Возникновение металлургии

Металлургия считается одним из важнейших достижений че­ловечества, вызвавших целый переворот в характере производи­тельных сил и открывших новые возможности для развития хо­зяйства и социальных отношений.

Более ясной представляется линия развития металлургической технологии: вначале обработка самородной меди (на первых по­рах способом холодной ковки, затем с помощью горячей ковки и отжига) и лишь со временем — получение меди из руд и литье, а вслед за ним и производство искусственных сплавов. Разногла­сия здесь касаются временной очередности процессов получения рудной меди и литья. Казалось бы, от горячей ковки легче пе­рейти к плавке и литью чистого металла, и поэтому некоторые

специалисты отдают приоритет именно такой линии развития.

Для добычи рудной меди люди в первую очередь использова­ли более доступные и легче поддающиеся обработке оксидные и карбонатные руды (малахит, азурит) и лишь позже перешли к добыче требующих специальной технологии сульфидных руд. Этот важный с точки зрения развития металлургии рубеж так­же не получил еще более или менее четкой локализации во времени и в пространстве.

Как бы то ни было, древнейшая надежно документированная кузнечная обработка меди производилась в ряде поселков Перед­ней Азии (Чайоню-Тепези, Магзалия, Рамад, Субердэ, Али Кош) с VIII (VII) тыс. до н. э. Уже тогда она была достаточно ши­роко распространена — от Центральной Анатолии до Юго-Запад­ного Ирана и от Юго-Восточной Анатолии до Западной Сирии. Источниками металла служили богатейшие залежи самородной меди, расположенные, в частности, в районе Эргани в Юго-Во­сточной Анатолии. Обработанная холодной ковкой самородная медь не позволяла изготовлять сколько-нибудь крупные изделия, и поэтому среди древнейших медных вещей встречались прежде всего бусины, пронизки, иглы и шилья. Ныне большой популяр­ностью пользуется теория, по которой древнейшая металлургия сохраняла такой характер в Передней Азии вплоть до конца VI— первой половины V (до второй половины V) тыс. до н. э. Однако есть основания предполагать, что за это время опреде­ленные изменения в технологии все же происходили, без чего металлургический «бум» конца VI — первой половины V (вто­рой половины V) тыс.

Начиная с конца VI (середины V) тыс. до и. э. на Ближнем Востоке, а с середины V (с начала IV) тыс. до н. э. в Иране появились крупные литые металлические изделия: долота, на- вершия булав, плоские топоры, кинжалы, серпы. А на протяже­нии второй половины V — первой половины IV (в IV) тыс. до н. э. в этих районах постепенно распространилось искусствен­ное легирование меди никелем (в Киликии) и мышьяком, ина­че говоря, возникло древнейшее бронзолитейное производство. Иранские мастера начали впервые добавлять в бронзу олово (мышьяковисто-оловянистые бронзы) во второй половине V (во второй четверти IV) тыс. до н. э. На протяжении второй полови­ны IV — первой половины III (в III) тыс. до н. э. олово стало спорадически проникать на территорию Передней Азии. Однако до сих пор не ясно, происходит ли оно из каких-либо иранских месторождений или же поступило из еще более отдаленных во­сточных районов. Недавно было установлено, что один из наи­более вероятных его источников располагался в Афганистане ¹³⁷.

К сожалению, мы до сих пор не знаем, когда в Передней Азии и в Иране научились выплавлять медь из руды. Использо­вание малахита наряду с другими минералами для изготовления украшений было известно еще в доземледельческий период (Зави-Чеми—Шанидар). Позже в Чатал-Гуюке малахит употреб­ляли для приготовления зеленой краски. Пока не ясно, для чего предназначались многочисленные куски малахита, обнару­женные в хассунских и халафских поселках Северной Месопота­мии.

Древнейшие металлические изделия, известные в Закавказье? представлены мелкими поделками и датируются концом первой половины V (рубеж V—IV) тыс. до н. э. Почти все они были сделаны из искусственной мышьяковистой бронзы и либо пред­ставляли собой южный импорт, либо были изготовлены на месте под сильным влиянием с юга. Во второй половине IV — первой половине III (в III) тыс. до н. э. в Закавказье уже велась разработка местных рудных месторождений, и мастера широко использовали разнообразные технологические приемы (плавка? литье, ковка, клепка, отжиг и т. д.). Одновременно шел активный обмен информацией с населением Передней Азии, откуда сюда проникали вещи, изготовленные из никелистой меди, а с середи­ны III (конца III) тыс. до н. э.— из мышьяковисто-оловянистых

«плавов. Набор изделий закавказских мастеров отличался боль­шим разнообразием: еще в раннем бронзовом веке они произво­дили топоры нескольких типов, кинжалы, серпы, рыболовные крючки, шилья, булавки и т. д., а во второй половине III — -первой половине II (первой половине II) тыс. до н. э. здесь по­явились одни из древнейших образцов металлической посуды и искусные ювелирные изделия ¹³⁸.

К северу от закавказской куро-аракской культуры в первой половине III (второй половине III) тыс. до н. э. располагалась майкопская культура Северного Кавказа, не имевшая своей мед­норудной базы и получавшая металл из Закавказья. Здесь до­вольно рано сложился своеобразный очаг металлообработки, и местные мастера разработали сложную технологию, в частно­сти для изготовления крупных медных котлов, которые в раннем бронзовом веке никто, кроме них, производить, пожалуй, и не умел ⁱ³⁹.

В Южной Туркмении металлургия возникла во второй полови­не VI — первой половине V (в V) тыс. до н. э. как безусловно привнесенное из Ирана явление. В это время здесь функциони­ровал очаг ранней металлообработки, существовавший за счет иранской руды и тесно связанный с деятельностью иранских ма­стеров. Но со второй половины V (в IV) тыс. до н. э. началась разработка местных рудных запасов. С раннего энеолита в Юж­ной Туркмении были известны литье и кованые медные изделия (проколки, шилья, ножи, наконечники дротиков), постепенно сложилась местная школа их изготовления, что и привело к зна­чительному росту числа металлических вещей во второй полови­не IV — первой половине III (III) тыс. до и. э. В конце эпохи энеолита и в раннем бронзовом веке появились новые приемы литья и были разработаны четкие технологические схемы для создания разных типов изделий, а в середине III (на рубеже III—II) тыс. до н. э. местные мастера научились получать разно­образные сплавы с заданными свойствами ¹⁴⁰.

В Афганистане и Белуджистане древнейшие металлические изделия впервые появились также, видимо, из Ирана, о чем сви­детельствует медная кованая бусина второй половины VI — первой половины V (V) тыс. до н. э., встреченная в Мехргархе. На протяжении последующего тысячелетия здесь сложился мест­ный очаг металлообработки, а во второй половине IV (первой по­ловине III) тыс. до н. э. распространилась оловянистая бронза. Все это создавало предпосылки для расцвета металлургии у соз­дателей хараппской цивилизации. Далее к востоку своеобразный металлургический очаг сложился в Раджастхане, откуда метал­лические изделия поступали как к хараппцам, так и к некоторым ^неолитическим культурам Индии. В частности, отсюда первый

металл попал на плато Декан, где его распространение началось на рубеже III—II (в первой половине II) тыс.

