Мир-системное ядро и его информационализация

На рубеже столетий ведущие страны мир-системного ядра определяют­ся понятием информационального общества. Понятие мир-системного ядра утвердилось в контексте школы мир-системного анализа.

И. Валлерстайном и его последователями было признано, что в совре­менном мире мировая система является первичной относительно националь­ных государств. Следовательно мировая экономика, мировые политические институты и процессы имеют собственную логику развития и структурную динамику, так что могут быть моделированы на основе методологии структу­рно-функционального анализа. Поэтому характер функционирования соци­альных объектов как элементов мировой системы не может быть адекватно представлен в процессе их анализа в качестве независимых переменных. В мировой системе целостные глобальные структуры все больше определяют параметры ее частей. Человечество было осмыслено как целостная, динами­ческая структурно-функциональная социально-экономическая система, ко­торая имеет многоуровневую иерархическую природу и состоит из многих взаимодействующих компонентов, имеющих неодинаковое значение в преде­лах глобальной системы как таковой.

Мировая система, соответственно, рассматривается как динамическое взаимодействие экономической, военно-политической и социокультурной подсистем, соотнесенных с демографическими и другими факторами. Со вре­мени утверждения капитализма (и здесь следует вспомнить К. Маркса) имен­но экономическая подсистема признается ведущей и системотворящей, хотя она действует в режиме обратной связи с военно-политической и социокуль­турной подсистемами и демографическим фактором.

Для согласования позиций приверженцев мир-системного анализа и ци­вилизационного подхода следует определить те цивилизационные структуры, которые входят в разграничиваемые И. Валлерстайном мир-системное ядро, полупериферию и периферию. Мир-системное ядро охватывает Запад как та­ковой, в виде его двух основных субцивилизационных компонентов — Север­ной Америки и Западной Европы, а также Японию, которая принадлежит к Японско-Дальневосточной (Японской или Тихоокеанской, по С. Хантинг­тону) цивилизации Китайско-Дальневосточного цивилизационного мира *. Подобным образом можно соотнести определенные цивилизации и их части и конкретные страны с зонами полупериферии и периферии. И если мир-си­стемное ядро соответствует информациональному типу общества, то полупе­риферия находится на индустриальном уровне, а периферия охватывает бед­ные аграрно-ресурсодобывающие страны, которые практически не имеют шансов улучшить свое положение. Как на большом фактическом материале доказала Б. Столлингз, другие регионы мира организуют свои экономики во­круг этого ядра в отношениях многоаспектной зависимости^[590][591]. В то время, как основные сегменты экономики всех стран связаны в глобальную сеть, отдель­ные сферы и части стран и целых регионов не подключены к процессам изго­товления, накопления, трансляции и трансформации информации в планета­рном масштабе. И хотя информационализация мир-системного ядра влияет на всю планету, и в этом смысле ее можно считать глобальной, тем не менее огромное большинство людей на земле не работает в ее системе и не пользует­ся ее продуктами. Поэтому критерием размежевания стран мир-системного ядра, полупериферии и периферии может считаться мера привлечения к глобальному информационализму.

Регионализация экономической жизни планеты никак не противоречит утверждению глобальной мир-системной экономики. Можно говорить о су­ществовании глобальной экономики потому, что мощные экономические агенты действуют на всей планете. Но эта экономика не отгорожена от поли­тических систем. На нее влияют национальные правительства и региональ­ные межгосударственные, а кое-где (как в Европейском Союзе) и надгосудар­ственные органы. Вопреки планетарному эффекту от становления и функци­онирования глобальной экономики ее существование, как показали западные экономисты ^[592], определяет лишь отдельные, пусть подчас и ведущие, эконо­мические сферы определенных стран и регионов пропорционально конкрет­ному положению страны и региона в международном разделении труда. Эко­номическая регионализация также является характерной особенностью гло­бальной экономики, системообразующим центром которой выступает опре­деленное И. Валлерстайном мир-системное ядро.

Концепция мир-системного ядра, сети, которое К. Омае в свое время на­звал «мощью триады» *, имеет конкретную экономическую определенность. Концентрация ресурсов в мир-системном ядре — странах «большой семерки» — еще более красноречивая. Так, в 1990 г. последние давали 90,5 % мировой вы­сокотехнологической продукции и владели 80,4 % глобальной вычислитель­ной мощности ^[593][594]. Различие человеческих ресурсов еще более выразительное. В 1985 г. среднемировой показатель научного и технического персонала соста­влял 23 442 человека на 1 млн населения. Но в странах, которые развиваются, на миллион населения их приходилось 8263 лица, в развитых странах — 70 452, в Соединенных Штатах — 126 200, т. е. более чем в 15 раз больше, чем в странах тогдашнего «третьего мира». Что же касается затрат на научно-ис­следовательские программы, то в 1990 г. затраты Северной Америки состав­ляли 42,8 % от мировых, а страны Латинской Америки и Африки, вместе взятые, расходовали на это меньше 1 % той же общей суммы ^[595].

