БЛИЖНИЙ ВОСТОК

Обратимся, наконец, к Ближнему Востоку, точнее к Передней и отчасти Малой Азии (рис. 87). Рассмотреть богатейшие иранские и южнотуркменские материалы в пределах этой небольшой книги невозможно.

Исследование Невали-Чори, Жерф-эль-Ахмара и других па­мятников культурной общности Верхнего Евфрата эпохи докерами- ческого неолита А (PPNA) — начала Б (PPNB) изменило представ­ление о прошлом региона. Гёбекли-тепе, являющийся наибольшим по площади (примерно 15 га) и одним из самых ранних центров, был основан в середине X тыс. до н.э. Указание на более точный возраст — 9600 до н.э. [Корниенко 2011: 81] — означает лишь, что речь идет о второй, а не о первой половине PPNA, который в целом сейчас датируется 11 200—8800 до н.э. [Watkins 2010: 621—622].

Рис. 87. Упоминаемые в тексте памятники Передней Азии

X—IV тыс. до н.э.

Самые крупные сооружения Гёбекли относятся к его нижнему горизонту (рис. 88). Ритуальный центр был построен на каменистом холме далеко от воды. Строения представляют собой круглые в плане помещения поперечником от 10 до 30 м, углубленные на 3 м ниже по­верхности. Стены выложены камнем, вдоль стен устроена скамья. В отличие от Жерф-эль-Ахмара, где похожие сооружения были впу­щены в естественный грунт, а их крыша опиралась на деревянные столбы [Stordeur 2000; Stordeur et al. 2001], в Гёбекли столбы представ­ляли собой прямоугольные в сечении Т-образные стелы из известня­ка, а «культурный слой» вокруг зданий был, насколько можно понять, насыпан искусственно на известняковую поверхность холма [Neef 2003: 13—14; Watkins 2010: 626]. Перекрытий помещения, скорее все­го, не имели. Транспортировка и обработка более 200 стел высотой от 3 до 5 м [Schmidt 2003: 5] должны были быть исключительно трудоем­кими. Самая большая стела весом 50 т так и осталась в карьере [Schmidt 2001: 48, рис.

Гёбекли и близкие ему памятники отличаются от поселений PPNB Леванта как минимум в двух отношениях.

Во-первых, здесь не найдено остатков культурных растений [Neef 2003]. Это не значит, что образом жизни создатели монумен­тального центра напоминали бушменов, но и земледельцами их на­звать еще нельзя. На PPNA приходится переходный период от собирательства к земледелию. Выращивание растений носит в это время опытный и во многом случайный характер, свойственные культурным видам мутации в генах не закрепились, земледелие и собирательство не были вполне отделены друга от друга [Miller 1996; Weiss et al. 2006].

Во-вторых, изобразительное искусство Гёбекли-тепе как сти­листически, так и тематически отличается от более позднего искус­ства переднеазиатского региона. Среди изображенных животных есть млекопитающие, птицы, пресмыкающиеся и членистоногие. Зато изображения женщины и быка, господствующие в Восточном Средиземноморье на протяжении 8 тыс. лет от PPNB до эпохи рас-

Рис. 88. Гёбекли-тепе и близкие по стилю случайные находки каменной скульптуры. 1 — по [Шмидт 2011, рис. 80], 2 — по [Корниенко 2002, рис. 8], 3 - по [Verhoeven 2013a, fig. 9.2], 6 — по [Hodder, Meskel 2011, fig. 4], осталь­ные — по [Корниенко 2011, рис. 6, 7].

1) Нижний слой Гёбекли-тепе, вторая половина X тыс. до н.э., помещение со стелами. 2) Рисунок женщины на плите из верхнего слоя. 3) Прорисов­ка части рельефа с изображением змей и пауков на стеле из нижнего слоя Гёбекли-тепе.

пространения авраамических религий [Cauvin 1994], редки и друг с другом не связаны. Сидящая женщина из Гёбекли больше напо­минает образцы африканского или австралийского, чем передне­азиатского искусства, причем плита с этим изображением происхо­

дит из верхнего слоя памятника [Корниенко 2002, рис. 8; Шмидт 2011, рис. 104]. Т-образные стелы представляют собой стилизован­ные антропоморфные фигуры, также более уместные в мужском доме папуа с реки Сепик, чем на Ближнем Востоке [Шмидт 2011: 114—116; Watkins 2010: 613]. На изваяниях из нижнего слоя Гёбекли- тепе, равно как и на ряде статуй, случайно найденных в этом районе Турции, мужские фигуры изображены с выраженными признаками пола (углубление на месте гениталий у статуи на рис. 88.5, скорее всего, было предназначено для деревянного фаллоса). В более позд­нем переднеазиатском искусстве мужские изображения с выражен­ными признаками пола встречаются редко. Отмеченные Я. Ходде- ром различия в «гендерной составляющей» идеологии создателей Гёбекли-тепе и последующих переднеазиатских культур никаких сомнений не вызывают [Hodder, Meskel 2010; 2011].