Наряду с Кавказом другим древнейшим очагом металлургии в Европе был Балкано-Карпатский регион, где первые медные вещи (шилья, бусы и т. д.) спорадически встречались в поселках са­мых разных культур еще в первой половине V (второй полови­не V) тыс. до н. э. (Югославия, Болгария, Румыния, Венгрия). Происхождение этих изделий окончательно не выяснено, однако пока что нет никаких оснований считать их импортными. Вме­сте с тем, учитывая более раннее становление металлургии в Передней Азии, и в частности в Анатолии, было бы неверным полностью отрицать вероятность внешнего импульса, повлиявше­го на становление древнеевропейской металлургии. Вопрос этот нуждается в дополнительном изучении, и пока что приходится оставить его открытым ¹⁴².

В Балкано-Карпатской области металлургия возникла во вто­рой половине VI (второй половине V) тыс. до н. э., а ее расцвет приходился на эпоху энеолита второй половины V — первой по­ловины IV (IV) тыс. до н. э., когда здесь существовало несколь­ко различных очагов металлургии и металлообработки. Специ­ально изучавший эту проблему Е. Н. Черных считает правомер­ным выделить особую Балкано-Карпатскую металлургическую провинцию (БКМП), включавшую четыре различные зоны: а) юго-восточную (гумельницкий очаг металлургии и трипольский очаг металлообработки); б) юго-западную (культуру винча- плочник, сэлкуца и южные варианты венгерских культур тиса- полгар и бодрогкерестур); в) трансильвано-среднедунайскую; г) предположительно северокарпатскую. Наиболее древнее и наи­более мощное производство металла в БКМП локализовалось в Болгарии и Югославии, где были изучены древнейшие на терри­тории Европы рудники (Айбунар, Рудна-Глава и др.), снабжав­шие металлом многие окружающие районы, в том числе лежав­шие за границами Балкано-Карпатского ареала. Основными ка­тегориями металлических изделий Балкано-Карпатья являлись топоры-тесла, топоры-молоты, тесла-долоты и шилья, причем особым типологическим разнообразием отличались топоры, сре­ди которых встречались, в частности, втульчатые формы. Бал­канская металлургия характеризовалась необычайной для эпо­хи энеолита мощностью, и, видимо, не случайно 95% встречен­ных здесь изделий относились к категории орудий и оружия и лишь 5% — к украшениям. Большим своеобразием отличалась и техника производства: из всех технических приемов наибольшее распространение получило литье, причем для этого использова­лись не только двустворчатые, но и трех- и даже четырехстворча­тые литейные формы, чего в эпоху энеолита ни в одном другом районе мира не наблюдалось. Изделия изготавливались в основ­ном из «чистой меди», но уже во второй четверти IV ( к концу

IV) тыс. до н. э. спорадически встречались образцы мышьякови­стой и оловянистой бронзы ¹⁴³.

В Венгрии, Румынии, Восточной Словакии и Южной Польше первоначально использовались металлические вещи южного бал­канского происхождения, но многие местные мастера сами кова­ли мелкие изделия из самородной меди. Со временем, видимо, в период позднего энеолита, и здесь сложились свои очаги метал­лообработки, работавшие на импортном металле (культуры ти- саполгар, лендьел). Не исключена возможность и того, что здесь к концу энеолита началась разработка местных рудных место­рождений. На юго-западе СССР в эпоху энеолита располагался связанный с БКМП трипольский очаг металлообработки, который начал функционировать со второй половины V (второй четверти IV) тыс. до н. э. Первоначально трипольцы импортировали с Бал­кан слитки металла, но к середине IV (концу IV) тыс. до н. э. они начали вывозить оттуда руду. Первые изделия были мелки­ми и представляли собой главным образом украшения, сделанные кузнечным способом. В первой половине IV (второй половине IV) тыс. до н. э. на территории Триполья появилось довольно много балканских топоров, и сами трипольцы постепенно начали осваивать технику литья, вначале в открытых, а позже — и в за­крытых литейных формах. В этот период ассортимент изделий значительно расширился ¹⁴⁴.

Через трипольцев балканский металл проникал еще дальше на восток, и в первой половине IV (второй половине IV) тыс. до н. э. в лесостепной зоне сложились два новых очага металло­обработки: среднестоговский и хвалынский, связанные с одно­именными культурами. Таким образом, на востоке балканский металл достиг Среднего Поволжья и, возможно, распространялся еще дальше. А на западе энеолитические карпатские топоры спорадически встречались вплоть до территории Франции. Древ­нейший металл в Италии появился первоначально в ее северных пределах в IV (второй половине IV — первой половине III) тыс. до н. э. вначале в культуре чиоцца, затем в культуре лагоц- ца. Обе они, в особенности первая, были связаны с балканским ареалом, откуда сюда мог попасть первый металл. А с ними в свою очередь активно контактировала культура диана, локали­зовавшаяся в середине IV (в конце IV) тыс. до И. э. на о. Ли- пари, и, возможно, не случайно она была древнейшей культурой Южной Италии, знакомой с металлом.

Все это еще раз подчеркивает необычайную мющность БКМП и свидетельствует о ее огромной роли в сложении древнеевропей­ской металлургии. Тем самым лишается сколько-нибудь серьез­ных оснований широко распространенная одно время концепция, согласно которой металлургия была разнесена по Европе торгов- Цами-эгейцами. Теперь надежно установлено, что древнейшие очаги металлургии в Европе возникли не только задолго до по-

.явления микенской цивилизации, но даже задолго, едва ли не за тысячелетие, до знакомства Эгеиды с металлургией вообще.

Помимо БКМП, другим древним самостоятельным центром сложения металлургии в Европе был Иберийский п-ов. Здесь на прибрежных равнинах Южной Испании, в особенности в Ал- .мерии, начиная с первой половины IV (второй половины IV) тыс. до н. э. люди активно занимались производством изделий из «чи­стой меди». Сырьем для них служила рудная медь, добыча кото­рой велась в специальных горных выработках. Один из таких раннеэнеолитических рудников был недавно изучен в Уэльве в Юго-Западной Испании ¹⁴⁵. На этой основе к началу III (сере­дине III) тыс. до н. э. сформировалась высокоразвитая энеоли- тическая культура лос-милларес, носители которой производили древнейшие в Иберии шилья, плоские топоры, кинжалы и т. д. Они использовали главным образом оксидные руды и выработа­ли искусную технику ковки и литья, однако искусственные спла­вы им еще не были известны. В конце IV — первой четверти III (третьей четверти III) тыс. до н. э. металлургия того же типа наблюдалась и в Португалии.

