Глава I ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЭТРУСКОВ

Все вопросы древнейшей этнической и культурной истории Италии неизбежно приводят нас к проблеме происхождения этрусков. На протяжении нескольких столетий, еще до того, как Рим стал претендовать на первенство в Италии, этруски господствовали на большей части Апеннинского полуострова.

История этрусского вопроса. Автор первого обоб­щающего труда по этрусской истории Ф. Демпстер задался целью представить все, что знали об этрусках древние авторы [164]. Однако в его «Семи книгах о царской Этрурии» нет даже элементов критического подхода к античной традиции. По­скольку в ней господствует мнение об этрусках как выходцах из Лидии, оно преобладает и у Ф. Демпстера.

В середине XVIII в. с небольшим эссе о происхождении оби­тателей древней Италии выступил H. Фрере J191, с. 230 и сл.]. Мнение античных авторов о переселении этрусков из Малой Азии морским путем показалось французскому ученому неубе­дительным. Ему трудно было представить возможность сущест­вования флота, который был бы в состоянии перевезти в Ита­лию целый народ. Посчитав рассказ Геродота выдумкой, Н. Фрере отдал предпочтение свидетельству Ливия о сохране­нии этрусского языка у альпийского племени ретов [Liv. V, 33]. Указание Ливия было ошибочно истолковано таким образом,

что Альпы были местом временного жительства этрусков в их передвижении на юг.

«Северную версию» поддержал своим авторитетом и Б. Ни­бур (271, с. 121—129]. Для Нибура тиррены и этруски (ту- ски) — два различных народа. Тиррены, не имевшие ничего об¹- щего с лидийцами, потомками которых они были, согласно Ге­родоту, обитали между реками Тибр и Арно. Этруски (туски) жили в Северной Италии, там, где впоследствии были земли ретов. Спустившись на юг, туски победили тирренов и умбров, создали союз 12 этрусских городов. Пеласги, по мнению Б. Ни­бура, были переселенцами с Балканского полуострова, народом негреческого происхождения, но говорившим на языке более близком к греческому, чем к латинскому. На основе античных генеалогий Б. Нибур отождествлял пеласгов с энотрами [271, с. 28 и сл.].

Немецкий историк К. Мюллер (267, I, с. 65], последователь и почитатель Б. Нибура, однако, не принял полностью его взгляда на альпийское происхождение этрусков. «На автора этой книги,— пишет К. Мюллер как бы в свое оправдание,— особое впечатление произвело то, что малоазиатская музыка находится в древних и тесных связях с этрусской, и особенно то, что употребление трубы в Италии восходит к этрускам, так же как в Греции к занимающим Лидию тирренам, а также то, что в Греции и Этрурии флейту и трубу связывают с одним и тем же божеством, известным под разными именами,— Афи­ной и Минервой. К этому можно добавить поразительные сход­ства у этрусков и обитателей Малой Азии в одежде, обычаях, а также виртуозность тех и других тирренов в морском раз­бое» ι(267, I, с. 119—120]. Все эти соображения заставляли К. Мюллера считать тирренов, которых он отождествлял с пе­ласгами, выходцами из Лидии, прибывшими в район Таркви- ний, где они, смешавшись с вторгшимися из-за Альп ретами (их Дионисий Галикарнасский отождествлял срасенами), обра­зовали этрусский этнос.

Не занимаясь всерьез проблемой происхождения этрусков, Т. Моммзен все же посвятил ей несколько страниц своей «Рим­ской истории». C низким уровнем культурного развития, на ко­тором, по его мнению, находились этруски, мало согласовыва­лись рассказы древних о восточном происхождении этого наро­да. Поэтому он рекомендовал искать родину этрусков в горах, к западу или к северо-западу от Италии. Против морского маршрута этрусков, по мысли немецкого ученого, говорило так­же то, что все их города, кроме Популонии, к тому же не при-

ft

надлежавшей к этрусскому союзу 12 городов, находились на не­котором расстоянии от моря [264, с. 119—120].

«Северная версия» происхождения этрусков была поддер­жана и виднейшим знатоком италийской археологии В. Гельби- гом [219, с. 100 и сл.]. По его мнению, предки италиков при­шли на Апеннинский полуостров из Центральной Европы в кон­це бронзового века. Они оставили после себя могилы типа ко­лодцев (a pozzo), ровики (a fosse) и камерные гробницы с насыпями (a camera). Собственно этрусскими являются лишь последние. Они не принадлежали населению, вторгшемуся в Италию, которая в начале железного века, как считал В. Гельбиг, в этническом отношении не переживала каких-либо перемен. Таким образом, этруски оказываются теми же итали­ками, но более развитыми, чем первые северные переселенцы.

Ту же точку зрения, но на лингвистическом материале раз­вивал немецкий исследователь В. Корссен [150]. Широко ис­пользуя этимологический метод, он доказывал родство этрус­ского языка с латинским, оскским, умбрским.

«Северной версии» происхождения этрусков придерживался и исследователь античной и переднеазиатской истории Э. Мей­ер. В своей «Истории древности», бывшей последним словом науки XIX в., он писал: «Сообщения древних о происхожде­нии этрусков не имеют никакой цены» ,[260, с. 3].

Сторонники восточного происхождения этрусков до конца XIX в. были малочисленны и не пользовались авторитетом в научных кругах. Среди тех, кто отстаивал «устаревший» тезис, был А.

Эту гипотезу, опирающуюся на античную традицию, в значительной мере дискредитировали лингвистические дока­зательства. Полагая, что другая ветвь пеласго-фракийцев дви­нулась через Балканы на север и дала начало славянам, А. Черт­ков интерпретировал топонимику и этнонимику Италии, а так­же лексику этрусских надписей с помощью русского языка. Счи­тая этрусков не изолированным народом, а частью обширной этнической группы, к которой принадлежало более десятка италийских племен, А. Чертков толковал с помощью русских со­ответствий такие этнонимы, как умбры (обричи), долопы (ду­лебы), пелигны (поляне). По такому же принципу италийская Кремона была поставлена в один ряд с кремлем, Кременцем, Кременчугом, Кромами. Совершенно анекдотичным было тол­кование А. Чертковым этрусских собственных имен. Но курьезы, которых у А. Черткова было множество ∣[43, с. 34], не умаляют его бесспорных заслуг в разработке проблемы происхождения этрусков. Устанавливая родство. пеласгов с фракийцами, он поставил этрусский вопрос на широкую историко-лингвистиче­

скую почву и во многом предвосхитил взгляды современных исследователей.