Гёбекли-тепе был центром охотников и специализированных собирателей, приходивших туда для совершения ритуалов. Размер территории обитания этих групп пока трудно точно определить, но очень похоже, что влияние Гёбекли-тепе простиралось не на десят­ки, а на сотни километров. Обстоятельства основания Гёбекли-тепе еще предстоит выяснить, но вряд ли эта культура восходит к нату- фийской культуре Леванта. В 150 км восточнее Гёбекли-тепе, в вер­ховьях Тигра, обнаружены доземледельческие оседлые поселения X тыс. до н.э. Верхний слой одного из них, Хасанкейф-хеюк, види­мо, синхронен нижнему горизонту Гёбекли-тепе, нижние слои пока не изучены [Miyake et al.

кусства Гёбекли-тепе. Вполне вероятно, что именно обитатели если не конкретно этих, то других подобных поселений и были людьми, создавшими первое в истории человечества сложное общество. И то, что это произошло в рамках присваивающего, а не произво­дящего хозяйства, заставляет существенно пересмотреть наши взгляды на процесс сложения цивилизации.

Кёртик-тепе, Халлан-Чеми и Хасанкейф-хеюк — небольшие поселки. Хотя бы отдаленно сопоставимых с Гёбекли-тепе по разме­ру памятников, синхронных его раннему слою, не найдено. В 50 км восточнее Гёбекли находится Карахан, где при осмотре поверхно­сти выявлены верхи 266 стел [Byrd 2005: 267]. Однако Карахан за­нимает втрое меньшую площадь и, по-видимому, синхронен только верхнему слою Гёбекли-тепе [Qelik 2011: 241, 246]. От других памят­ников той же культуры, не считая, может быть, Карахана, Гёбекли- тепе отличается отсутствием жилых остатков. Невали-Чори, где были впервые найдены Т-образные стелы, Чаюню-тепеси, Жерф- эль-Ахмар являлись прежде всего поселениями, хотя на них и име­лись здания общественно-культового характера [Корниенко 2002; 2005: 32—66; Schirmer 1990].

Установка многотонных каменных стел Гёбекли являлась задачей, которая могла быть под силу лишь коллективу из сотен лю­дей. Комплексы часто перестраивались, что свидетельствует о по­стоянном функционировании подобной системы. Сложность из­готовления и каноничность изображений предполагает наличие специалистов. На памятнике найдены каменные наконечники не­скольких типов — видимо, здесь собирались жители разных мест­ностей. К сожалению, все наконечники обнаружены в заполнении помещений, а не на полах, так что точная культурная идентифика­ция первых строителей еще не ясна [Schmidt 2001: 51—52].

К. Шмидт предложил объяснение, почему Гёбекли-тепе был оставлен, а связанная с ним культура прекратила существование. Переход к земледелию, а затем и разведению домашних животных (полноценная производящая экономика сформировалась после 8000 г. до н.э.) [Aurenche et al. 2001: 1195] не только изменил формы хозяйства, но и подорвал авторитет той элиты (Шмидт называет ее

Рис. 89. Планы и реконструкция углубленных в грунт общественных поме­щений Жерф-эль-Ахмара, вторая половина X — первая половина IX тыс. до н.э., по [Stordeur et al. 2001, fig. 5, 9]

«шаманами»), которая ранее мобилизовала соплеменников на об­щественные работы [Schmidt 1999: 14]. Показательно, что уже в строениях верхнего слоя Гёбекли-тепе стелы становятся гораздо меньше размером [Корниенко 2011: 84; Schmidt 2001: 49]. Высота тех стел Каракахана, которые пока удалось обследовать и которые синхронны верхнему слою Гёбекли-тепе, также находится в преде­лах 1—2 м [Qelik 2011: 242].

В эпоху PPNB (9000—6950 до н.э.) [Write, Garrand 2003] куль­турное первенство переходит от верховьев Евфрата к южному Ле­ванту и затем также к юго-центральной Анатолии.