В середине IV (на рубеже IV—III) тыс. до н. э. многие из, казалось бы, процветающих обществ Юго-Восточной Европы вне­запно пришли в упадок. Что послужило причиной этого? Эро­зия почв, истощенных длительной земледельческой практикой в условиях архаической техники? Обеднение рудных запасов, ос­новательно оскудевших за время интенсивных разработок? Со­циальные потрясения, связанные с борьбой знати за власть или с межобщинными войнами? Внутренний кризис, вызванный рез­ким социальным и имущественным расслоением? Нападение внешних врагов, довершивших действие внутренних сил, неудер­жимо влекущих общество к упадку? По имеющимся данным, все эти причины могли так или иначе сыграть свою зловещую роль в судьбе древнебалканской «протоцивилизации» ¹⁴⁶, которая раз­делила участь многих древнейших протоклассовых и раннеклас­совых обществ, отличавшихся крайней неустойчивостью.

Результатом происшедших в середине IV (на рубеже IV— III) тыс. до н. э. событий было формирование циркумпонтийской металлургической провинции, выделенной Е. Н. Черных. Во вто­рой половине IV — первой половине III (III) тыс. до н. э. в Восточной Европе произошла существенная переориентация этно­культурных связей: если прежде энеолитические культуры снабжались исключительно балканским металлом, то теперь куль* туры раннего бронзового века импортировали металлические из­делия преимущественно с Кавказа от носителей майкопской культуры. Вместе с тем на протяжении раннего бронзового века здесь постепенно начали использовать местные источники метал­ла: кеми-обинские и нижнє днепровские мастера все чаще обра­щались к донбасским запасам меди, а ямно-полтавкинские ремес­

ленники занялись освоением медистых песчаников Южного При­уралья. В то же время обитатели юго-западных пределов нашей страны продолжали импортировать металл из Балкано-Карпат­ского региона, подражая в своих изделиях болгарским и ранне- эгейским образцам (Усатовский и Софиевской очаги металлооб­работки). Аналогичная картина наблюдалась в Верхнем и отчасти Среднем Поволжье, куда древнейшая металлургия северокарпат­ского типа была занесена фатьяновско-балановским населением, входившим* в ареал центральноевропейских культур шнуровой керамики и боевых топоров. Именно эти мастера начали впер­вые добывать медь из местных медистых песчаников.

Во второй половине IV —первой половине III (III) тыс. до н. э. на фоне существенных этнокультурных, технико-эконо­мических и социальных изменений, охвативших значительную часть Центральной, Южной и Западной Европы, неудивительным становится распространение металлургии в новые области. Мы видели, что к середине IV (рубежу IV—III) тыс. до н. э. с ме­таллом уже были знакомы обитатели Балкано-Карпатья вплоть до Словакии и Южной Польши, а также Северной и местами Южной Италии и некоторых районов Южной Испании. Еще со­всем недавно считалось, что по остальной территории Европы ме­таллургическая традиция распространилась благодаря бродячим металлургам и торговцам, связанным с культурой колоколовидных кубков второй четверти III (конца III) тыс. до н. э. Этот взгляд и до сих пор находит место в работах отдельных авторов. Меж­ду тем сейчас он имеет уже чисто историографическое значение,, так как в действительности во многих районах металлургия или. металлообработка возникли до появления здесь кубков.

Так, в австрийских и швейцарских Альпах собственная метал­лургия возникла во второй половине IV (первой половине III) тыс. до н. э. соответственно в культурах мондзее и пфин, а в Южных Альпах —в первой половине III (второй половине III) тыс. до н. э. в культуре ремеделло. Наиболее богатой металлом в Италии была энеолитическая культура ринальдоне, и некоторые специалисты предполагают, что ее мастера использовали уже не альпийскую, а местную центральноапеннинскую руду из зале­жей в Коллине Металлифере. В Южной Франции первые метал­лические изделия появились к концу IV (середине III) тыс. Д° н. э., а во второй четверти III (четвертой четверти III) ТЫС. ДО II. э. здесь синхронно с культурой колоколовидных кубков существовали сугубо местные энеолитические культуры (фонбуи,. ^κ°³и др.), разрабатывавшие горнорудные источники Централь­ного массива¹⁴⁷.

Таким образом, в Южной и Центральной Европе металлургия сложилась задолго до распространения культуры колоколовид­ных кубков или, во всяком случае, ко времени ее появления. Од­нако во многие другие районы металл проникал лишь в виде ред­

ких импортных изделий. Вот почему для этих мест наступление «эпохи кубков» было событием первостепенной важности и озна­чало становление собственной металлургии или металлообработки. Такая картина наблюдалась, например, в Бретани и Северной Франции, в Бельгии, Нидерландах, Великобритании. Правда, по мнению некоторых специалистов, в Ирландии к этому периоду могла сложиться своя металлургическая традиция, однако стро­гих археологических доказательств этого нет. В ряде районов Северной Европы, например в Дании, период кубков ознамено­вался импортом первых редких еще металлических изделий, тог­да как собственные мастера-литейщики появились здесь только со второй четверти II (во второй половине II) тыс. до н. э.

Наконец, для более ранних металлургических центров Юго- Западной Европы распространение культуры колоколовидных кубков означало расширение ассортимента металлических изде­лий, обогащение его новыми типами и переход к новой более со­вершенной технологии, в частности к использованию мышьякови­стых бронз. А в Великобритании в конце III —первой трети II (второй четверти II) тыс. до н. э. началась разработка местных месторождений олова и появились древнейшие изделия (ножи) из настоящей оловянистой бронзы. Но во многих других районах Западной, Центральной и Южной Европы оловянистые бронзы распространились только в позднем бронзовом веке, и только в Карпатах, продолжавших традиции БКМП, они были известны еще во второй половине IV —первой половине III (III) тыс. до н. э., а в Португалии — во второй половине III (первой по­ловине II) тыс. до н. э.

Таким образом, во второй половине IV — первой половине III (III) тыс. до н. э. «металлургическая горячка» охватила почти всю Европу. Это привело к быстрому истощению месторож­дений карбонатных и оксидных руд, залегавших ближе к поверх­ности, и начиная со второй половины III (на протяжении II) тыс. до н. э. в некоторых районах люди начали переходить к до­быче сульфидных руд, располагавшихся гораздо глубже и требо­вавших для своей обработки особой технологии (в Испании, Ав­стрии, Ирландии, на Кавказе и т. д.) ¹⁴⁸.

Почему совершился переход от мышьяковистых к оловяни- стым бронзам? Интересное объяснение этому недавно дал Дж. Чарлз ¹⁴⁹. Во-первых, это было вызвано настоятельной по­требностью в новой технологии металлургии, так как, если при плавке оксидных руд с мышьяком процесс получения бронзы шел нормально, то при замене этих руд на сульфидные мышьяк окис­лялся и утрачивался. Во-вторых, изготовление оловянистых бронз было выгоднее, потому что олово вообще более устойчиво и его расход в ходе технологического процесса оказывается мень­шим, чем расход мышьяка. В-третьих, мышьяк редко встречается в природе, касситерит же часто сопровождает золото, использова­

ние которого со временем все возрастало. В-четвертых, работа с мышьяком была очень вредна для здоровья. Конечно, не все из этих объяснений в равной степени убедительны и пригодны для реконструкции процесса в каждом конкретном районе. И все же было бы неверным оставлять их без внимания, так как в ряде случаев они хорошо увязываются с имеющимся материалом.