Шведский археолог О. Монтелиус [266, с. 265 и сл.] вопре­ки В. Гельбигу считал камерные гробницы с предметами ориен- тализирующего стиля прямым свидетельством восточного проис­хождения этрусков. Выступая против снижения хронологии древнейших этрусских гробниц сторонниками северного проис­хождения этрусков, О. Монтелиус подтягивал к традиционной дате переселения этрусков (XI в. до н. э.) хронологию гробниц «Бернардини» и «Барберини» и относил их к IX в. до н. э. Со­ответственным образом он датировал основание в Италии древ­нейшей греческой колонии Кум 1049 г. до н. э. Датировка О. Монтелиуса, как было замечено его современниками, про­тиворечила Хронологии распространения алфавитного письма в Италии, но сама его концепция встретила поддержку многих ученых.

В русской науке «восточный тезис» аргументированно под­держал В. Модестов [58, с. 9 и сл.]. Он резко выступил против гиперкритицизма немецкой науки и обосновал неприемлемость «северной версии». Считая этрусков выходцами из Малой Азии, он выявил на доступном тогда археологическом материале ма- лоазийские черты этрусской культуры.

Г. Кёрте :[238, стб. 720 и сл.], в прошлом сторонник кон­цепции Б. Нибура, перешел в стан «ориенталистов» и отнес пе­реселение этрусков к VIII в. до н. э. Его концепция встретила поддержку ученых многих стран. Среди ее сторонников были Н. Оберг, А. Делла Сетта, А. Гренье, Г. Kapo и др. Некоторые исследователи, принимая рассказ Геродота о переселении тир- ренов из Малой Азии, считали их родиной не Лидию, а Фригию, Лемнос или, следуя мнению Гелл аника, настаивали на том, что высадка произошла на адриатическом побережье Италии.

Одновременно теория автохтонного происхождения этрусков нашла сторонника в лице весьма авторитетного итальянского антиковеда Г. Де СанКтиса [166а, с. 29]. По его мнению, этру­ски были потомками обитателей террамар, носителей, как тогда ошибочно считали, этой универсальной культуры эпохи бронзы^[1].

Ученик Г. Де Санктиса Л. Парети принадлежал к числу наиболее решительных приверженцев автохтонности этрусков i[292]. Характеризуя свидетельство Геродота о переселении в Италию части лидийцев как «ионийскую басню», Л. Парети весьма резко отзывался о тех современных исследователях, ко­

торые принимали эту «басню» на веру. Ни в языке, ни в по­гребальных обычаях, ни в религий, ни в образе жизни этрусков Л. Парети не находил ничего, что бы говорило об их восточном происхождении. Предками этрусков (протоэтрусками) он счи­тал строителей свайных построек и террамар. Неоспоримые еле. ды эгейско-анатолийского влияния в этрусской культуре (Л. Па­рети пренебрежительно называл их «восточным налетом») он считал результатом развития этрусской торговли.

В полемике с Л. Парети его соотечественник Б. Horapa стремился выйти за рамки «восточной версии» Геродота и, используя появление новых данных древней истории Кавказа и Малой Азии и исходя из предположения Э.

Другой влиятельный историк того времени, П. Дукати, в отличие от Б. Ногары не ставил своей целью отыскать праро­дину этрусков. Анализируя данные, характеризующие религию и искусство этрусков, а также их язык, П. Дукати тщательно выявляет черты, чуждые латинам и другим нарадам Италии. Это, по его мнению, дает возможность поддержать господство­вавшую в древности традицию о переселении предков этрусков из Восточного Средиземноморья [174].

В 20-х годах XX в. западноевропейская наука ознакоми­лась с памятниками культуры Урарту и не без удивления от­метила параллелизм культурных достижений урартийцев и этрусков. Г. Мюлештейн у обоих народов выявил сходство ху­дожественных кованых изделий: треножников, канделябров, бронзовых обивок для тронов. Он увидел у этрусков и урартий­цев близкое родство и связь их культур с культурными дости­жениями крито-микенской эпохи [268, с. 69 и сл.]. В следующей работе Г. Мюлештейн рассматривал этрусков как продукт сме­шения двух различных народов *— тирренов и расена. Первые были потомками атлантическо-средиземноморской расы, еще бо­лее древней, чем индоевропейская; вторые обитали в Малой Азии и прибыли в Италию через Адриатическое море [60, с. 49 и сл.].

Народом эгейско-анатолийского региона считал этрусков и Ф. Шахермайер [335, с. 221 и сл.]. Первое их появление на исторической арене зафиксировано, по его мнению, египетскими источниками XIV—XIII вв. до н. э., упоминающими среди «на­

родов моря» турша, а также хеттскими текстами, содержащими топоним «Труиша». Переселение этрусков в Италию, согласно гипотезе Ф. Шахермайера, произошло двумя волнами, отделен­ными двумя веками. Переселение первой волны можно дати­ровать дисковидной фибулой ранних погребений культуры Вил- ланова (1100 г. до н. э.); второй — «пиявковидной» фибулой из поздних погребений Вилланова (IX в. до н. э.). Ф. UIaxep- майер полагает, что этруски оставили на своей прародине — Фригии, Ликии и Карии — археологические памятники, а в лин­гвистике — неиндоевропейский слой греческого языка, лидий­ский, ликийский и лемносский языки. Уже в Малой Азии этру­ски, по мнению Ф. Шахермайера, представляли «языковой мо­нолит». Доказательством этого положения служит единство этрусского языка во всех текстах из разных мест Италии (ныне выявлены диалектные различия этих текстов). Обобщив и про­анализировав все имевшиеся в то время данные о контактах Малой Азии и Этрурии, Ф. Шахермайер на многие годы опре­делил направление в изучении этрусской проблемы.

Советская наука в 20-х годах не осталась в стороне от столь широко дискутируемой проблемы происхождения этрусков. В работах выдающегося знатока кавказской археологии и линг­виста Н. Марра этруски и их происхождение и в особенности же язык занимают весьма существенное место.