В 1988 г. Соединенные Штаты, Европейский Союз и страны Азиатско- Тихоокеанского региона во главе с Японией, как главные экономические регионы мира, давали 72,8 % мирового промышленного производства. На рубеже 80—90-х гг. минувшего века международная торговля зыждилась преимущественно на обмене между США, Западной Европой и Азиатско- Тихоокеанским регионом: в 1992 г. экспорт товаров и услуг из Европейско­го Союза в Соединенные Штаты составлял 95 млрд долл., а импорт США в ЕС — 111 млрд долл. Экспорт товаров и услуг США в Азиатско-Тихоокеан­ский регион равнялся 128 млрд долл., а в обратном направлении — 215 млрд долл.^[596]

Сегодня наблюдается дальнейшая реализация таких тенденций. Мир- системное экономическое ядро также состоит из Северной Америки (вместе с Канадой и Мексикой после подписания соглашения НАФТА в 1992 г. и его вступления в силу с 1 января 1994 г.), Европейского Союза (особенно после его расширения в 1995 г. за счет Австрии, Швеции и Финляндии и включения большинства стран Центральной Европы и Восточной Прибал­тики в 2004 г.) и Азиатско-Тихоокеанского региона при (даже вопреки валю­тно-финансовому кризису 1997—1998 гг.) возрастающей роли Южной Ко­реи, Тайваня, Сингапура, Индонезии, Таиланда, Малайзии, но прежде все­го — Китая (вместе с Гонконгом) с его мощной бизнес-диаспорой.

Распределение мира на ведущие информациональные страны мир-сис- темного ядра и прочее человечество непосредственно определяется новей­шим международным разделением труда. Глобальной экономике присущи взаимозависимость, асимметричность, регионализация и выборочная вклю­ченность в ее сеть стран и их экономических секторов. Проблеме междуна­родного разделения труда в конце XX в. посвящено значительное количество

специальных исследований ¹. Из них следует, что признаком структуры сов­ременной мировой экономики является «соединение постоянной архитек­туры с непостоянной геометрией» ². Архитектура глобальной экономики от­ражает асимметрично взаимозависимый мир, организованный вокруг трех ведущих регионов.

Вокруг мир-системного треугольника богатства, власти и технологии организуются другие регионы мира по иерархическому принципу в асимме­трично взаимосвязанную сеть, конкурируя между собою за привлечение ка­питалов и новейших технологий. Как констатирует Б. Столлингз, объемы торговли и инвестиций одновременно возрастают внутри так называемой триады (США, Япония, Европейский Союз) и в любой из ее составляющих. Другие области постепенно маргинализируются. Вследствие этого внутри мир-системного ядра наблюдается экономическая взаимозависимость, ли­шенная элементов гегемонии. Разные типы капитализма, существующие в трех отмеченных регионах, составляют причину отличий в экономическом развитии, порождая конфликты и сотрудничество, различия и сходство ³.

Среди трех доминирующих центров — Северной Америки, Объединен­ной Европы и Азиатско-Тихоокеанского региона — последний есть наибо­лее уязвимым, поскольку больше, чем два другие, зависит от краткосрочных инвестиций и открытости рынков других регионов. Это наглядно продемонст­рировал восточноазиатский валютно-финансовый кризис 1997—1998 гг. Но переплетение экономических процессов, имеющее место в этой тройке, де­лает их судьбы практически нераздельными. Так, указанный кризис, содейс­твуя оттоку капитала из Азиатско-Тихоокеанского региона в два других цен­тра мир-системного ядра, преимущественно в США, что пошло последним на пользу, вместе с тем сузил его рынок, что отрицательно отразилось на экономике самых США.

Важно также отметить, что отдельные страны полупериферии и перифе­рии включаются в глобальное экономическое разделение труда именно че­рез интенсификацию своих связей с одним из трех доминирующих регионов и их лидеров, которые приналежат к «большой семерке»: со США и Канадой в Северной Америке; Германией, Великобританией, Францией и Италией в Европе; Японией в Азиатско-Тихоокеанском регионе.