Рассмотрим теперь, как шло формирование металлургии в не­которых других районах. Выше уже отмечалось, что древнейший металл мог достигать Южного Приуралья еще в энеолите. Одна­ко первые надежные данные об этом известны пока что только начиная с раннего бронзового века. Далее на восток металлур­гия распространялась вместе с подвижными группами скотовод­ческо-земледельческого населения, родственного ямникам. Одной из таких групп были афанасьевцы, достигшие Минусинской котловины в середине III (на рубеже III—II) тыс. до н. э. Они уже могли добывать рудную медь, но обрабатывали ее исключительно кузнечными способами, и только сменившие их во второй половине III “начале II (первой половине II) тыс. до н. э. окуневцы начали здесь производить первые литые изде­лия и, возможно, использовать искусственные сплавы.

В лесной зоне Западной Сибири древнейшие металлические вещи появились к середине III (рубежу III—II) тыс. до н. э., ио широкое распространение металлургии было связано с самусь- ской и родственными ей культурами первой половины II (сере­дины II) тыс. до и. э. Раньше ее носителей считали охотника­ми, рыболовами и собирателями, однако теперь, когда на их сто­янках найдены кости крупного и мелкого рогатого скота, лоша­дей и собак, а также некоторые косвенные данные о земледелии, их следует включать в ареал культур с производящим хозяйст­вом, подобно всем вышеперечисленным культурам. Теперь встает вопрос и о хозяйстве и образе жизни сейминско-турбинского на­селения, тесно связанного с самусьцами и обитавшего одно вре­мя вдоль кромки леса от Западной Сибири до самых западных рубежей СССР. До недавнего времени их считали охотниками и собирателями, обладавшими некоторыми металлургическими на­выками. Сейчас установлено, что это были развитые металлурги, разводившие лошадей и, возможно, знавшие земледелие ¹⁵⁰.

И все же на территории нашей страны в прошлом действи­тельно обитали группы охотников, рыболовов и собирателей, за­нимавшиеся металлургией, и было бы неверным жестко связывать последнюю только с носителями производящего хозяйства. Так, древнейшими металлургами Восточной Сибири были охотники и рыболовы глазковской культуры Прибайкалья и Забайкалья. Пер­вые металлические вещи они изготовляли из самородной меди с помощью холодной ковки по типу прежних каменных и костя­ных изделий (ножи, кольца, иглы), а начиная со второй четвер­ти II (во второй половине II) тыс. до н. э. они стали плавить

руду и создавать искусственные мышьяковистые и оловянистые сплавы. Меднорудная база была местная — отложения самород­ной меди и медистые песчаники Иркутского района. Среди мест­ных изделий отмечаются безусловные подражания более южным образцам, что свидетельствует о вторичности здешней металлур­гии ¹⁵¹.

Другим аналогичным примером являлись охотники и рыболо­вы Таймыра, которые с конца II тыс. до н. э. сами производили бронзу, а впоследствии и железо. И здесь следует говорить о воз­никновении металлообработки под сильным влиянием с юга, ко­торое достаточно хорошо документировано.

К гораздо более раннему времени, к первой половине IV (второй половине IV) тыс. до н. э., относится освоение плавки металла охотниками и рыболовами Нижнего Прикамья (II Тат- Азибейское поселение), которые также заимствовали его у сосе­дей — носителей самарской культуры.

Наконец, не так давно становление металлургии было просле­жено у охотников-рыболовов Карелии в первой половине III (второй половине III) тыс. до п. э. Первоначально они ковали самородную медь, а затем перешли к ее плавке, как свидетель­ствует медеплавильня поселка Пегрема 1. Генезис этой металлур­гии еще слабо изучен, однако примесь мышьяка в некоторых из­делиях явственно указывает на наличие каких-то внешних им­пульсов ¹⁵².

Во всех вышеупомянутых случаях разития металлургии или металлообработки у охотников и рыболовов исследователи не фиксировали сколько-нибудь существенного влияния этого ново­го рода деятельности на их образ жизни. О значении этого фак­та речь пойдет ниже.

До сих пор малоизученным остается процесс становления бронзолитейного производства в Китае. Древнейшие металличе­ские изделия появились здесь довольно поздно. Это ножи, шилья, долота, кольца, сделанные из «чистой меди» и связанные с энео- литической культурой цицзя конца III — первой трети II (второй четверти II) тыс. до н. э. Настоящая бронза появилась здесь в поселках дворцового типа Эрлитоу и Эрлигань в XVIII—XVII (XVI—XV) вв. до н. э., накануне возникновения раннеклассового- шанского государства. Проблема ее происхождения остается остродискуссионной. Отмечая ее несомненное своеобразие, некото­рые исследователи склонны говорить о местном возникновении древнекитайской металлургии. Другие, указывая на ее как бы внезапное появление в развитом виде и отсутствие предшествую­щих этапов развития, а также на оживленные связи населения р. Хуанхе с северными и западными соседями, предполагают определенную роль заимствования. Это тем более оправданно, что- со второй половины III— начала II (первой половины II) тыс. до н. э. до Китая докатывались степные влияния, благодаря ко­

торым здесь одно за другим появлялись достижения западного региона: козы и овцы, пшеница и ячмень, колесницы с конной упряжкой и т. д.¹⁵³ Как бы то ни было, ясно, что, возникнув относительно поздно, металлургия не могла сыграть большой роли в сложении раннеклассового общества в Китае.

В Южном Китае в Гонконге бронзовый век начался еще поз­же — с XIV (XII) в. до н. э.

Относительно ранний очаг металлургии существовал в Юго- Восточной Азии, внутренние районы которой славятся своими крупнейшими в мире запасами оловянной руды. Представителя­ми древнейшей металлургии были мастера культуры банчиенг в Северо-Восточном Таиланде на плато Корат, по окраинам которо­го располагались богатые месторождения медных и оловянных руд, а также их современники, создатели культуры фунгнгуен на севере Вьетнама.

Вначале люди изготовляли медные, а затем и бронзовые из­делия (топоры, наконечники копий, браслеты и т. д.), используя такие технические приемы, как холодная ковка, отжиг, литье в двусторонние формы. К сожалению, из-за многочисленных более поздних перекопов стратиграфическая картина на многих памят­никах остается не всегда понятной, что сильно затрудняет дати­рование находок. В настоящее время чересчур ранние датировки, полученные вначале для культуры банчиенг, пересмотрены и наиболее обоснованным является предположение о широком рас­пространении бронзо литейного Дела в Юго-Восточной Азии к се­редине II тыс. до н. э.¹⁵⁴

Возможно, столь же рано отдельные металлические изделия начали проникать в островную часть Восточной и Юго-Восточной Азии. Но настоящие энеолитические комплексы появились па Филиппинах лишь к концу I тыс. до н. э.