глиняные статуи [Grissom 2000; Rollefson 1983; 1986; 1989; Rollefson, Simmons 1987: 40]. Материалы ритуального комплекса в Кфар-Ха- Хореш в Галилее позволяют предполагать также существование многопоселенческих объединений. На памятнике, где обнаружены остатки производственной и культовой деятельности, но жилища не найдены, выявлена яма с костями восьми диких быков и совершен­ным поверх захоронением юноши. Среди забитых животных опре­деленно был молодой бычок, один очень крупный и старый бык, несколько коров. Все кости положены одновременно в определен­ном порядке. Яму запечатали глиняной обмазкой, а через некоторое время череп юноши извлекли через аккуратно проделанное отвер­стие. По оценкам, в трапезе, которая, скорее всего, была приуроче­на к погребальному ритуалу, должны были участвовать 2,5 тыс. че­ловек [Goring-Morris, Kolska Horwitz 2007]. Комплекс датируется началом VIII тыс. до н.э.

В середине IX тыс. до н.э. в Анатолии, неподалеку от одного из важных источников обсидиана, возникает поселение Ашикли- хеюк [During 2011: 59—74]. Его площадь меньше, чем у возникших на 500—700 лет позже поселений юга Леванта, однако, учитывая очень высокую плотность застройки, число жителей здесь тоже было значительным — 1,5—2 тыс. человек. Они выращивали злаки и бобовые и, судя по составу стада и времени забоя животных, дер­жали коз и овец, хотя морфологические признаки одомашнивания еще не успели появиться. По культуре (в частности, в отношении каменной индустрии) Ашикли-хеюк отличается от памятников Леванта. Вместе с тем архитектура как этого памятника, так и Айн- Газаля и таких поселений круга Гёбекли-тепе, как Жерф-эль- Ахмар и Чаюню-тепеси, позволяет предполагать в целом сходное устройство соответствующих обществ. На всех подобных поселе­ниях наряду с жилыми домами найдены общественно-культовые строения, отличающиеся от остальных размерами, обликом и осо­бенностями интерьера, но в то же время не требовавшие для своего возведения экстраординарных усилий всей общины. Подобные постройки не являлись центральными храмами, а предназнача­лись для жителей небольшого квартала, возможно, связанных друг с другом родством. В частности здание особого назначения, рас­копанное на Ашикли-хеюке (рис. 90), оказалось на порядок боль­ше других и имело двор, где могли поместиться более 300 человек [During 2011: 71-72].

Рис. 90. Часть поселения Ашикли-хеюк, 7400—7100 до н.э., по [During 2011, fig. 4.3]. Заливкой выделены стены общественного здания с необычным круглым очагом и обширным двором

Примерно в то время, когда жители оставили Ашикли-хеюк и разошлись по появившимся вокруг мелким деревушкам, в 200 км западнее возникло еще более крупное поселение — Чатал-хеюк. Оно было основано в период между 7400 и 7000 до н.э. и покинуто между 6200 и 6000 до н.э. [Arbuckle, Makarewicz 2009; During 2011: 91—92; Russell, During 2006]. Его размеры (около 14 га) — примерно такие же, как и у Айн-Газаля, но застроено оно было так же плотно, как Ашикли-хеюк. Учитывая этот факт, оценки числа жителей, сде­ланные на основе этнографических параллелей [Aurench 1981], к Чатал-хеюку вряд ли применимы. Число обитателей поселения должно было быть более значительным и для середины VII тыс. до н.э. оценивается в диапазоне от 3,5 до 10 тыс. человек, с наиболь­шей вероятностью — от 5 до 8 тыс. человек [During 2011: 118; Twiss, Russel 2009: 21]. Ни в это время, ни в последующие два тысячелетия нигде больше на нашей планете не было другого столь большого и долговременного скопления людей.

Переход от Ашикли-хеюка к Чатал-хеюку отражает существен­ные изменения в структуре общества. Специализированных обще­

ственно-культовых зданий больше нет, все ритуалы происходят в жилых помещениях отдельных домохозяйств [During 2011: 97—120; Hodder 2005a: 126—129]. На стенах примерно половины из них обна­ружен расписной и рельефный декор, включающий сложные фигу­ративные изображения (рис. 91) [Mellaart 1962; 1963; 1964]. Вскоре после нанесения красочного слоя росписи замазывали очередным слоем штукатурки, а это значит, что значимым являлся сам процесс их создания, а не их сохранение. В отличие от росписей, скульптур­ные изображения, в частности фигуры леопардов, многократно подновляли и сохраняли. Обитатели поселения выращивали зерно­вые и разводили коз и овец, но ритуалы были связаны с охотой, пре­имущественно на диких туров, вероятно, также на оленей и леопар­дов. В отличие от Гёбекли-тепе, на изображениях Чатал-хеюка, как и в более позднем искусстве Передней и Малой Азии, обычны образы женщины и быка. Судя по известной глиняной фигурке, изображающей женщину (роженицу?), которая сидит, опираясь на леопардов [Mellaart 1962, fig. 31, 32], этот персонаж — скорее хозяй­ка животных, чем земледельческое божество.