Взгляды Н. Марра на этрусков претерпели эволюцию. В ра­ботах начала 20-х годов H. Mapp связывал образование этрус­ского этноса с переселением двух групп «яфетидов» с Кавказа на запад. Рушская группа перемещалась с юга южного побе­режья озера Ван через Малую Азию с остановками в Лидии и стоянками на островах Эгейского моря. Расенская ветвь двига­лась через Северный Кавказ, огибая Черное море, и далее через Балканы спустилась в Италию [51, с. 100 и сл.]. Отойдя в 1923 г. от миграций как фактора, объясняющего глоттогонию, что было явной ошибкой, H. Mapp одновременно отказался от своей ранней теории происхождения этрусков. В своих поздних работах H. Mapp стал рассматривать этрусскую яфетическую стадию в Италии как промежуточную фазу этногенеза и глотто­гонии между лигуро-сикулийской и италийской фазами {52; 53].

Ученики Н. Марра А. Аптекарь, Б. Богаевский, Н. Залесский популяризировали яфетическую теорию в той ее форме, кото­рая сложилась в работах Н. Марра конца его жизни {3, с. 214 и сл.; 8, с. 233 и сл.; 29, с. 190 и сл.]. Однако Б. Богаевский и Н. Залесский оперировали не столько лингвистическим, сколь­ко археологическим материалом Эгеиды и Италии. Известная схематизация относилась лишь к общей концепции, а не к рас­смотрению конкретных явлений социально-политической и рели­гиозной жизни критян и этрусков. Ученик Н. Марра М. Неми­ровский дал серьезную разработку проблемы связей языков Кавказа и Средиземноморья f67, с. 36 и сл.; 68].

Работы Н. Марра и его учеников были крупным шагом в развитии советской этрускологии и лингвистики, ныне успешно выявляющей этрусско-кавказские языковые контакты.

Многие годы проблемой происхождения этрусков занимался В. Бранденштейн. Уже в первой своей обобщающей работе он выступил решительным сторонником восточного происхожде­ния этрусков [133, с. 37 и сл.]. Рассматривая этрусскую гарус- пицину, он находил в ней общие черты с вавилонской гепато- скопией. Изучая этрусское искусство, он обнаружил в нем урар- тийские мотивы. Вслед за Ф. Шахермайером В. Бранденштейн отрицал тезис об образовании этрусского языка из смешения языка пришельцев тирренов с языком местных обитателей — умбров. Индоевропейские элементы этрусского языка он объ­яснял соприкосновением тирренов с индоевропейцами на во­стоке. В этрусском языке он находил тюркизмы. На этом осно­вании он пришел к выводу, что во II тысячелетии до н. э. предки этрусков обитали в Цёнтральной Азии. Оттуда они пере­бирались на северо-восток Малой Азии, где из скотоводов пре­вратились в морских разбойников. Переселение этрусков в Ита­лию В. Бранденштейн датирует 900—800 гг. до н. э.

В своих работах, вышедших уже после второй мировой вой­ны, В. Бранденштейн отходит от «тюркского тезиса» и самым тщательным образом исследует весь языковой материал, Сбли­жающий этрусков с Малой Азией. Ему принадлежат наиболее фундаментальное исследование тирренской надписи на Лемнос­ской стеле и сопоставление ее материала с этрусской лексикой [134, стб. 1909—1937]. Видя в Тйрренах «бродячий народ» древ­ней Эгеиды, В. Бранденштейн отказывается от поисков его прародины и праязыка этрусков, отмечая, однако, близость тир­ренского языка к протохаттскому.

Французские ученые, за редким исключением, были сторон­никами восточного происхождения этрусков. Среди крупных французских этрускологов первой половины нашего века пер­вым можно назвать А. Пиганьоля. Помимо специальных работ ему принадлежит статья, в которой он высказал свое особое мнение по интересующему нас вопросу [309, с. 329 исл.].Меж­ду датой Геродота переселения лидийцев (XI в. до н. э.) и по­явлением в Италии первых этрусских памятников (VIII в. до н. э.) — глубокая хронологическая пропасть, заполнить ко­торую в силу своего понимания фактов пытались все сторон­ники восточного происхождения этрусков.

А. Пиганьоль не решился подтягивать хронологию древней­ших этрусских гробниц к XI в. до н. э., как это делали О. Мон- телиус, Ф. Шахермайер и другие его предшественники, а, на­против, снизил ее к 675 г. до Н. э., ко времени, когда Малая Азия, наводненная киммерийцами и скифами, как будто созре­ла для того, чтобы выбросить часть своего населения на запад. Местом этрусского «исхода» французский исследователь считает

северо-восточный угол Черного моря, страну полумифических кователей железа — халибов. В Средиземноморье они облюбо­вали район, богатый рудой, будущую Тоскану, и там обосно­вались. Отождествляя халибов с вполне реальными урартийца- ми, А. Пиганьоль видел в Урарту прототипы этрусских памят­ников: котлы, украшенные протомами в виде грифонов и «си­рен», канделябры с декором «звериного стиля», каменные столбики фаллического типа, а также свойственную этрускам практику ирригации, культуру виноградарства, погребальные склепы, окруженные каменными скамьями, высокие подии эт­русских храмов и даже тот тип кораблей, который поздним римским авторам был известен как «камары».

Археологические следы этрусков в Италии, предшествующие 675 г. до н. э., а также упоминание их греками в более раннее время, А. Пиганьоль объясняет пиратскими набегами наподо­бие норманнских. Выделяя в этрусской религии элементы, ко­торые носят печать вавилонского происхождения, А. Пигань­оль, однако, не приписывает их целиком древним халдеям, но учитывает возможность переработки вавилонских традиций бродячими халдеями, которыми был наводнен запад во II в. до н. э. Очевидность приведенных А. Пиганьолем востОчносре- диземноморских черт этрусской культуры, просвечивающих, как он образно выразился, «сквозь наброшенные на Этрурию гре­ческие одеяния», не сделала достаточно убедительным его объ­яснение поздней даты их переселения. Французский исследо­ватель не смог согласовать свою гипотезу с тем достаточно оче­видным обстоятельством, что переселение, если бы оно имело место в VII в. до н. э., не могло бы остаться не замеченным греческими колонистами, обосновавшимися в Южной Италии и в Сицилии уже в VIII в. до н. э.