В Африке медно-бронзовая эпоха была известна лишь в неко­торых северных районах. В Египте к середине V (началу IV) до н. э., в период бадари, появились первые медные вещи — бусы и булавки, известные в некоторых погребениях. В первый доди- настический период, во второй половине V (первой половине IV) тыс. до н. э., медь здесь все еще использовалась в основном Для производства украшений, хотя в это время изредка появля­лись и орудия труда: рыболовные крючки, гарпуны, долота. Но в Целом крупные орудия и оружие широко распространились в Египте только на протяжении второго додииастического периода. Это топоры, кинжалы, тесла. Одновременно первые медные вещи, завезенные из Египта, стали встречаться в Нубии в могильниках так называемой нубийской группы А.

Другим районом очень раннего появления медных изделий на Африканском континенте было Марокко. Еще во второй полови­не IV —первой половине III (в III) тыс. до н. э. местные оби­татели вели оживленный обмен с энеолитическим населением

3*

Испании, поставляя ему скорлупу страусовых яиц, слоновую кость и другие экзотические предметы роскоши и получая вза­мен глиняную посуду, медь и т. д. Этот обмен начался до появ­ления на испанской земле культуры колоколовидных кубков, в период которой установившиеся ранее связи стали еще более интенсивными. Предполагается, что в бронзовом веке под вли­янием европейских импульсов в Западном Магрибе могла сложиться своя маталлургия или по крайней мере металлообра­ботка.

И уже бесспорно собственная металлургия, основанпая на раз­работках залежей самородной меди, развилась в Западной Маври­тании (Акжужт) и Центральном Нигере (район Агадеса) к на­чалу I тыс. до н. э. Медь здесь обрабатывали холодной или горячей ковкой, а также делали отливки в одностороиних^ литей­ных формах, но плавки руд еще не знали¹⁵⁵.

Но на основной части территории Африки становление века металлов было связано не с медыо или бронзой, а с железом. Проблема происхождения железоделательного производства на­чала просняться лишь в самые последние годы. Несмотря на то что люди были знакомы с железной рудой едва ли не с палео­лита, часто используя охру для самых разнообразных целей, ме­таллические свойства железа долгое время оставались для них не­известными, а процессом получения его из руд первоначально сумели овладеть лишь немногие. Из всех теорий, пытавшихся объ­яснить открытие этого процесса, в настоящее время наиболее убе­дительной представляется та, согласно которой древнейшее руд­ное железо могло быть получено как вторичный продукт слож­ной металлургической технологии, связанной с использованием железной руды в медеплавильном производстве в качестве флюса. Теперь это доказано и экспериментально, и этнографически (в Иране и Африке), и археологически (в Тимне) ¹⁵⁶. Вместе с тем в течение длительного времени наладить специальное произ­водство железа, видимо, не удавалось, и случайно полученное в медеплавильнях железо могло считаться «даром богов». Во вся­ком случае, первоначально железо представляло огромную ред­кость и еще в начале II тыс. ДО II. э. ценилось в Передней Азии в сорок раз дороже серебра.

Древнейшие железные вещи, восходящие к концу VI — пер­вой половине V (второй половине V) тыс. до н. э. в Иране и к первой половине IV (второй половине IV) тыс. до н. э. в Егип­те, как правило, изготавливались из метеоритного железа. И лишь небольшое изделие первой половины VI (рубежа VI—V) тыс. до н. э., встреченное в Самарре (Ирак), было выковано из руд­ного железа. Изделия из метеоритного железа были известны афанасьевцам Южной Сибири, носителям культуры хоупвелл в восточных районах США, древним эскимосам и индейцам северо- западного побережья Северной Америки, в чжоуском Китае; поч-

ти повсюду (за исключением эскимосов) они использовались исключительно в престижно-социальной сфере культуры.

Самое раннее железоделательное производство возникло где- то в Анатолии, по-видимому, в ее северных районах на протяже­нии второй половины 1V — первой половины III (в III) тыс. до н. э. Но и в течение следующего тысячелетия хеттские мастера снабжали соседние территории Передней Азии только предметами роскоши, предназначенными для знати. В частности, еще в ран­нем бронзовом веке здесь начали входить в моду биметаллические предметы (железные кинжалы с медными или золотыми рукоят­ками и т. д.) явно неутилптарного назначения. Аналогичное явле­ние наблюдалось в южных районах Европейской части СССР (Куйбышевская обл., Калмыкия) в III —начале II (второй по­ловине III—II) тыс. до н. э.

Переход к массовому производству железа в западной части Старого Света впервые совершился в конце II тыс. до н. э. в Восточном Средиземноморье, где был открыт процесс науглеро­живания железа, что сделало его значительно тверже. Лишь с этого времени железо смогло составить серьезную конкуренцию меди и бронзе в качестве материала для производства самых раз­нообразных, прежде всего хозяйственных изделий. А происходив­шие в этот период серьезные этнокультурные и социальные изме­нения в странах Древнего мира создали почву для распростране­ния железоделательного производства от Европы до Индии.

Максимальные температуры (1300—1400°), возможные в ус­ловиях медеплавильного дела, были недостаточными для плавки железа, оно в результате сыродутного процесса лишь обретало губчатую структуру. Продуктом такой плавки были так называе­мые крицы, получаемые с помощью восстановления железа угле­родом при температуре более 1200°. Дальнейшая кузнечная обра­ботка этих криц велась при температуре более 800° ⁱ⁵⁷.

В Юго-Восточной Азии изделия из кричного железа появились впервые в середине I тыс. до н. э. Первоначально это были престижные биметаллические вещи, изготовленные из бронзовых и железных частей. Но во второй половине I тыс. до н. э. же­лезо здесь стали использовать и для производства орудий труда (топоры, ножи).

В Восточной Азии сложение железоделательного производства шло особым путем. На рубеже II—I тыс. до н. э. в Китае также были известны престижные биметаллические предметы роскоши, но для их создания использовалось не рудное, а исключительно метеоритное железо. Настоящее железоделательное производство возникло здесь лишь во второй половине I тыс. до н. э., но в от­личие от европейско-переднеазиатского и юго-восточноазиатского очагов в Китае в это время научились получать гораздо более высокие температуры, при которых железо можно было не только выплавлять из руд, но и отливать в формах. Так возник чугун.

Наконец, третий своеобразный технологический прием был разработан в Африке, где первичным продуктом плавки были не крица и не чугун, а высокоуглеродистая сталь. С ее производст­вом были связаны еще два, как считают, чисто африканских изобретения: высокий цилиндрический горн и предварительный подогрев поступающего в него воздуха. Исходя из этого, а также указывая на большое разнообразие распространенных в Африке железоплавильных печей и названий для железа, отдельные авто­ры одно время отстаивали идею самостоятельного открытия желе­за в Африке. Однако сейчас, под давлением новой археологиче­ской информации, некоторые из них предлагают, видимо, более соответствующую действительности гипотезу, согласно которой становление африканской черной металлургии было связано с внешними импульсами, но в дальнейшем она могла развиваться вполне самостоятельным путем ¹⁵⁸.

Впервые широкое распространение на территории Африки же­лезо получило в Египте в VII—VI вв. до н. э., что было следст­вием глубоких социально-экономических и технологических изме­нений, происходивших в это время во всех странах Восточного Средиземноморья. Нет сомнений в том, что именно египетский пример послужил толчком для массового железоделательного про­изводства в Мероэ в середине I тыс. до н. э.