Рис. 91. Реконструкции некоторых богато украшенных жилых помещений Чатал-хеюка, по [Mellaart 1962; 1963; 1964]

Росписи на стенах Чатал-хеюка включают сцены пожирания стервятниками обезглавленных тел. Большинство специалистов не считает это доказательством охоты за головами [Coquegniot, Wright 2009; Testart 2008], ибо никаких других данных о военной ак­тивности не обнаружено. Пожирание тел стервятниками, как и на­ходки в докерамическом неолите Леванта отдельных черепов и не­полных захоронений, из которых извлечен череп, скорее связано с культом предков [Milevski, Hershkovitz 2008; Stordeur 2003].

Община Чатал-хеюка могла сохранять единство лишь благода­ря сети горизонтальных связей между сотнями домохозяйств. Ис­следование показало, что запасы зерна хранили подальше от глаз посторонних, а потребление мяса животных имело форму коллек­тивных пиршеств [Bogaard et al. 2009]. Именно так поступали апа- тани Восточных Гималаев в середине XX в. [Березкин 1994; 1995]. Однако в отличие от апатани, у которых фигуративного изобрази­тельного искусства не было и нет, искусство Чатал-хеюка в отноше­нии мастерства и разнообразия лишь немногим уступает искусству индейцев северо-западного побережья Северной Америки или Ме­ланезии. Как и искусство Гёбекли-тепе, оно, вероятно, отражало идеологию привилегированной группы мужчин-охотников. При­мерно через 300 лет после того, как охота на туров прекратилась и домашний скот стал единственным источником мясной пищи, Чатал-хеюк был покинут [Arbuckle, Makarewicz. 2009: 679-682]. Ха­рактерно, что со временем разнообразие видов деятельности в пре­делах отдельных домохозяйств росло, свидетельствуя о все меньшем контроле со стороны коллектива. Последние обитатели Чатал-хею- ка не покинули его сразу, этот процесс растянулся на десятилетия [Hodder 2005b: 18-19].

В пределах Плодородного полумесяца культурная ситуация в конце VII — начале VI тыс. до н.э. тоже меняется. Культура PPNB исчезает, поселения земледельцев на юге Леванта покинуты в ре­зультате засухи, центры развития перемещаются в Сирию и Месо­потамию. О существовании в это время надобщинных объединений свидетельствует поселение Телль эс-Савван культуры самарра в се­веро-центральном Ираке на восточном берегу Тигра. Самарра счи­тается первой культурой Месопотамии, создатели которой стали за­ниматься орошаемым земледелием. Толчком к этому могла явиться аридизация, последовавшая за прорывом североамериканского приледникового озера Агассис в Атлантику. Гольфстрим перестал

функционировать на 200—400 лет, климат стал холоднее и суше [Иванова и др. 2011: 108—109; Weiss 2000: 75—76]. Данное событие произошло около 6200 до н.э., что примерно совпадает с началом самарры.

Площадь Телль эс-Саввана — всего лишь 3,5 га, т.е. в пять раз меньше, чем у Чатал-хеюка и Айн-Газаля [Abu es-Soof 1968; al- A’dami 1968; El-Wailly, Abu es-Soof 1965; Mellaart 1975: 150—151; Oates 1966]. Прямоугольный участок вначале был окружен рвом, а на более позднем этапе — стеной метровой толщины (рис. 92). Нет сомнений, что стена предназначалась именно для обороны — реаль­ной или символической, а не являлась опорной, препятствуя спол­занию грунта по склону, как в неолитическом Иерихоне. Под одним из зданий нижнего слоя обнаружено более 130 могил, среди кото­рых преобладают погребения младенцев. Хотя планировочно зда­ние не отличается от других, в нем не найдено жилых остатков. Все погребения, прежде всего младенческие, были снабжены богатым инвентарем, включавшим алебастровые женские статуэтки (неко­торые с бирюзовым ожерельем на шее), каменные и алебастровые сосуды, но не керамику, которая в это время вообще имела ограни­ченное распространение. Алебастровые, а также керамические ста­туэтки редкого типа обнаружены также и вне погребений. Вполне возможно, что в Телль эс-Савване находился какой-то культовый, а значит, и политический центр. Наличие инвентаря в младенче­ских захоронениях может указывать на передачу статуса по наслед­ству, хотя ввиду уникальности материалов с подобным выводом не стоит спешить.