Иное объяснение времени и обстоятельств появления этрус­ков в Италии дал С. Ферри [184, с. 497 и сл.], который выде­лил в топонимике и этнонимике древней территории Этрурии два слоя. К древним топонимам, прежде всего названиям горо­дов, он присоединил этнонимы, либо дошедшие в римских пре­даниях, например рутулы и каски, либо могущие быть вос­становленными по топонимам: от Агиллы — агуллы, от Сова- ны — суаны и т. д. Соответствия этим легендарным и произ­водным этнонимам он отыскал в этнонимике Дагестана и Грузии: рутулы, агуллы, сваны и т. д. Переселение рутулов, агуллов, сванов в Италию, характеризуемое в этническом от­ношении как «туско-сабинско-расенское», С. Ферри отнес к се­редине II тысячелетия до н. э. Второе переселение «этрусо- этрусское» из Анатолии он датирует началом I тысячелетия до н. э. Следы этих переселений итальянский ученый видит так­же в предании позднего автора Иоанна Лида о двух Тарконах: одном — прибывшем до грека Эвандра и втором — появившемся в Италии после Эвандра. В работах С. Ферри мы не находим

«и ссылок на труды Н. Марра, постулировавшего этнические передвижения с территории Кавказа двумя волнами, ни каких- либо попыток привлечения лингвистического материала предпо­лагаемой родины переселенцев — Кавказа и Анатолии.

Поддерживает гипотезу С. Ферри грузинский историк и линг­вист Р. Гордезиани ∣[15, с. 76 и сл.]. В отличие от С. Ферри он оперирует широким лингвистическим материалом, как этрус­ским, так и кавказским, прежде всего картвельским. В этрус­ском языке он выделяет не два, а четыре слоя, соответствующие четырем переселениям в Италию. Кавказско-пеласгское пере­селение Р. Гордезиани связывает с появлением апеннинской культуры и датирует началом II тысячелетия до н. э.

В середине 50-х годов XX в. появилось капитальное исследо­вание М. Паллоттино, в котором были рассмотрены все теории происхождения этрусков и предложено новое решение этрусской проблемы [281]. Убедительно показав, что переселение целого парода в Италию не могло быть одновременным финикийской и греческой колонизациям, М. Паллоттино отрицает возможность такого переселения и в более раннюю эпоху независимо от на­правления, в котором оно происходило. По его мнению, этруски сформировались в Италии из смешения элементов различного этнического происхождения, главным образом местных. Для М. Паллоттино не существовало принципиального различия между виллановцами и этрусками. Виллановцы — это прото­этруски, а строители камерных гробниц — те же виллановцы, но «преображенные» торговлей с финикийцами и греками. Этрусский язык в том виде, в каком ой представлен надписями, М. Паллоттино считал всецело продуктом италийского лингви­стического развития.

Этот же тезис независимо от Паллоттино выдвинул и Ф. Альт- гейм ∣[111]. C его точки зрения, этруски — чисто италийское яв­ление. Как народ они сформировались в Италии и добились преобладания во всех сферах культурной и религиозной жизни. Формирование этрусков как этноса Ф. Альтгейм пытается про­иллюстрировать на примерах населения Мантуи и Рима, вклю­чивших разнородные по происхождению этнические элементы. Надо заметить, что в названных городах этруски выступили уже как сложившийся этнос. Смешение населения в ходе коло, низации этрусками Италии — явление иного плана, чем этрус­ский этногенез.

Теории формирования этрусков в Италии придерживался и А. Пфиффиг. В его лаконичном изложении она выглядит сле­дующим образом: «Этруски ниоткуда не приходили. Но это не значит, что они являются автохтонным населением и древней­шими обитателями Тосканы. Это так же верно, как то, что, к примеру, ниоткуда не пришли французы и что они не являются автохтонным населением» [305, с. 7]. Если понимать А. Пфиф- фига правильно, проблема формирования должна в качестве

IS

предварительной части включать рассмотрение этнических ком­понентов, из которых складывался искомый народ, в примере с французами — кельтов, германцев и т. д. Но ни сам А. Пфиф- фиг, ни другие сторонники теории формирования этрусков это­го не делают, хотя и допускают, что среди предков этрусков были выходцы из Эгеиды.

В нашем понимании, проблема формирования — это прежде всего изучение формирующих этнических компонентов, приме­нительно к этрускам — пеласгов и тирренов, прибывших в Ита­лию согласно традиции в разное время, но живших некоторое время бок о бок, пока они не образовали этрусский этнос. Во избежание путаницы мы должны предупредить, что грече­ские авторы называли тирренами как древнейших обитателей Эгеиды, так и этрусков. Мы же будем употреблять термин «тиррены» лишь применительно к обитателям Эгеиды и жите­лям Италии до 700 г. до н. э. После этой даты для нас в Ита­лии не будут существовать ни тиррены, ни пеласги, а лишь этруски.

Пеласги. У нас нет оснований жаловаться на отсутствие литературных сведений о странах, расположенных к западу от Балканского полуострова. Произведения греческих мифографов и историков пестрят названиями народов как местного проис­хождения, так и пришлых. Но едва ли не каждая попытка на­нести их на историческую карту встречает почти непреодолимые препятствия. Затруднительно указать территорию, занимаемую тем или иным народом, поскольку традиция фиксировала преж­де всего этнические перемещения. Остается неясным точное время переселений, поскольку древние авторы, как правило, пользовались относительной хронологией — до или после Троян­ской войны. Не меньшие трудности перед исследователем ста­вит присущая традиции путаница в названиях племен, отражаю­щая как разные версии источников, так и отсутствие ясного понимания родства между различными народами.

Чтобы представить объективную картину древнейшего этни­ческого состояния полуострова, необходимо привлечь не толь­ко литературные и лингвистические, но, где это возможно, и археологические данные. Таким образом, можно составить оп­ределенное представление о латинах, умбрах и др. Но при этом останутся этнические группы, само существование которых слу­жит предметом спора. Это прежде всего пеласги, еще недавно изгоняемые со страниц научных трудов с тем же безжалостным постоянством, с каким, если верить античной традиции, их гнали с мест первоначального обитания.

У. Виламовиц-Меллендорф считал пеласгов «условным этно­графическим термином, соответствующим более позднему обо­значению „варвары”» {376, с. 144]. Э. Мейер пришел к выводу, что пеласги хотя и реальный, но «незначительный народец», занимавший на карте догреческого мира место неизмеримо мень­

шее, чем это можно заключить из античной традиции {259, с. 28 и сл.; Ill и сл.]. По мнению Э. Мейера, местами обитания пе­ласгов были лишь Фессалия и Крит. Расселение же их по дру­гим регионам Восточного и Центрального Средиземноморья не связано с этническими и миграционными процессами, а явля­ется чисто литературным феноменом. Считая предлагаемое ре­шение пеласгийского вопроса окончательным и не подлежащим пересмотру, Э. Мейер высказал мнение, что после его работы имя пеласгов, «висящее, как фантом, вскоре погрузится в объ­ятие ночи и о нем вспомнят, может быть, через тысячи лет» [259, с. 111].

