§ 104. ОТНОШЕНИЕ ИМПЕРАТОРСКОЙ ВЛАСТИ К РЕЛИГИИ И ЦЕРКВИ

В первые годы после смерти Петра в русских право­славных кругах наметился некоторый поворот в понима­нии религиозной природы верховной власти.

Прежние идеалы православной государственности начали вновь проступать в сознании и действиях лиц пра­вящего круга.

Реакция стала совершенно очевидна при новом госу­даре Петре II.

Сын царевича Алексея^[251], Петр II знаменовал собою целую культурную программу — поворот к старому. Император­ский двор переехал в Москву (хотя новая столица Санкт- Петербург и не была официально разжалована). Старая цер­ковная партия начала брать верх над новыми церковными порядками; начались толки о восстановлении патриарше­ства (для чего был и подходящий кандидат — ростовский митрополит Георгий Дашков, из великороссиян)^[252].

Все рушилось со смертью Петра II^[253].

В числе кондиций, подписанных императрицей Анной Иоанновной при ее вступлении на престол, по требованию Верховного Тайного Совета значилось: содержать и распро­странять православие. Но кондиции, как известно, были разорваны, и в дальнейшем Анна во многом пошла путями Петра I. Двор вернулся в С.-Петербург. Церковная поли­тика Анны была, в сущности, развитием церковной поли­тики Петра. Анна стремилась подавить мечты о восстановле­нии церковной самостоятельности, тем более патриаршества. Против архиереев, заподозренных в недостаточной лояльно­сти к правительству, применена была система террора (под руководством Феофана Прокоповича).

Весь XVIII век было мало благоприятен для развития религиозно-церковных настроений. Это был век рациона­лизма и «просвещения».

Подчиняясь духу времени, лично набожная и религи­озная Елизавета Петровна (1741—1761), любительница цер­ковного пения, держала Церковь и духовенство в подчинен­ном положении^[254].

Племянник ее Петр III (голштинец) был в душе про­тестант, а кроме того, и масон; Петр III не скрывал своего враждебного отношения к православной Церкви — только краткость его царствования (шесть месяцев) спасла Русскую Церковь от явного преследования.

Далека была от идеалов православного царства и Екате­рина II (1762—1796). Екатерина была яркой представитель­ницей европейского образования и европейской культуры XVIII века (века Просвещения). Екатерина переписывалась с Вольтером и энциклопедистами. Как истинная предста­вительница рационалистического просвещения, Екатерина

относилась свысока и с недоброжелательством к религии и Церкви.

Русская Церковь и русское духовенство достаточно испытали на себе «просвещенное» отношение императрицы. Наиболее типичными примерами такого отношения было дело Арсения Мацеевича и закрытие монастырей.

Указом 1764 года была дана сила закона докладу осо­бой комиссии (из двух духовных лиц и пяти светских) об отобрании церковно-монастырских имуществ в Коллегию экономии. В результате реформы было уничтожено четыре пятых русских монастырей^[255].

Это был сокрушительный удар по всей исторической системе религиозно-нравственного воспитания русского народа.

Ростовский митрополит Арсений Мацеевич подал про­тест против отобрания церковных имуществ^[256]. По требова­нию Екатерины Синод осудил владыку Арсения. Святитель был лишен сана, монашества, переименован в Андрея Враля и посажен с заклепанным ртом в Ревельскую крепость^[257].

Роль суррогата Церкви в дворянском (отчасти и купече­ском) обществе времен Екатерины стали играть масонские ложи, нашедшие себе громадное распространение и образо­вавшие несколько «систем» (во главе одной из них, англий­ской, стоял И. П. Елагин, сенатор и член Главной Дворцо­вой Канцелярии). Едва ли не четверть первых восьми клас­сов тогдашней русской бюрократии участвовала в масонских организациях.

Среди масонских организаций выделились также орга­низации мистического масонства, которое представляло

собой идейную оппозицию масонству рационалистическому.

Опасения политической интриги в пользу Павла Пет­ровича заставили Екатерину принять решительные меры против масонства (общее закрытие масонских лож; разгром розенкрейцерского круга в Москве; заключение главного деятеля этого кружка, Новикова, в Шлиссельбургскую кре­пость).

Совершенно иных, чем Екатерина, воззрений на рели­гию и Церковь держался Павел Петрович.

В виде протеста против рационалистических взглядов Екатерины Павел развил в себе взгляды на мистическую и религиозную подпочву государственной власти. Так, уто­ляя духовную жажду не из церковного, а из внецерковного источника, Павел пришел к выводам о ценности также и церковной религиозности, причем, однако, он склонен был делать мало различия между православием и латинством.

Считая нужным покровительствовать Церкви, Павел ставил себя самого в положение руководителя Церкви. Таким образом, Павел пришел к той же точке зрения, что в свое время и Петр I, — то есть к мысли о власти императора над Церковью, только при этом Петр и Павел исходили из раз­личных оснований: Петр мало ценил мистическую сторону Церкви и стремился к секуляризации государства; Павел, наоборот, высоко ставил мистическую сторону религии и стремился к оцерковлению государства. Этим путем он при­шел к формуле о том, что государь есть глава Церкви^[258].

Первая четверть XIX века — время Александра I — есть время усиления в русском обществе внеконфессиональной религиозности. Выражением этих настроений во внешней политике был Священный Союз (1815). Фактический руко­водитель этого союза, Александр I, становился во главе уже не только Русской Церкви, но и христианских церк­вей вообще^[259].

Начиная с Николая I, положение Православной Церкви и духовенства в Российской империи меняется. Император­ская власть придает Церкви уже больше значения.

Церковь приобретает внешний почет. Но внутренне Церковь продолжает быть скованной до 1917 года.