Для VI тыс. до н.э. есть еще одно поселение, которое может пре­тендовать на роль центра целой долины. Это Мунбата на севере Си­рии, которое с Телль-эс-Савваном имеет мало общего. Мунбата от­носится к культуре халаф, имеет площадь 15 га, что на порядок больше обычных халафских поселений и соответствует Чатал-хеюку и Айн- Газалю [Akkermans 1989: 131—133]. Крупных раскопок на Мунбате не проводилось, поэтому плотность застройки и число жителей оценить невозможно. О существовании в восточной, но не в западной части ареала халафской культуры сетей обмена информацией свидетель­ствует детальное сходство технологии изготовления керамики на уда­ленных друг от друга поселениях [Spataro, Fletcher 2010].

В середине VI тыс. до н.э. Месопотамия вышла на прямую тра­екторию пути к цивилизации — сложилась убейдская культура.

Рис. 92. План огражденного стеною участка на поселении Телль эс-Савван, строительный горизонт IIIA, культура самарра, VI тыс. до н.э., по [Mellaart 1975, fig. 86]

Древнейший убейд обнаружен на юге Месопотамии. Его слои пере­крыты многометровыми отложениями и для исследования почти недоступны [Aurenche et al. 2001: 1198; Calvet 1985; Oates 1987; Safar et al. 1981]. В V тыс. до н.э. убейд распространяется в Северной Месопотамии и Сирии, поглотив самарру и халаф [Vertesalji 1987: 489-490]. Археологи не связывают эту экспансию с массовыми пе­ремещениями людей — скорее с образованием новой сети торгово­экономических и культурных связей между общинами.

Из перечисленных в начале книги археологических признаков среднемасштабных обществ в раннем и среднем убейде ни один не представлен. Нет элитарных могил и резкой имущественной диф­ференциации погребений. Изделия из драгоценных металлов не найдены. Фигуративное искусство ограничено женскими статуэт­ками и изображениями животных на печатях и в росписях на кера­мике. Трехуровневая иерархия поселений не выявлена. В то же

время убейдская жилая архитектура заставляет предполагать, что общество было организовано не столь уж просто. Дома отличаются значительными размерами (15—20 м в поперечнике), у них сложная и вместе с тем стандартная планировка (рис. 93). Типичны здания с большим помещением посредине и несколькими меньшими по обе стороны от него [Balossi Restelli 2010; Jasim 1983; Pollock 2010]. Среди зданий есть более и менее крупные, что свидетельствует о различиях в статусе домохозяйств [Stein 2010b: 32—33]. Централь­ные помещения могли служить для собраний членов разных домо­хозяйств. Поскольку подобные гостевые комнаты есть во многих домах, но при этом различаются по размеру, члены общины, скорее всего, принимали решения на основе консенсуса между представи­телями домохозяйств, имевшими хоть и разный, но сопоставимый статус [Aurenche 1984: 79].

Для центральных районов Месопотамии особых зданий об­щественно-культового характера не выявлено [Stein 2010b]. В бо­лее южных и более северных областях некоторые здания, хотя и выделяются размерами и декором, принципиальных архитектур­ных отличий от жилых домов не имеют и расположены на поселе­ниях вместе с ними [Aurenche 1984: 76—79; Jasim 1983; Roaf 1984]. Основным признаком, отмечающим общественную важность по­строек, в убейде становятся пилястры на внешних стенах, но окон­чательно этот архитектурный прием оформился лишь в IV тыс. до н.э. [Sievertsen 2010]. Как внутриобщинные, так и надобщинные системы управления в убейдском обществе, вероятно, были осно­ваны на родственных связях и контроле над производством и хра­нением продуктов потребления. Циркуляция престижных ценно­стей вряд ли имела большое значение [Oates 1993: 407—408; Stein 1994: 37-41].

Что касается величины убейдских поселений, то до недавнего времени площадь самых крупных оценивалась лишь в несколько гектаров. Раскопки поселения Телль-Зейдан площадью более 12 га могут заставить изменить это мнение [Lawler 2012; Stein 2010a]. К сожалению, из-за гражданской войны в Сирии на этом памят­нике удалось провести только два полевых сезона, так что син­хронность слоев на составляющих его трех всхолмлениях и общая оценка численности обитателей в 3 тыс. чел. требуют подтвержде­ний. Пока ясно лишь, что Телль-Зейдан находился на пересечении торговых путей и являлся значительным ремесленным центром,

Рис. 93. Типичные дома в центральной части убейдского поселения Телль- Абада, строительный горизонт II, долина Диялы, V тыс. до н.э., по [Jasim 1983, fig. 7]

где, в частности, производились выплавка меди и обработка обси­диана.

В конце V тыс. до н.э., т.е. на заключительном этапе убейдской культуры, в Месопотамии началась урбанизация.