По одной из высказывавшихся гипотез, именно отсюда метал­лургическая традиция распространилась южнее, в район оз. Вик­тория, в V—IV вв. до н. э. Вопрос этот сложен, так как, с од­ной стороны, сейчас из области Межозерья имеется ряд более ранних радиоуглеродных датировок, а с другой, переход к черной металлургии в Кении и Танзании совершился в целом лишь к на­чалу нашей эры. Сложение металлургической традиции в Эфио­пии также одно время связывалось с импульсами из Мероэ. Но теперь как будто бы есть данные, говорящие о ее появлении здесь из Южной Аравии.

Что же касается Западной Африки, то после открытия куль­туры нок ю уже сформировавшимся к середине I тыс. до н. э. железоделательным производством возникновение здесь метал­лургии многие авторы начали связывать с воздействием финикий­ской культуры, которое достигало Южной Сахары и примыкаю­щих к ней районов саванны через подвижных гарамантов. Меха­низм этого процесса остается малоизученным, но его результаты достаточно очевидны: многочисленные горны в поселке Таруга на плато Джос функционировали уже в V в. до н. э. В последних ве­ках I тыс. до и. э. аналогичное производство широко распростра­нилось в долине Нигера от Западной Нигерии до Центрального Мали. Южнее в лесной зоне железо появилось в течение I тыс. н. э., а в поясе саванны в Южном Заире обработка меди и желе­за началась одновременно к середине I тыс. н. э.¹⁵⁹ Существен­но, что железоделательное производство возникло и расиростра-

нилось много позднее распада общебантуской этнолингвистиче­ской общности.

Наряду с железом во многих районах Тропической Африки циркулировали изделия из меди, а кое-где и из бронзы. При этом в южной части Африки, в Великой саванне бассейна р. Кон­го, где находились богатейшие в мире залежи меди, меднорудное производство возникло ненамного позже, чем черная металлур­гия. Отдельные авторы даже считают, что медь здесь могла быть открыта самостоятельно в период раннего железного века. Если железо использовалось в этот период в Африке для изготовления орудий труда и оружия (наконечники стрел и копий, клинья, до­лота, тесла, мотыги и т. д.), то медь применялась главным обра­зом для производства украшений, позже слитков, служивших эк­вивалентами обмена и показателями богатства. Наиболее ранние медные украшения такого рода были известны в Зимбабве и Зам­бии еще до 500 г. н. э., в Катанге слитки были обнаружены в мо­гилах VIII—IX вв. н. э., а в Гане и северо-восточной Нигерии древнейшие медные вещи появились в IX—X вв. н. э.

Сложение металлургической традиции в Америке также про­исходило весьма своеобразно. Один из древнейших очагов ме­таллургии располагался в Аидах, где первым известным метал­лом было золото. Интересно, что, подобно Передней Азии, метал­лообработка возникла в Центральных Андах без какой-либо видимой связи с керамическим производством. Найденные в Муйо Муко (Перу) каменные молоты и наковальни, предназначенные для обработки золота, датируются 2140—2120 (1800) гг. до н. э., т. е. относятся к тому времени, когда гончарство здесь только за­рождалось. Местные мастера изготавливали из золота искусные украшения, используя разнообразные технические приемы (ковка, чеканка, спайка, сварка, кручение проволоки и пр.). А во вто­рой половине I тыс. до н. э. здесь появились биметаллические вещи из золота и серебра. Широкое распространение золота в Перу наблюдалось в связи с культурным влиянием Чавина в 900—420 (800—400) гг. до н. э., которое сейчас связывают с диф­фузией определенной культовой практики. Однако вне зависимо­сти от этого процесса оригинальные модели развития металлур­гии наблюдались в ряде других районов. В центральных горах в Перу с XIV—XIII (XII—XI) вв. до н. э. велась разработка медных руд и выплавка из них меди, на побережье Перу и в Бо­ливии в конце II (начале I) тыс. до н. э. сложился местный очаг металлообработки, работавший, возможно, на рудах, достав­ляемых с гор караванами лам. В этот же период на центрально­перуанском побережье впервые научились получать знаменитый сплав меди и серебра (тумбага), высоко ценимый впоследствии населением древнеамериканских цивилизаций. Первоначально медь обрабатывали кузнечными способами, но со временем в Юж­ной Америке возникла техника литья ¹⁶⁰.

В Мезоамерике металлургические центры вначале в южных, а затем и в северных районах начали возникать на протяжении I тыс. н. э. под явным южным влиянием. Повсюду импортные юж­ные металлические изделия предшествовали сложению местной металлургии. В Панаму и Коста-Рику первый металл начал по­ступать из Южной Америки во второй четверти I тыс. н. э., а уже через них к середине I тыс. н. э. с металлом познакомились и майя. Собственная металлургия возникла у последних в VII— IX вв. н. э., когда их древнейшая государственность начала при­ходить в упадок¹⁶¹.

На юго-западе США медь появилась впервые в комплексах культуры хохокам, поддерживавшей тесные контакты с мезоаме- риканскими цивилизациями. Древнейшие медные изделия были здесь представлены ритуальными медными колокольчиками ру­бежа I—II тыс. н. э. В первой половине II тыс. н. э. здесь, ви­димо, сложилось свое, хотя и маломощное, меднорудное произ­водство, о чем говорит находка в долине Саладо горна доколони­ального времени.

В северных и восточных районах Северной Америки ранняя история металлургии складывалась совершенно по-иному. Здесь безусловно самостоятельная разработка залежей самородной меди была начата местными охотниками, рыболовами и собирателями вначале в районе Великих озер, а затем в Северной Канаде в до­лине р. Коппермайн и на далеком западе у р. Медной. Древней­шие медные изделия появились в районе Великих озер еще в се­редине IV (на рубеже IV—III) тыс. до н. э., но расцвет произ­водства их приходится на вторую половину III—II (II) тыс. до н. э. Они были сделаны преимущественно способом холодной, а иногда и горячей ковки по типу более ранних каменных и ко­стяных изделий. Вначале это были мелкие вещи (иглы, шилья), но затем люди научились выковывать более крупные и разнооб­разные вещи: ножи, наконечники копий, топоры, тесла, гарпуны, рыболовные крючки и др. Гораздо реже встречались украше­ния-браслеты и бусы. Во второй половине III—II (II) тыс. до и. э. центр этого производства располагался в шт. Висконсин и Мичиган. В районе оз. Верхнее изучены многочисленные карье­ры, снабжавшие мастеров сырьем.

В I тыс. до н. э. в связи с развитием на Среднем Западе США стратифицированных обществ, представленных вначале культурой адена VIII—IV (VII—IV) вв. до н. э., а затем хоуп- велл II в. до н. э.—II в. н. э., потребность в меди возросла и ее добыча и обработка в районе Великих озер интенсифициро­валась. При этом на юг поставлялись главным образом предметы роскоши — украшения, высоко ценившиеся знатью (браслеты, кольца и т. д., а позже — медные пластины с искусными изобра­жениями птиц и животных). В курганах культуры хоупвелл встречалась медь с оз. Верхнее, серебро с оз. Онтарио, а также

метеоритное железо ¹⁶². Медь, происходившая из района Великих озер, достигала и юго-восточных областей США, но там в первой половине I тыс. н. э. начали разрабатывать и местные месторожде­ния самородной меди.

