизационных характеристик Западной Европы), которые в «доевропейскую» и в начале «европейской» доколони­альной эпох содержались в цивилизационных свойствах Тропической Африки лишь в потенции, проявились во второй половине XVII—XIX вв., оставив континент беззащитным перед натиском работорговцев и тех, кто шел за ними. «Добрый дикарь» в глазах европейцев вновь, как в Средневеко­вье, надолго превратился в ленивого, глупого, но одновременно хитрого и коварного недочеловека. Еще в начале XX в. российский гимназист мог по­черпнуть из учебного пособия по географии информацию следующего со­держания: «По умственным способностям негров надо поставить много ни­же белых и желтых» ^[179]. Во многом на африканском «материале» написал «Опыт о неравенстве человеческих рас» и Ж.А. де Гобино.

В последнее столетие накануне колониальной эпохи афро-европейские контакты представляли собой уже, помимо прочего, и взаимодействие доин- дустриального и индустриального миров. В этот период начала сходить на нет работорговля, но давление на Африку лишь усилилось; расширилось по­литическое и экономическое проникновение европейцев на континент, по­высилась мощность воздействия на его социокультурные первоосновы.

Но индустриализации не происходило, как в силу задач колонизаторов, видевших Африку исключительно аграрно-сырьевым придатком метропо­лий, так и вследствие стадиальной неподготовленности и во многом обусло­вившей ее цивилизационной непредрасположенности к ней африканских обществ, шедших по преимущественно адаптационному пути развития. Подлинная индустриализация же возможна только на эволюционном пути, когда естественная среда преобразуется как бы извне, через ее решительную трансформацию человеком, осознавшим свою самоценность во Вселенной, отделенность от мира природы и поставившим себя над ним. Возможно, се­годня в замбийском «Медном поясе» больше промышленных предприятий, чем в некоторых западных странах, но кто возьмется утверждать, что именно категориями индустриального общества мыслит рядовой замбиец?!

Все же в доколониальную эпоху, несмотря на произведенное во времена работорговли, "по выражению Б. Дэвидсона, «великое искажение» во многих сферах бытия африканцев, имманентное стадиальное развитие их обществ в присущих этой цивилизационой среде направлениях и формах еще не было нарушено ^[180]. Европейское воздействие, не говоря уже об арабском, остава­лось внешним фактором их эволюции. Сохранились прежними по своей су­ти и социокультурные свойства континента, хотя они и подверглись — в большей или меньшей мере — стимулированной европейцами трансформации.

Так, определенные перемены произошли в менталитете африканцев. Не деактуализировав иррациональный пласт, сохранив основные формы его проявления: традиционные верования и, прежде всего — культ предков, ми­фологию, фольклор, ритуалы, сакрализацию носителей власти и т. д., афри­канское архаическое мышление, общественное и индивидуальное созна­ние — они оригинально воспроизвели и охватили новые сферы. В них наш­ли своеобразное отражение и преломление расширение географических го­ризонтов, встреча с представителями иной цивилизации, расы, культуры, стадии развития, знакомство с новыми, монотеистическими религиями — исламом и христианством. Сознание африканцев в мифологизированных формах воспринимало и конкретные новшества, привнесенные в их повсед­невную жизнь арабами и европейцами.

Другие цивилизационные особенности Тропической Африки в доколо­ниальную эпоху также были затронуты арабским и, тем более, европейским влиянием, но в еще меньшей степени. Тропическоафриканская цивилиза­ционная общность так и не перешагнула роковой для поддержания ее автох­тонной идентичности порог трансформации вплоть до колониальных вре­мен, когда начали предприниматься попытки сознательно и зачастую наси­льственно изменить и даже «упразднить» столь «мешавшие» европейцам ее социокультурные особенности.

Таким образом, наступление колониальной эпохи было предрешено за­долго до ее начала — уже в доколониальный период стала очевидной неспо­собность народов Тропической Африки, вследствие действия, в первую оче­редь, цивилизационного фактора, обусловившего различия в стадиальном уровне, выдержать натиск европейцев, чьи притязания все росли, а проник­новение на континент становилось все более глубоким и в прямом, и в пере­носном смыслах. Вступление афро-европейских контактов в новый этап — колониальный — явилось логическим продолжением их на тот момент че­тырехвековой истории ^[181].

В колониальную эпоху в результате европейского воздействия, превра­тившегося уже во внутренний, сущностный фактор эволюции африканских социумов, их имманентное стадиальное развитие было нарушено, переведе­но в новое, «неклассическое» русло. Но и тогда вследствие ряда обстоя­тельств, отличавших Субсахарскую Африку, к примеру, от Австралии или многих регионов Северной и Южной Америки (более высокая плотность населення и информационных связей, более высокие предельный стади­альный уровень и степень внутренней вариативности, проч.), уничтожить имманентные цивилизационные свойства обществ континента не удалось; они трансформировались, но не исчезли ^[182].

То есть, сохранилась собственно Тропическоафриканская цивилиза­ционная общность, несмотря на то, что во многих регионах континента произошли наложение на местный социокультурный субстрат норм Мусуль­манско-Афразийской и Новоевропейской цивилизаций. Несмотря на мно­гочисленные и в общем достаточно серьезные искажения прежней картины, именно благодаря своим цивилизационным свойствам Африка и поныне остается именно Африкой, а не превратилась в «филиал» мира ислама или Западной Европы. Не стала она и чем-то третьим, синтезным, афро-араб- ским или афро-европейским.

И в этом состоит еще один аспект тропическоафриканского парадокса: ведь как раз благодаря во многом тем же самым цивилизационным свой­ствам общества континента, Тропическоафриканская цивилизационная об­щность в целом оказалась обреченной на столетие колониальной зависи­мости и безрадостное существование в сегодняшнем мире.