Самые ранние свидетельства усложнения структуры общества обнаружены не в собственно Месопотамии, а в примыкающей к ней с востока Сузиане. Местную культуру нельзя называть убейдской, но она входила в убейдскую «сферу взаимодействия». В середине V тыс. до н.э. поселение Чога-Миш становится больше прочих (11 га), а вокруг него появляются десятки деревушек. На Чога-Миш найдено здание, выделяющееся размерами (15x10 м) и мощью не­сущих конструкций [Hole 1987a: 40—41, fig. 9d]. Стены толщиной 1—2 м были, видимо, возведены на искусственной платформе. Вско­

ре здание погибло в огне, а люди покинули поселение. К сожале­нию, материалы раскопок Чога-Миш плохо известны, т.к. часть их была уничтожена во время исламской революции в Иране [Hole 2010: 229-231].

В конце V — первой половине IV тыс. до н.э., после периода дезинтеграции, новым политическим центром Сузианы становятся Сузы. К середине IV тыс. до н.э. поселение достигает площади 25 га [Wright 1987: 145], что предполагает как минимум 7-8 тыс. жителей. Здесь строится мощная сырцовая платформа высотой 11-12 м и площадью основания 70x70 м (рис. 94) [Hole 1987b: 93-94; 2010: 231, fig. 15.5]. Для своего времени это сооружение было, по- видимому, крупнейшим в мире. Его объем в 450 раз больше объема кладки самого большого из известных нам в Нижней Месопотамии убейдских зданий общественно-культового характера, раскопанных в Эриду [Hole 2010: 238]. В находящемся рядом с платформой мо­гильнике, помимо расписных сосудов, обнаружены 11 медных дис­ков и 55 больших медных топоров. Эти вещи, видимо, привозили

Рис. 94. Примерная реконструкция платформы в Сузах, первая половина IV тыс. до н.э., по [Hole 2010, fig. 15.2]. Ряды кружков на фасаде — впущен­ные в кладку декоративные керамические конусы, типичные для месопо­тамской архитектуры IV тыс. до н.э.

с Иранского плато и использовали в культовой практике, а не в ка­честве рядовых орудий [Hole 1987b: 87; 2010: 233].

Еще одной особенностью Суз являются оттиски на глине с изображениями антропозооморфных существ. Такие оттиски служили для опечатывания помещений или емкостей и характер­ны для территорий от Сузианы до Южной Туркмении. Появление сложных сюжетных композиций является новшеством. В V — на­чале IV тыс. до н.э. изображения на месопотамских и иранских печатях были почти исключительно геометрическими. Во второй половине IV тыс. до н.э. в глиптике начинают проявляться иконо­графические клише, которые в III—II тыс. до н.э. получат широ­чайшее распространение в древневосточном искусстве (например, бык и лев как два образа, символизирующих какие-то космоло­гические идеи) [Aruz 2002]. Как и в культурах Древней Америки, преемственность и каноничность иконографии, скорее всего, указывает на преемственность контролировавших ритуал групп элиты.

В середине IV тыс. до н.э. в Сузиане распространяется урук- ская культура, после чего население области резко сократилось. Очень вероятно, что этот район испытал вторжение из Нижней Ме­сопотамии.

В Верхней Месопотамии в конце V тыс. до н.э. важнейшим ра­стущим центром стал Телль-Брак в верховьях Хабура. В период среднего урука, т.е. во второй четверти IV тыс. до н.э., он достиг площади 130 га, а это предполагает 30—40 тыс. жителей [McMahon et al. 2011: 202; Oates et al. 2007]. Сам телль занимает площадь 40 га, но к нему примыкает обширный участок с более тонким культур­ным слоем. В заложенный на Телль-Браке раскоп попала часть какого-то монументального здания. Здесь среди прочего найден не­обычный сосудик, состоящий из мраморной подставки и выдолб­ленного изнутри обсидианового нуклеуса [Oates et al. 2007, fig. 8]. На древней мусорной свалке близ города открыто массовое захороне­ние. Большинство из 89 человек, чьи останки были обследованы, умерли в возрасте 20—35 лет. Здесь же лежали кости домашних жи­вотных, вероятно, заколотых по случаю пиршества. Перед тем как быть брошенными в яму, человеческие останки какое-то время под­вергались разложению, поэтому только часть костей обнаружена в сочленениях. Некоторые кости были заточены, чтобы сделать из них орудия. Человеческие кости менее пригодны для этой цели, чем

кости животных, поэтому речь, скорее всего, идет о демонстратив­ных действиях.