Начиная со второй половины III (с II) тыс. до н. э. в север­ных районах Канады расселились далекие предки современных эскимосов, которые начали разрабатывать богатые местные место­рождения самородной меди, в частности, у р. Коппермайн. А в I тыс. до н. э. медь появилась на северо-западе, в районе р. Мед­ной. Повсюду техника обработки меди отличалась определенным единообразием. Из нее изготавливали главным образом орудия производства и оружие при помощи холодной, а кое-где и горя­чей ковки и отжига. Местами, например у тлинкитов, встречался прием шлифования медных орудий, подобно каменным ¹⁶³.

Помимо меди, древние эскимосы еще в I тыс. н. э. начали использовать железо. Вначале оно появилось в их западном ареа­ле, где носители берингоморской культуры, получавшие его из Приморья, изготовляли из него гравировальные резцы и иногда ножи. Позже восточные и центральные эскимосы научились выде­лывать наконечники и ножи из метеоритного и «теллурического» (самородного) железа, а с XI в. н. э. они стали получать кричное железо от норманнов ¹⁶⁴. Развитие металлообработки привело к широкому обмену железа на медь, установившемуся между Бе- рингоморьем и долиной р. Медной и между Гренландией и райо­ном р. Коппермайн.

Многим эскимосским и атапаскским группам медные и желез­ные орудия служили прежде всего для хозяйственной деятельно­сти, но в некоторых эскимосских обществах и у народов северо- западного побережья Северной Америки, где уже начался про­цесс социальной дифференциации, они имели другой смысл, будучи предметами роскоши и показателями богатства. Хотя по своему типу многие из этих металлических изделий принадлежа­ли к категориям орудий труда, они были практически недоступ­ны простым общинникам и по своей функции относились прежде всего к престижно-социальной сфере культуры. Как правило, эти вещи принадлежали вождям и членам их семей, причем не только в недавнем прошлом, но и 2500—2000 лет назад ⁱ⁶⁵.

Рассмотренные материалы заставляют отказаться от сколько- нибудь прямолинейных заключений о роли возникновения ме­таллургии или металлообработки в разных регионах мира. В со­ветской литературе по этому вопросу имеются расхождения. Так, по В. М. Массону, уже в энеолите появление первого металла имело большой хозяйственный эффект, так как: а) металлические орудия обладали большей производительностью; б) появилась возможность создавать новые виды орудий с новыми качествами; в) наступил конец чрезмерной дифференциации типов орудий, ибо медные инструменты обладали определенной универсаль-

ностыо; г) открытие меди привело к массовому производству ¹⁶⁶. Иной точки зрения придерживается С. С. Березанская, по мне­нию которой ранний металл «практически ничего не давал для развития экономики» ¹⁶⁷. Более тонкий и, по-видимому, наи­более соответствующий действительности подход предлагает Н. Я. Мерперт, по мнению которого, распространяясь в общест­вах с разными хозяйственными системами (присваивающими пли производящими), металл в определенных случаях способствовал культурной трансформации, но «последняя отнюдь не являлась общей закономерностью и вызывалась далеко не только появле­нием металла» ¹⁶⁸.

Таким образом, решение поставленного вопроса, по-видимому, невозможно без учета конкретной картины развития и локальной специфики. Было время, когда считали, что медные и даже отча­сти бронзовые орудия не могли вытеснить из производства ка­менную технику ввиду своих низких рабочих качеств. Экспери­ментальные археологические исследования и этнографические данные из разных районов мира внесли в это представление су­щественные коррективы. Оказалось, что эффективность каменных и медных орудий при работе с разными материалами существен­но отличалась. Так, рубка дерева медным топором осуществля­лась в три раза быстрее, чем каменным, а в строгании дерева медные ножи превосходили каменные в шесть-семь раз. Зато при долблении лодки и при обработке кости и рога камень мало чем уступал меди ¹⁶⁹. Даже стальные топоры в отдельных случаях не могли конкурировать с традиционными каменными теслами, что отчетливо видно на примере рубки саговых пальм на Новой Гвинее.

Иногда считают, что появление более эффективной техники в первобытном обществе непременно должно было вести к нара­щиванию производства и к ускоренному техническому и социаль­ному развитию. Однако факты показывают, что ее проникновение в разную культурную среду имело далеко не однозначные послед­ствия. Сравним результаты заимствования стальных топоров гор­ными папуасами Новой Гвинеи и калауна о-вов Гудинаф. В обоих случаях новая техника позволяла в три—четыре раза сократить время на расчистку огородов и устройство изгородей. Но если калауна в этих условиях посвятили выигранное время закладке новых огородов и повышению объема урожая, то папуасы-горцы усилили нехозяйственные виды занятий (война, церемонии, хож­дение в гости) ¹⁷⁰. Это могло произойти потому, что, как заме­чает М. Янг, у калауна главным предметом обмена была расти­тельная пища, тогда как в горах Новой Гвинеи в этом качестве выступали прежде всего свиньи и связки раковин. Но, возможно, на это повлиял и более высокий уровень развития системы ли­дерства у калауна по сравнению с горными папуасами. Как бы то ни было, в обоих случаях размах церемониально-престижных

ритуалов увеличился, а роль лидеров и их обособленность от остальных общинников возросла.

Рассуждая о возросшей эффективности металлических орудий, мы часто упускаем из виду тот факт, что эта эффективность мог­ла реализоваться лишь при условии их массового производства. Однако было ли это производство в энеолите и бронзовом веке массовым? Специальные расчеты показывают, что даже в Древ­нем Египте добыча меди не превышала 7 т в год и египтяне должны были ввозить медь из соседних стран. В Центральной Европе в одном из наиболее мощных центров добычи руды про­изводство меди поначалу не превышало 16,5 т в год, а в таком крупном производственном центре, как Восточный Казахстан, оно едва достигало нескольких тонн. В микенскую эпоху в Пилосе, важном торгово-ремесленном центре, 400 бронзолитейщиков, судя по письменным документам, нуждались лишь в 1 т бронзы в год. По расчетам В. С. Бочкарева, крупнейший металлообрабатываю­щий очаг в Нижнем Поднепровье в позднем бронзовом веке не отличался сколько-нибудь большой мощностью. Красномаяцкая мастерская могла дать всего 330 изделий, а Завадовская — 240. И это —для всего Северного Причерноморья конца II —начала I тыс. до н. э.¹⁷¹