^λ Johnson С.MITI and the Japanese Miracle. — Stanford, CA, 1982; Tyson L._f Zusman J. American Industry in International Competition. — N. Y., Sthaca, 1983; Amsdem A. Asia’s Next Giant: South Korea and Late Industrialization. — N.Y., 1989; Reish R. The Work of Nations. — N. Y., 1991; Tvans P. Embedded Autonome: States and Industrial Transformation. — Princeton, NJ, 1995; и др.

^Кастельс M.Цит. соч. — С. 152.

Stallings В.The New International Context of Development. — Madison, WIS: University of Wisconsin, Working Paper Series on the New International Context of Development. — 1993. - N 1. - P. 21.

(прежде всего к присоединившимся к нему в 2004 г.) и России; Япония — к странам Азиатско-Тихоокеанского региона и, все больше, Южной и Цент­ральной Азии и востоку Российской Федерации. При этом отметим, что в 90-х гг. наблюдался все возростающий экспорт капитала из Японии в Латин­скую Америку, преимущественно в страны Тихоокеанского бассейна (Перу, Чили и др.). Вместе с тем группа стран юга Латинской Америки — Бразилия, Аргентина, Уругвай и Парагвай, объединенных в торговую ассоциацию МЕРКОСУР (которая может стать основанием южноамериканской зоны свободной торговли, при том, что ее ассоциированными членами уже явля­ются Чили и Боливия), экспортировала свои товары больше всего в страны Европейского Союза.

В этом отношении показательным является опыт стран НАФТА, эконо­мическая интеграция которых стала ответом региона глобальным вызовам современности. Среди этих вызовов выделяют, во-первых, качественные из­менения глобальной среды, связанные с окончанием холодной войны и пе­реориентацией отношений международной конкуренции и соперничества; во-вторых, регионализацию международных отношений, являющуюся обрат­ной стороной глобализации; в-третьих, дезинтеграцию «третьего мира» как прежде группы сконсолидированных аутсайдеров мирового развития — на более успешных (большинство стран Юго-Восточной Азии) и практически бесперспективных (почти все страны Черной Африки) субъектов.

Но, наверное, еще большую роль в создании НАФТА сыграли внутренние факторы стран-участниц, а именно — интеграция и крепкая взаимосвязь их экономических систем (доинтеграционный уровень экономической взаимоза­висимости, т. е. часть региональной торговли во всей внешней торговле, до­стигал для Мексики и Канады 70, а для США — 25 %) и миграция рабочей си­лы, особенно из Мексики в США. Масштабному развертыванию интеграцион­ного процесса в Северной Америке способствовало и то, что все три страны имеют федеративное устройство. Это облегчает непосредственные связи между их штатами и абсорбирует отрицательные импульсы локального сепаратизма (Квебек), несколько предотвращая перерастание автономизма федеральных единиц в угрожающие для целостности стран формы путем продвижения дан­ных единиц на международную арену на региональном уровне ^[597].

Североамериканское соглашение о свободной торговле предоставляет странам-участницам больше возможностей в достижении национальных рубежей экономического развития и реформирования (случай Мексики). Цель вхождения в интеграционное объединение НАФТА для стран-участ­ниц состояла, во-первых, в возрастании и развитии их экономического потенциала, прежде всего благодаря либерализации внешней торговли и международного инвестирования; во-вторых, в совершенствовании их от­раслевой структуры и оптимизации использования ресурсно-производст­венных преимуществ стран с разным уровнем экономического развития при условиях ускорения научно-технического прогресса; в-третьих, в

укреплении экономических позиций региона на мировом рынке при усло­виях возрастания международной конкуренции со стороны ЕС и Восточной Азии ¹.

Австралия и Новая Зеландия (между которыми с 1 июля 1990 г. упразд­нены торговые ограничения и барьеры) фактически интегрировали свои экономики. При этом они крепко завязаны на Японский и Североамери­канский регионы, мало чем уступая им по уровню информационализации экономики. Ближний и Средний Восток, преимущественно благодаря добы­че нефти и газа, существенным образом интегрован в глобальные финансо­вые и энергетические сети, но большинство стран этих регионов мало ин- формационализированы и, к тому же, чрезвычайно уязвимы в экономичес­ком и любом другом отношении ввиду геополитических амбиций США, ве­дущих стран Европейского Союза (в котором, как показала Иракская война 2003 г., позиции Британии, с одной стороны, Франции и Германии — с дру­гой — принципиально отличаются). А Черная Африка, сохраняя свою эконо­мическую зависимость от бывших колониальных государств, преимущест­венно Франции и Великобритании, все больше маргинализируется и дегра­дирует. Тем не менее на этом континенте существуют некоторые одиночные исключения, в частности Южно-Африканская Республика, которая среди африканских стран является наиболее продвинутой в сторону информацио- нализма. Поэтому не исключено, что со временем это государство, при условиях развития интеграционных процессов со своими соседями (Мозам­биком, Зимбабве, Ботсваной, Намибией, Анголой и др.), могло бы стать ло­комотивом, который вывел бы прочие страны южноафриканского региона из их отсталости и нищеты..