Э. Мейер, как вскоре выяснилось, оказался плохим проро­ком. Название пеласгов вовсе не исчезло со страниц научных трудов, хотя концепция о пеласгах как о «незначительном на­родце» оказала влияние на исследователей первой половины XX в. Некоторые из них несколько «расширили» область рассе­ления пеласгов. Так, Ф. Шахермайер «отдал» пеласгам помимо Фессалии и Крита Эпир, Аттику, Аркадию, Троаду, Халкидику, Лесбос, но считал ошибочным мнение об их поселении на о-вах Самофрака, Лемнос, Имброс,. Хиос, Самос и в Малой Азии (кроме Троады) [335, с. 227 и сл.].

Не меньшая часть ученых, продолжая линию У. Виламови- ца-Меллендорфа, вовсе отрицала этнолингвистическую реаль­ность пеласгов. Так, Г. Берве видел в пеласгах, равно как и в лелегах и тирренах, лишенные исторического и лингвистического смысла названия, под которыми «греческая традиция объеди­няла различные Пароды и названия доисторической эпохи» [123, с. 20].

Наряду с двумя вышеуказанными тенденциями в 40—50-х го­дах нашего столетия выявилась тенденция всемерного расшире­ния ареала расселения пеласгов. В последних готовы были ви­деть этнос, занимавший широчайшие пространства — от Арме­нии на востоке до Испании на западе — и повсюду оставивший свои топонимические следы. Лингвистическую науку охватила вспышка «пеласгомании», сопоставимая по своим масштабам лишь с этрускерией в XVIII в. Наиболее ярко выраженным об­разцом этого направления, если не сказать аномалии, была четырнадцатитомная работа П. Сантанджело «Основы науки о происхождении языка и его древней истории», в которой пелас­гийский язык трактовался как праязык племен кочевников-па­стухов, занимавших берега Средиземного моря, его острова, Европу и часть Азии J337]. Другие лингвисты также отыски­вали следы пеласгийского этноса за пределами территории, очер­ченной сведениями античной традиции. Греческий ученый Я. To- мопулос отнес к области поселения пеласгов Албанию, а албан­ский язык представил в качестве потомка пеласгийского ∣[348]. А югославский ученый М. Будимир, опираясь на данные топо­нимики и ономастики, высказал предположение 0 существова-

«ии народа пеластов [106]. Следы языка пеластов М. Будимир находил в топонимике и ономастике Италии, Анатолии, Илли­рии, Кавказа и Сирии.

Одновременно с М. Будимиром лингвистическими поисками начал заниматься В. Георгиев, выделивший в греческом языке более ранний слой иного индоевропейского языка, в то время как другие ученые, и прежде всего П. Кречмер, предпочитали говорить о множественности слоев в неиндоевропейском языке древнейших обитателей Эгеиды, предшественников греков. Этот древний индоевропейский язык В. Георгиев первоначально обо­значал как «праиллирийский», но затем стал называть его «пе­ласгийским». В отличие от Я. Томопулоса, отождествлявшего пеласгийский с праалбанским языком, В. Георгиев счел его ■стоящим где-то между албанским и армянским языками, но ближе всего к хеттскому языку. Впоследствии, исходя из хетт- ской основы, В. Георгиев стал интерпретировать этрусскую лек­сику, не добившись, однако, успеха (см. ниже).

Использование В. Георгиевым при создании пеласгийской концепции богатейшего лингвистического материала анатолий­ского мира обеспечило ей такую популярность, какой не полу­чила ни одна из прежних пеласгийских гипотез. Некоторые уче­ные заявили о себе как о последователях В. Георгиева. Другие приняли его концепцию с некоторыми оговорками. Так, Л. Гин­дин, считая «чисто индоевропейское происхождение пеласгий­ского языка в целом доказанным», не отрицал возможности существования в топонимике Балканского полуострова реликтов языка неиндоевропейского происхождения [12, с. 23 и сл.; 13, с. 44и сл.]. В более поздней работе он предложил выделить в пеласгийском языке три слоя: 1) доиндоевропейский (эгей- скйй); 2) индоевропейский пеласго-фракийский; 3) индоевро­пейский = анатолийский [14, с. 45 и сл.]. Эту последнюю точку зрения принял В. Нерознак »[69, с. 216].

Краткое рассмотрение пеласгийского вопроса в историогра­фическом плане должно облегчить нам ориентацию в сведениях античной традиции. Впервые название «пеласги» появляется у Гомера. В «Илиаде» фигурирует «пеласгийский Аргос» как обозначение Фессалии [Hom. II. II, 681]. Это упоминание нахо­дится в той части «Каталога кораблей», где речь идет о вла­дениях Ахилла. В другом месте поэмы Гомер заставляет Ахил­ла взывать к «пеласгийскому Зевсу» Додоны и заодно харак­теризует любопытные особенности культа в этом святилище [Hom. II. XVI, 233—235]. Эпитет «пеласгийская» Гомер прила­гает к Ларисе, одному из фессалийских городов [Hom.Il. II, 640]. Гомер знает о пеласгах на Крите, где они обитали вме­сте с этеокритянами, кидонами, ахейцами и дорийцами [Hom.Od. XIX, 177]. Пеласги были, согласно Гомеру, жителями Малой Азии, судя по тому, что они выступали союзниками Трои [Hom.Il. X, 429].

Гомеровские сведения о пеласгах позволяют рассматривать их как народ, занимавший Фессалию, часть Малой Азии и часть о-ва Крит. Об обитании пеласгов в Аттике, на Пелопоннесе, в Италии Гомер ничего не сообщает. Следует ли из этого, что появление пеласгов в вышеназванных регионах у последующих авторов — результат их генеалогических и филологических кон­струкций? Подобное заключение, принадлежащее Э. Мейеру, не выдерживает критики. Ведь задачей Гомера не было описание этнической карты тогдашнего мира. И если, согласно поздним авторам, пеласги населяли более обширные территории, чем по Гомеру, то это не означает, что они ошибались или называли «пеласгами» какой-либо другой народ.