Названного количества меди и бронзы было явно недостаточ­но для того, чтобы снабдить орудиями всех общинников. Вот по­чему, а отнюдь не из-за своих якобы низких производственных качеств, медь и бронза долгое время сосуществовали с каменной техникой. На протяжении энеолита и значительной части бронзо­вого века металл функционировал главным образом в социально­престижной сфере и был доступен лишь немногим. И именно по­этому категории ранних металлических изделий в развитых стра­тифицированных обществах ограничивались разнообразными украшениями и видами оружия, а орудий труда среди них было мало (в основном только тесла, долота, топоры). Впрочем, и пос­ледние, видимо, нередко относились к «орудиям труда» лишь по форме. Так, одни из наиболее распространенных в балканском энеолите «орудий» — топоры типа Видра — имитировали ритуаль­ные проушные каменные топоры с золотыми рукоятками и сами использовались безусловно в той же церемониальной функции. Аналогичным образом к середине III (концу III) тыс. до н. э. медные кинжалы начали использовать в ритуале вместо преж­них каменных, а медные браслеты и кольца — вместо раковинных. В Северной Европе, которая импортировала металл с юга, в позд­нем бронзовом веке из него изготавливали такие церемониаль­ные вещи, как крупные бронзовые топоры, наполненные внутри глиной для экономии металла, а также большие бронзовые щиты, совершенно бесполезные в бою. Здесь металлические вещи порой специально создавались в качестве погребального инвентаря и для захоронения в особых ритуальных кладах ¹⁷².

Даже в древнейших раннеклассовых обществах металл не­редко служил интересам знати и функционировал в престижно­социальной сфере. Так, в Шумере в раннединастическую эпоху медь являлась большой редкостью и стоила дорого. У ремеслен­ников и высших чиновников ее было мало, а у простых общин­ников вообще почти не было. Медные земледельческие орудия по­явились не ранее аккадского периода. В Китае в шанскую эпоху металлурги обслуживали исключительно знать, а простым кресть­янам бронза была недоступна. В древних цивилизациях Америки металл, как правило, служил для изготовления изделий очень вы­сокой престижной ценности, хотя здесь встречались кузнецы, об­рабатывающие медь и бронзу и для простых общинников ¹⁷³.

Конечно, во всех отмеченных примерах речь шла о территори­ях, где или своего металла было мало, или переход к металлур­гии произошел довольно поздно. Однако так как дело в этих слу­чаях касается древнейших первичных государств, то это уже само по себе говорит о том, что металл здесь не мог играть сколько- нибудь существенной роли в хозяйстве в период их формирова­ния. Даже в Европе, где объем металлургического производства на протяжении эпохи бронзы неуклонно нарастал, массовое изго­товление сельскохозяйственного инвентаря из бронзы началось только к концу бронзового века. Так как изрядно обедневшие к этому времени рудные запасы были уже истощены, это привело к серьезному кризису, выйти из которого помогла распространив­шаяся к этому времени новая технология — производство железа.

Таким образом, на протяжении эпохи раннего металла знать в большой мере монополизировала использование металла. Одна­ко это вовсе не означает, что металлические орудия были пол­ностью изъяты из сферы производства. Как будет показано ниже, становление ремесла во многом было связано с обслуживанием и занятиями знати, представители которой, уделяя все меньше вни­мания земледелию, нередко не считали для себя зазорным зани­маться производством разнообразных предметов материальной культуры. А иногда ремесло считалось даже привилегией отдель­ных знатных семейств. Вот почему наш вывод вовсе не проти­воречит положению о том, что распространение металлических орудий могло привести к дальнейшему совершенствованию обра­ботки дерева, кости, развитию художественных промыслов и т. д. И, видимо, не случайно в отличие от сельскохозяйственной техни­ки орудия для этих родов занятий начали появляться довольно рано.

Таким образом, в социально дифференцированных обществах, причем не только с производящим, но и с присваивающим хозяй­ством, металл, как правило, находился под контролем знати. На­пример, у атапасков атна все мужчины-общинники участвовали в добыче самородной меди, но поступала она целиком в распоря­жение вождей, которые и обладали основной массой встречав­

шихся здесь медных наконечников стрел, копий и ножей. Зато у охотников, рыболовов и собирателей, не охваченных еще интен­сивным процессом классообразования, легко доступные богатые залежи самородной меди могли использоваться всеми без исключе­ния общинниками для производства необходимого хозяйственного инвентаря, и наличие медных орудий не влияло здесь на харак­тер взаимоотношений между людьми. Видимо, именно такая кар­тина и встречалась в древности на Американском Севере, в Ка­релии и ряде других районов. Однако если такие общества вовле­кались в обмен металлом с более развитыми соседями, испыты­вавшими острую потребность в престижных изделиях, то это мог­ло ускорить процесс разложения у пих первобытных отношений. Примером такого пути развития могут служить охотники, рыбо­ловы и собиратели некоторых районов Великих озер, поддержи­вавшие оживленный обмен с южными культурами адена и Хоуп­велл.

Совершенно иная ситуация, обусловившая, по Ф. Энгельсу, целый переворот в производстве ¹⁷⁴, сложилась в мире с распро­странением ранней черной металлургии. В отличие от меди же­лезные руды достаточно часто встречались в самых разных райо­нах мира и по крайней мере поначалу, до истощения их поверх­ностных отложений, были довольно легко доступны. Теперь для многих групп населения проблема дефицита металла исчезла. Из железа начали производить самый разный инвентарь, в том числе и сельскохозяйственный, и это действительно коренным образом преобразовало земледельческую технику, позволив осваивать но­вые недоступные прежде области. В первую очередь это сказалось в массовом наступлении на леса как в умеренной зоне Европы, так и в тропических районах Африки и Азии. До недавнего вре­мени этот процесс можно было наблюдать у ибанов Саравака, отважно отвоевывавших у леса все новые и новые пространства, что без железных топоров было невозможно. Не меньшую рево­люцию произвел и железный лемех, позволивший создать более совершенные типы рал, а на закате первобытности в некоторых северных районах Европы перейти к работе настоящим плугом. Для Северной Европы все это имело особое значение, так как основные ее пространства были заняты тяжелыми моренными почвами, недоступными для обработки архаическим деревянным ралом. Только с этих пор здесь начался истинный расцвет зем­леделия. Не меньшую роль в ряде районов могло сыграть появле­ние железной мотыги. Как считает Дж. Конна, только в этих условиях началось интенсивное земледельческое освоение глини­стых земель Северо-Восточной Нигерии, и там возникла прочная оседлость ¹⁷⁵.

Переход к более дешевым железным орудиям должен был от­разиться и на судьбах ремесла, которое стало доступных самым широким слоям населения, хотя благодаря системе особых санк­

ций (табу) знать, возможно, стремилась сохранить в своих руках эти привилегированные функции. С переходом к железу другие металлы не утеряли своего престижного значения. Медь, бронза, золото, себеро и другие металлы теперь в еще большей степени начали использоваться как символы богатства и власти, для про­изводства предметов роскоши и украшений, а также в качестве денежных эквивалентов. В начальный период из железа также изготовляли украшения, художественные изделия, ритуальные предметы, богато отделанное оружие и т. д. В ряде случаев, на­пример в Африке население должно было снабжать вождей же­лезными: мотыгами, которые хранились в их домах, символизируя их могущество.