В нескольких десятках километров к востоку от Телль-Брака располагался другой крупный город — Хамукар [Gibson 2000; 2010: 85; Lawler 2006]. Он также включает высокий телль, который в эпо­ху энеолита занимал площадь не более 20 га, и гораздо более значительную примыкающую территорию с тонким и, возможно, несплошным культурным слоем площадью 280 га. По культуре Телль-Брак и Хамукар очень близки, в частности, здесь найдены каменные печати с хорошо проработанными зооморфными изображениями и небольшие фигурки из камня с парой огромных глаз. Раскопанный в 1930-х годах храм на Телль-Браке получил поэтому название Eye-temple. «Глазастые» фигурки найдены так­же в иракском Курдистане в синхронных Хамукару слоях Тепе- Гавры [Tobler 1950, pl. 86], где в это время появляются богатые по­гребения, содержащие небольшие изделия из золота и лазурита [Peasnall, Rothman 2003: 38].

В том же районе северо-восточной Сирии, где расположены Хамукар и Телль-Брак, находится еще один древний город — Лей- лан. Обследование окружающей местности свидетельствует о веро­ятном наличии здесь в первой половине IV тыс. до н.э. четырехуров­невой системы поселений [Brustolon, Rova 2007], хотя резкий рост площади Лейлана произошел лишь во второй половине IV тыс. до н.э. В источнике говорится даже о III тыс., но эта датировка основа­на на некалиброванных датах [Stein, Wattenmaker 1990]. В Арслан- тепе на Верхнем Евфрате найдены остатки относящейся к первой половине IV тыс. до н.э. монументальной архитектуры [Frangipane 1997: 49]. В регионе есть и другие центры, на которых в это время отмечены признаки роста социальной сложности.

На юге Месопотамии урбанизация, вопреки господствовавше­му еще 15 лет назад мнению, могла начаться в то же время, что и на севере, если не на пару столетий позже, хотя точная корреляция слоев невозможна без новых раскопок, перспективы которых в ре­гионе туманны как никогда. Переход от убейдской культуры к урук- ской произошел в начале IV тыс. до н.э., а по мнению сторонников максимально длинной хронологии, в конце V тыс. до н.э. Становле­ние государственных институтов, видимо, состоялось к середине IV тыс. до н.э. В это время город Урук достиг площади не менее 100 га, а к концу IV тыс. до н.э. — 400 га с населением 40-50 тыс. чел.

В квартале Эанна строятся монументальные здания, возникает письменность, вероятно, развившаяся из системы знаков на глиня­ных фишках, а в разных районах Месопотамии и прилегающей части Ирана появляются так называемые урукские колонии [Берез­кин 2000; Adams 1981; Falconer, Savage 1995: 45—47; Frangipane 1997: 46—48; Schmandt-Besserat 1992]. Позднеэнеолитический слой на Телль-Браке и Хамукаре перекрыт урукским, что может свидетель­ствовать о политическом подчинении, если не о прямом вторже­нии. На одной из урукских печатей изображены связанные плен­ники — самое раннее свидетельство такого рода в месопотамской иконографии [Oates 1993: 412, fig. 2]. На печатях часто бывает представлен мужчина в своеобразной конической шапочке, кото­рый, судя по содержанию сцен с его участием, являлся правителем [Stein 2010b]. Урук мог быть не единственным центром своего ран­га в южной Месопотамии IV тыс. до н.э., но соответствующие слои на других памятниках, в частности в Ниппуре, не раскопаны. Около 3100 до н.э. здания квартала Эанна были снесены для устройства площадки под новое строительство [Oates 1993: 403], урукскую культуру сменила культура джемдед-наср, одновремен­но с этим на юго-западе Ирана началось возвышение протоэлам- ской цивилизации. Эти события почти совпадают по времени с на­чалом кратковременного глобального похолодания, известного как «событие 5200 л.н.» [Weiss 2000: 76—77]. На Ближнем Востоке похолоданиям соответствует аридизация, которая вполне могла привести к дестабилизации социополитических структур. Ухуд­шением природных условий в нижней Месопотамии в конце IV тыс. до н.э. объясняют переход от пшеницы к ячменю как к культуре, менее страдающей от засоленности почв [Charvat 1981: 686]. Но хотя на рубеже IV и III тыс. до н.э. в Южной Месопотамии произошли резкие изменения в архитектуре и типах керамики, го­род Урук продолжал существовать и в III тыс. до н.э. оставался одним из важнейших центров Шумера.