У беотийского поэта Гесиода (VIII—VII вв. до н. э.) эпоним пеласгов «Пеласг» выступает как автохтон и отец аркадянина Ликаона (Нез. frg. 43—44]. Австрийский ученый Т. Лохнер- Хюттенбах считает гипотезу о проживании пеласгов в Аркадии спекуляцией и пытается выявить вызвавшие ее причины [255, с. 101].

Во-первых, аркадяне относились к древнейшему народу, жившему на земле еще до появления на небе луны, поэтому они должны происходить от такого древнего прародителя, каким считался Пеласг. Во-вторых, согласно Т. Лохнеру-Хюттенбаху, на Пелопоннесе находился Аргос, который был ошибочно отож­дествлен с Аргосом пеласгическим, т. е. с Фессалией. Эти до­воды не кажутся убедительными. Пеласг не был самым древним мифическим героем, которого можно было бы выбрать в праро­дители аркадянам, а Аргос был расположен не в Аркадии, а в Арголиде, поэтому вряд ли здесь могла произойти путаница. Видимо, у Гесиода и последующих авторов были основания свя­зывать аркадян с пеласгами. При этом не обязательно именно поэма Гесиода должна была послужить источником для мне­ния о пеласгийском происхождении аркадян. Очевидно, суще­ствовали какие-то предания, которые связывали Аркадию с пе­ласгами. Не исключено, что часть пеласгов во время дорийского переселения попала в Аркадию и оттуда могла передвинуться в Италию. Это давало основания поздним авторам называть италийских пеласгов аркадянами.

У позднеримского автора Зенобия имеется поговорка, ко­торую он отыскал у Алкея и Гелланика. Она касается города Питаны (в Эолии), испытавшего переменчивость судьбы. Из комментариев к поговорке явствует, что Питана сначала бы­ла завоевана пеласгами, а потом освобождена эритрейцами [FHG I. Hell, frg. 115]. В одном из фрагментов стихотворения Алкея /[Alc. frg. 121, 6] пеласги также упоминаются в какой-то связи с эолийцами. Из отрывка неясно, идет ли речь об эолий- цах Фессалиии или Малой Азии [255, с. 102]. Но поскольку в поговорке Алкея отражены события Малой Азии и захват, эо­лийского города Питаны, надо думать, что и второй отрывок

этого автора также повествует о малоазийских эолийцах и соот­ветственно о малоазийских пеласгах.

Первым греческим историком, писавшим о пеласгах, был Гекатей Милетский (около 546—480 гг. до н. э.), который счи­тал их древнейшими эллинскими обитателями Фессалии. Пере­числяя ее города, Гекатей называет Кранон, расположенный в Фессалии пеласгийской [FHG I. Нес. frg. 112]. Гекатею было известно также о пребывании пеласгов в Аттике и изгнании их оттуда афинянами [FHG I. Hec.frg. 362]. Однако в его отрыв­ках из «Землеописания», касающихся Италии, пеласги не упо­минаются.

Современник Гекатея Акусилай Аргосский называет Аргоса и Пеласга сыновьями Ниобы и Зевса ∣[FHG I. Acus. frg. 11]. Братские отношения, в которые поставил Акусилай Аргоса и Пеласга, заставляют думать, что он придерживался версии оби­тания пеласгов на Пелопоннесе.

Среди авторов, писавших о пеласгах до Геродота, были дра­матурги Эсхил (525—456 гг. до н. э.) и Софокл (496—406 гг. до и. э.). В трагедии «Просительницы» Эсхил рисует обшир­ное пеласгийское царство, охватывавшее на юге Аргос (в Ар­кадии), на севере — всю Фессалию и Халкидику (до р. Стри- мон), на северо-востоке — Додону и область пеонов [Aeschyl. Suppl. 250—254]. Во главе этого мифического царства стоял Пеласг, сын Палайхтона. Этого Пеласга, равно как и его под­данных, Эсхил считал не варваром, а эллином. Софокл в «Ина- хе» (судя по ссылкам Дионисия Галикарнасского [Dion.Hal. I, 25, 4]) говорит о тирсенах-пеласгах, помещая их в Пелопон­несе.

Ни у кого из древних авторов пеласги не упоминаются так часто, как у Геродота. Геродот, считая, что свое название тир- рены получили в Италии [Herod. I, 94], чтобы не впасть в про­тиворечие, должен был, где это возможно, исключить тирре- нов из этнической карты Восточного Средиземноморья и заме­нить их другим народом. Этим можно объяснить появление в ряде мест его труда пеласгов вместо тирренов. Так, он говорит о пеласгах Лемноса, снарядивших корабли для нападения на Аттику и похищения там женщин [Herod. IV, 145; VI, 136].

В то же время в тексте Геродота имеются многочисленные сведения, которые не могут рассматриваться как результат за­мены тирренов пеласгами.

Как уверяет Геродот, ионийцы были пеласгийского проис­хождения [Herod. I, 56]. Это надо понимать в том смысле, что ■они были потомками автохтонного варварского населения в от­личие от пришедших позднее дорийцев. Согласно другому месту труда Геродота, ионийцев называли «пеласгами и эгиалеями» [Herod. VII, 94]. Конкретизируя эту мысль, он сообщает, что Эллада первоначально называлась Пеласгией [Herod. II, 56]. Полемизируя с Гекатеем, по сообщению которого пеласги были

изгнаны афинянами из зависти за умение хорошо обрабатывать землю, Геродот излагает другую версию этого рассказа [He­rod. VI, 137]. Пеласги явились для того, чтобы построить ак­рополь, и в Плату за труды получили землю у подножия Гимет- та. Изгнаны они были, по словам самих афинян, за нападение на девушек, которые ходили за водой.

Геродот считает пеласгов «варварским народом» [Herod. I, 58], т. е. они не были эллинами. Переходя к вопросу о языке пеласгов, Геродот отказывается дать на него точный ответ, но все же приходит к выводу, что скорее всего они говорили на «особом варварском наречии, не похожем на язык соседей {He­rod. I, 57]. Это заключение делается на основании того, что современные Геродоту пеласги, жившие севернее тирренов (тир- •сенов), в Крестоне, и те, которые основали Плакию и Скиллак яа Геллеспонте, отличались от афинян и других соседей по языку.

Этот параграф вызвал ожесточенные споры среди современ­ных исследователей из-за двух редакций текста: рукописной, в которой назван Крестон, и в цитатах из Геродота у Дионисия Галикарнасского, где вместо Крестона назван италийский го­род Кротон (Кортона). Если принять редакцию Дионисия Га­ликарнасского, Геродот имел в виду пеласгов и тирренов Ита­лии, если рукописную, то речь идет о пеласгах и тирренах фра­кийского побережья.