В границах мир-системного ядра социально-экономическое развитие и характер информационального общества имеют довольно отличные формы. Наиболее ярко это видно при сравнении Соединенных Штатов и Японии. США, где базируются основные ТНК и концентрируется большая часть ми­рового капитала, в конце XX в. целеустремленно развивали у себя новейшие информационные технологии, использование которых обеспечивало, кроме прочего, контроль над валютно-финансовыми потоками в масштабах плане­ты, а затем — и сверхприбыли. Вместе с тем традиционным областям про­мышленности (металлургия, машиностроение, текстильное производство) отводилось значительно меньше внимания, что и привело (при чрезвычайно высоком, сравнительно с большинством других стран, уровне оплаты труда) к определенному застою в этих областях и некоторой сдаче позиций конку­рентам с Далекого Востока, Юго-Восточной Азии и Западной Европы.

В целом, подчеркивает М. Кастельс, в современном информациональ- ном мире Япония и США представляют собой противоположные полюса ^[598][599]. Можно констатировать наличие общей тенденции возрастания во всех стра­нах информациональной экономики удельного веса профессий, связанных с

информационализацией (менеджеров, профессионалов во всех сферах дея­тельности, техники), а также работников торговли и конторских служащих. В США и Канаде эта категория лиц уже в начале 1990-х гг. составляла почти треть рабочей силы. Во Франции и Германии занятые в этих сферах лица со­ставляли четверть рабочей силы, а в Японии — около 15 %.

Параллельно повышается удельный вес малоквалифицированного тру­да, главным образом благодаря развитию торговли. Однако это происходит не так быстро, как возростание занятости в высококвалифицированных, связанных с информационализацией, сферах. Так, в США полуквалифици- рованнные кадровые работники сферы услуг увеличили свою долю в про­фессиональной структуре занятости, но не так быстро, как группы менедже­ров и профессионалов. В 1991 г. они составляли лишь 13 % рабочей силы, а вместе с полуквалифицированными рабочими транспорта — 17,9 %. В про­тивоположность этому высшие категории менеджеров, профессионалов и техников в том же году составляли 29,7 % занятого населения *.

Подобные тенденции наблюдаются и в Канаде, где к 1992 г. количест­во полуквалифицированных работников в сфере услуг достигло 13,7 %, а количество менеджеров, профессионалов и техников возрастало еще быст­рее и составило 30,6 %. Сходная картина фиксируется и в ведущих странах Западной Европы. Соединенное Королевство к 1990 г. даже вышло на пер­вое место среди стран «большой семерки» по проценту менеджеров, про­фессионалов и техников в общей структуре занятости (32,6 сравнительно с уже приведенными 29,7 % в США и 30,6 % в Канаде, 26,9 % — в Германии и 25,9 % — во Франции, не говоря уже о 14,9 % в Японии). При этом в за­падноевропейских странах заметны несколько различные тенденции. Так, во Франции в высших профессиональных группах высок удельный вес тех­ников (12,4 сравнительно с 8,7 % в Германии), а в Германии подобный по­казатель касается высококвалифицированных профессионалов (13,9 срав­нительно с 6 % во Франции). В Японии объем занятости в сферах полуква­лифицированного труда с 1955 по 1990 гг. возрос с 5,4 лишь до 8,6 %, а ко­личество менеджеров за этот же отрезок времени в Японии возросло на 46,2 %, но составляло лишь 3,8 % занятого населения (сравнительно с 12,8 % - в США) ^[600][601].

С такой динамикой параллельного возрастания количества занятых вы­сококвалифицированным, связанным с информационными технологиями, и полуквалифицированным и малоквалифицированным трудом (при опере­жающих темпах в первой группе) связана отмеченная западными исследова­телями поляризация в распределении доходов в США и большинстве других наиболее развитых стран ^[602]. Меньше всего это присуще Японии.

Фундаментальными исследованиями последней четверти минувшего ве­ка в области истории экономики было доказано, что именно развитие техно­логий всегда, особенно в индустриальную эру, играло ведущую роль в про­

цессе экономического роста ¹. Тем более это касается современной инфор­мационной эпохи.