Урукские погребения известны лишь на периферии культуры и богатством не отличаются [Мунчаев, Мерперт, Амиров 2010; Johnson 1987: 123—124], изделий из драгоценных металлов в уруке также нет, а фигуративная иконография представлена только глип­тикой. В этом смысле урукская культура продолжает традиции убейда. В то же время в ареале Закавказья — Северной Месопота­мии в IV тыс. до н.э. золото и серебро уже использовались для изго­

товления предметов со сложными фигуративными изображениями. Об этом свидетельствуют раскопки местных памятников, где найде­ны следы металлургических производств, но, главное, материалы синхронной уруку майкопской культуры, технологические и иконо­графические традиции которой были принесены с юга [Коренев­ский 2004: 90-97; Мунчаев 1975: 197-335; Мунчаев, Амиров, Маго­медов 2010; Рысин 2012; Lyonnet 2007].

Отсутствием ценных предметов из металла Южная Месопота­мия отличается от юга Леванта, где в конце V — первой половине IV тыс. до н.э. рост социально-политической сложности отражен прежде всего в распространении металлургии. В пещере Нахаль- Мишмар, близ Мертвого моря, найден клад, включавший около 430 медных изделий в основном ритуального назначения, конструк­тивно сложных и каноничных по стилю (рис. 95 лев.) [Burton, Levy 2001: 1232; Dayago-Mendels, Rozenberg 2010: 27-28; Goren 2008]. Это больше, чем все известные нам изделия подобного рода в мире, от-

Рис. 95. Образцы культовых изделий конца V — начала IV тыс. до н.э. из Ханаана, выполненных в домашних условиях (справа) и мастерами-про­фессионалами (слева и в центре).

Слева: медные изделия из Нахаль-Мишмар.

В центре: золотые кольца из пещеры Нахаль-Кана.

Справа: керамическая фигура женщины из Гилата, по [Dayago-Mendels, Rozenberg 2010, fig. 19, 29, 27]

носящиеся к V-IV тыс. до н.э. Предположение, будто спрятанный клад первоначально находился в сокровищнице храма Эйн-Геди на плато над знаменитым источником, допустимо, но не доказано. С энеолитической культурой беершева связаны находки в захороне­нии в пещере Нахаль-Кана в Самарии, где среди прочего оказались 8 тяжелых золотых колец — не украшения, а скорее слитки (рис. 95 центр.) [Dayago-Mendels, Rozenberg 2010: 27; Gopher et al. 1990].

Среди культовых изображений, найденных в святилищах Ха­наана конца V — первой половины IV тыс. до н.э., есть как выпол­ненные профессионально (в основном речь идет об изделиях из ме­талла), так и грубоватые, домашнего производства (рис. 95 прав.) [Alon, Levy 1989; Joffe et al. 2001]. Для Чатал-хеюка и даже халафа подобной дихотомии нет, все фигуративные изображения там вы­полнены профессионально. Происхождение предметов в отдельных святилищах Ханаана тоже различно — из более далеких и из сосед­них местностей. Свидетельств дальней торговли почти совсем нет [Gilead 1988: 426-437]. Политическую организацию энеолитиче- ского Ханаана можно реконструировать как сообщество небольших политий, объединенных вокруг храмовых центров, которые, одна­ко, не претендовали на исключительное право контролировать сфе­ру сакрального. Центром этой системы был храм Гилат в северном Негеве, где процент керамики, произведенной в других районах, наиболее высок [Alon, Levy 1989].

В середине IV тыс. до н.э. в южном Леванте началась урбаниза­ция, хотя развивалась она медленно и, весьма вероятно, не без вли­яния Месопотамии [Falconer, Savage 1995: 49-50; Greenberg, Paz 2005; Harrison 2012; Nigro 2010]. В отличие от урукской Месопота­мии, для Леванта этого времени нет данных о наличии бюрократи­ческого аппарата и использовании письменности. Большую роль, вероятно, продолжали играть связи между родственными группами. К исходу третьей четверти III тыс. до н.э. после наступления засухи города Ханаана были покинуты, а в начале II тыс. до н.э. городские поселения появились здесь вновь [Maier 2010].

В Уруке и на многих других поселениях Ближнего Востока, где заметно урукское влияние, найдены так называемые bevel-rim bowls — очень плохо вылепленные и слабо обожженные мисочки. Исследователи сперва полагали, что этой «одноразовой посудой» пользовались для того, чтобы раздавать еду работникам, затем — что рядовые члены общины сами приносили в храм еду или натураль­

ный налог [Beale 1978], однако более обоснованным признано мне­ние, что в мисочках выпекали порцию хлеба для работников адми­нистративного аппарата — не паек, а престижное вознаграждение тем, кто не имел возможности тратить время на приготовление еды [Goulder 2010]. Эта интерпретация хорошо согласуется с отсутстви­ем в урукской культуре сокровищ. Высшая элита не покупала с их помощью лояльность низшей, властные позиции обеспечивались контролем над реальной экономикой, производством и распределе­нием продуктов потребления.