Для нас принятие той или иной версии имеет особое зна­чение. Если мы согласимся с Дионисием Галикарнасским, нам придется считать Геродота первым историком, знающим об ■обитании пеласгов в Италии. Но в любом случае остаются трудности, поскольку Геродот нигде не сообщает ни о пеласгах в Италии, ни о тирренах в Восточном Средиземноморье. Более того, выходцами из Эгеиды в Италии для него являются одни лишь лидийцы, которые, приняв имя своего предводителя Тир- рена, в этой стране стали называться тирренами ∣[Herod. I, 94].

Решению этого спорного вопроса помогает труд Фукидида. Описывая население п-ова Акте, он указывает, что там оби­тали пеласги из тирсенов, которые когда-то жили на Лемносе и в Афинах {Thuc. IV, 109, 4]. Таким образом, для Фукидида тирсены — более широкое этническое понятие, чем пеласги. Благодаря Фукидиду мы можем уточнить и другое место Геро­дота. Сообщая о Пеларгике (или, согласно части рукописей, Пеласгике), Фукидид понимает под ним не стену, а участок, что явствует из запрещения там селиться [Thue. II, 17, 1]. В главном, однако, Фукидид согласен с Геродотом: пеласги — это древнейший народ Эллады, предшественники эллинов, дав­шие им свое название ∣[Thuc. I, 3, 2].

Оставив в стороне сведения более поздних греческих исто­риков о пеласгах в Восточном Средиземноморье, обратимся к данным об их переселении в Италию.

В наиболее полном виде они содержались в труде «Форо- нида» Гелланика Лесбосского: «Тиррены первоначально назы­вались пеласгами. От самого царя Пеласга и Мениппы, дочери Пенея, происходит Фрастор, от него — Аминтор, от Аминтора — Тевтамид, от Тевтамида — Нан. Во время правления послед­него пеласги, изгнанные из мест своего обитания эллинами и отнесенные на кораблях к Спинету в Ионийском заливе, осно­вали в глубине страны город Кротон и поселились в тех ме­стах, которые теперь называются Тирренией» [FHG I. Hell. frg. 1].

Геродот приписывал пеласгам многое, что имеет отношение к тирренам. Но пеласги и тиррены для Геродота тем не менее, разные народы. Гелланик, видимо впервые в греческой литера­туре, отождествляет пеласгов и тирренов. Вслед за ним это делают Фукидид и Софокл. Как полагают современные иссле­дователи, смешение двух совершенно различных народов объяс­няется отсутствием у авторов V в. до н. э. достоверных данных о древнейшей этнографии [255, с. 104]. Для нас важно, что Гелланик повествует о пеласгах и тирренах как об одном на­роде Италии.

Из приведенной выше цитаты явствует также, что история пеласгов до их переселения в Италию охватывала, по мнению Гелланика, четыре поколения, т. е. около .120 лет. Гелланик не указывает, откуда прибыли пеласги. Но, судя по упоминанию «отнесенных кораблей», они не просто пересекали Адриатиче­ское море (называемое «Ионийским заливом»), а плыли от­куда-то издалека.

В других частях своего труда Гелланик сообщает о Пеласге, сыне Форонея (или Триопа), наследовавшего после смерти от­ца земли по р. Эрасин и основавшего Ларису [FHG I. Hell. frg. 7]. Река Эрасин находилась в Аркадии или Арголиде. Сле­довательно, Гелланик считал пеласгов обитателями Пелопон­неса. Братом Пеласга Гелланик называет Иаса, получившего Элиду [FHG I. Hell. frg. 37].

Последующие историки разрабатывают ту же тему пересе­ления пеласгов в Италию. Сиракузский историк Филист (пер= вая половина IV в. до н. э.) сообщает об изгнании пеласгами лигуров, которые под руководством Сикела переселились в Сицилий ∣[FHG IV. Phil, frg. 2]. Иероним из Кардии (время диадбхов) полагает, что пеласги, обитавшие в Фессалии в Mar- нетиде, были вытеснены в Италию лапифами [FHG IV. Hiero- nim. frg. 11]. Наиболее обстоятельно освещает историю зло­ключений пеласгов историк с хеттским именем Мирсил в тру­де, посвященном истории Лесбоса. Сохраненная Дионисием Га­ликарнасским выдержка из сочинения этого автора начинается с описания благоденствия пеласгов, на смену которому пришли голод, падеж скота, рождение уродов, нападения врагов. Часть пеласгов погибла от рук варваров, но большинство пересели­

лось к эллинам и в варварские земли. Под последними имеется в виду- Италия, где пеласги встретили поддержку аборигенов. Но бедствйя их не прекращаются и в Италии. Оракул, к кото­рому обратились пеласги, обязал их платить десятину Зевсу, Аполлону и кабирам _i[FHG IV. Myrs. frg. 2].

Если Гелланик в дошедшем до нас отрывке не указывает, откуда переселились пеласги в Италию, то Мирсил называет исходным местом их переселения Лесбос. В этом варианте пе­ласгийская версия происхождения этрусков наиболее резко про­тивостоит тирренской у Геродота, поскольку последний выводит тирренов из Лидии. Но различие версий может показаться не столь значительным, если мы вспомним, что Лесбос считался местом обитания тирренов. Различие двух версий скорее тер­минологическое, чем фактическое. Назывались ли обитатели Лесбоса до их переселения в Италию тирренами или пеласга­ми, но- поселились они в Италии в стране умбров. Мирсил при­держивался мнения, что обитателями Лесбоса были тиррены, но, пустившись в странствия, они стали называться пеласгами, как перелетные птицы (по-гречески pelargos — «аист»), поскольку стаями устремились в земли, населенные греками и варварами [FHG IV. Myrs. frg. 3].

Последний из составителей истории Аттики — Филохор (III в. до н. э.), сообщая об обитании пеласгов на о-ве Лемнос, вносит дополнение, что там они назывались синтиями [FHG I. Philoch. frg. 6].

Обширные и во многом уникальные сведения о пеласгах и тирренах содержит дошедшая до нас в многочисленных руко­писях небольшая поэма Ликофрона «Александра». В ней от имени дочери Приама говорится о катастрофе Трои и возрож­дении ее в Италии, в могущественном Риме, страданиях вернув­шихся на родину греков, извечной борьбе Азии и Европы.