Статистические данные относительно возрастания производительности свидетельствуют, казалось бы, о другом. Высочайшие показатели ее роста в наиболее развитых странах приходятся на период с 1950 по 1973 гг., когда новые технологии и инновации, которые появились во время Второй миро­вой войны, распространялись в производственной сфере и положительно влияли на экономические показатели в целом. В начале 1970-х гг. производ­ственный потенциал этих технологий исчерпался, а появление новых ин­формационных технологий тогда еще не смогло сдержать замедления роста производительности в два следующих десятилетия ^[603][604].

Тем не менее в 1990-х гг. в большинстве наиболее развитых стран ситуа­ция качественно изменилась, главным образом благодаря распространению электронно-информационной техники массового потребления (персональ­ные компьютеры, мобильные телефоны и т. п.). Ибо, как известно из исто­рии техники и экономики, между появлением новых технологий и их рево­люционизирующим воздействием на экономическую систему как таковую должно пройти определенное время, в течение которого первые распростра­няются и адаптируются производством. Так, электрический двигатель по­явился в 1880 г., но его реальное влияние в сфере производства началось лишь с 1920-х гг.^[605]Аналогичным образом информациональная технологиче­ская парадигма, сформировавшаяся к середине 1970-х гг., начала по-настоя­щему воплощаться во все ведущие и, что особенно важно, новейшие, в зна­чительной мере ею же сформированные области экономики в последнем де­сятилетии XX в. И если в последней четверти истекшего века в области услуг, где информационные технологии мало или вообще практически не нужны, возрастание производительности почти не наблюдалось, то, скажем, в США в сфере телекоммуникаций, воздушных и железнодорожных перево­зок, производительность в 1983 г. по сравнению с 1970 г. возростала от 4,5 до 6,8 % в год ^[606].

Еще более выразительным было возрастание производительности в но­вейших наукоемких сферах, связанных с производством электроники, в наи­более развитых в информационном отношении США и Японии. С 1973 по

1979 гг. в этих секторах производительность возрастала в США в среднем на 1 % в год, но потом темпы прироста резко подскочили и с 1979 по 1987 гг. уже составляли приблизительно 11 % в год. Япония демонстрировала подоб­ную тенденцию, а Франция и Германия, страны Евросоюза в целом заметно отставали от них. Подобные тенденции в США имели место и в 1990-х гг., но касались уже не только электронного производства, но и производствен­ного сектора в целом. Так, в 1993—1994 гг. годовой прирост производитель­ности достиг 5,4 %, причем наукоемкие сферы, в первую очередь электрони­ка, как и раньше, опережали традиционные области ¹. При этом в течение 1991—1994 гг. возрастание производительности во всей экономике, включая сферу услуг, составляло приблизительно 2 % в год, что было вдвое выше по­казателя 1980-х гг. ^{[607][608][609]}

Итак, 70-е гг. минувшего столетия в наиболее развитых странах мира, а затем, прямо или опосредствованно, и в глобальном масштабе действитель­но стали не только временем информационно-технологической революции, но и качественным рубежом в эволюции капитализма. Это совпало с опре­деленными застойными явлениями в мировой экономике, вызванными ис­черпанием продуктивных возможностей кейнсианства, ориентированного на внутреннее обустройство экономических систем отдельных стран, но не рассчитанного на формирование глобальной экономической мир-системы, энергетического кризиса и резкого роста цен на энергоносители, что было обусловлено главным образом арабо-израильскими войнами, как и возрас­танием в развитых странах затрат на социальные программы, государствен­ной задолженности, инфляции и т. п.

Во всех развитых странах фирмы отреагировали на такие угрожающие тенденции избранием новых стратегий экономического поведения, более адекватных условиям глобально-информациональной эпохи, в частности возрастанию объемов мировой межрегиональной торговли и объемов пря­мых иностранных инвестиций во всем мире. Последнее и стало движущей силой экономических трансформаций и роста в ведущих странах мира, час­тично и в его индустриальной полупериферии, при условиях утверждения глобально-информациональной системы.

Вместе с тем внедрение новейших информационных технологий обус­ловило возможность качественного увеличения товаропотоков и ускорения движения капитала в мировом масштабе. Вдобавок, активную роль в прео­долении кризисных тенденций, поддержке своих фирм и внедрении во все сферы жизни новейших информационных технологий играли правительства ведущих мировых держав. Поэтому, отметил Р. Нельсон, новейшая теория экономического роста должна базироваться на понимании взаимосвязи между технологическими новациями и возможностями фирм и национально-госу­

дарственных институтов ^l. А это определяет необходимость рассмотреть процес­сы формирования информациональной экономики в разных странах «большой семерки», Китае, Индии и др., где, как известно, функции и отношения между фирмами, государственными институтами и социокультурными основами жиз­ни общества и отдельных людей существенным образом отличаются.