Развивая главную идею своего произведения — неразрыв­ность связей запада с востоком и общность их судеб, Ликофрон широко использовал имевшиеся греческие предания о пересе­лениях народов [234, с. 261 и сл.].

В рассказе о Троянской войне греческий герой назван «пе­ласгийским Тифоном» .[Lycophr. 177] — видимо, потому, что он был родом из Фессалии, населенной в древности пеласгами. Возможна и другая ассоциация: чудовище Тифон, согласно Го­меру, обитало в земле аримов [Hom.Il. II, 783], которые могли быть связаны с пеласгами. Пеласгами Ликофрон называет фес­салийских участников похода аргонавтов [Lycophr. 1364]. Лико- фрону было известно о передвижении пеласгов в Италию и по­селении их на территории между латинами и давниями [Ly- cophr. 1241].

Родоначальников этрусков Тархона и Тирсена Ликофрон на­зывает «золотисто-бурыми волками, отпрысками Геракловой крови» [Lycophr. 1249]. Так излагается легенда о происхожде­

нии Тархона и Тирсена от сына Геракла — Телефа. В связи с рассказом о переселении Тархона и Тирсена в Италию Лико- фрон говорит об их войне с италийскими борейгонами i[Lycophr. 1250 и сл.]. Из описания этой войны в другом месте следует,, что тиррены отняли у лигуров и пеласгов Пизу, дойдя до границ Умбрии ∣[Lycophr. 1359 и сл.]. Таким образом, согласно Лико- фрону, тиррены захватили не умбрские города, как это считал Геродот, а пеласгийские. Мессинский пролив Ликофрон назы­вает Тирренским проливом [Lycophr. 649]. Одиссея Ликофрон отождествляет с Наном этрусских легенд ∣[Lycophr. 1243].

В труде Диодора Сицилийского сохранился ряд сведений о пеласгах из не дошедших до нас произведений. По Диодору, пеласги первыми заимствовали созданные финикийцами знаки письма и несколько изменили его характер. Этим письмом, получившим название пеласгийского, пользовались поэты до Го­мера .[Diod. Ill, 67, 1—2]. Трудно сказать, о каком письме го­ворил Диодор. До времен Гомера мы знаем лишь знаки письма линейного «Б», но это было письмо не финикийского происхож­дения. В одном месте своего труда Диодор сообщает, что после Девкалионова потопа пеласги вместе с эолийцами переправи­лись на о-в Крит под водительством Тектама (в одной из ру­кописей Тевтама) ∣[Diod. IV, 60, 2). Согласно Диодору, Тектам отправился на Крит вместе с дорийцами ∣[Diod. V, 80, 2]. Эта не мешает Диодору считать пеласгов первыми обитателями Крита и выходцами из Ликии, куда они попали из Арголиды [Diod. V, 81, 1—2]. Среди перечисленных 17 народов, власт­вовавших на морях, Диодор соообщает и о пеласгах [Γ>iod. VII, 11], но, возможно, под «пеласгами» следует понимать «тир- ренов».

Более точные и надежные сведения о пеласгах - содержит «География» Страбона (64 г. до н. э.— 23 г. н. э.). Согласно Страбону, пеласги населяли в древности Фессалию и Эпир [Strab. V, 2, 4]. Сеылаясь на хиосцев, очевидно, историков Хио­са, Страбон говорит о переселение части пеласгов из Фессалии на Хиос ([Strab. XIII, 3, 3]. Тут же Страбон сообщает, что пеласги были постоянно кочевавшим и очень подвижным на­родом, достигшим могущества до переселения эолийцев и ионий­цев в Азию.

Фессалию же Страбон считает родиной пеласгов, которые переправились в Италию и основали там Агиллу, впоследствии получившую название Цере [Strab. V, 2, 3]. Регис Вилла в окрестностях Остии была резиденцией царя Малея, возглавляв­шего пеласгов, основателей Агиллы {Strab. V, 2, 8]. Согласно Страбону,' после осков Гер кулан и Помпеи заселили тиррены и пеласги i[Strab. V, 4, 8]. Кроме того, Страбон передает ле­генду о пеласгийском царе Пиасе, убитом своей дочерью fStrab. V, 3, 4].

Наиболее обширные сведения о пеласгах в Италии сохранн-

лись у Дионисия Галикарнасского. Он полагает, что первыми греками, прибывшими в Италию, были аркадяне во главе с Энотром, внуком Пеласга {Dion. Hal. I, 11, 2]. В другом месте своего труда он, однако, считает, что пеласги прибыли позднее, чем аркадяне-энотры [Dion. Hal. I, 13, 2]. По его мнению, часть вытесненных из Греции пеласгов поселилась в Италии рядом с аборигенами, поскольку, будучи эллинским народом Фессалии, они находились с ним в родстве {Dion. Hal. I, 23, 2]. После изгнания пеласгов из Фессалии они рассеялись во всех направ­лениях. Главная их масса двинулась на запад, в Додону, к своим единоплеменникам. Оттуда в поисках средств к сущест­вованию они переправились в Италию и высадились в устье р. По. Часть их осталась там и основала город Спина, который под натиском варваров они вынуждены были покинуть ,[Dipn. Hal. I, 18, 2—3]. Другая часть пеласгов пошла в страну умб- ров, оказавших им вооруженное сопротивление, которое было сломлено благодаря союзу с аборигенами (что было предска­зано оракулом) [Dion. Hal. I, 19, 2—3]. Вместе с аборигенами пеласги двинулись против умбров, захватив у них Кротон, а за­тем против сикулов. Это произошло при третьем поколении после Троянской войны. Вместе с аборигенами пеласги осно­вали Агиллу, Пизу, Сатурнию, Альсий и другие города, кото­рые потом у них отняли тиррены ,[Dion. Hal. I, 20, 5]. В Фале- риях и Фесценнии во времена Дионисия Галикарнасского сохра­нялись следы пребывания пеласгов, о чем свидетельствует сход­ство оружия, культа и быта поздних обитателей этих городов с оружием, культом и бытом населения Арголиды, откуда, по мнению историка, пеласги прибыли в Италию {Dion. Hal. I,*21]. Из тех народов, которые пришли после пеласгов, наиболее могу­щественными были тиррены {Dion.∙ Hal. I, 26, 2]. Ойи изгнали пеласгов из городов, расположенных к северу от Тибра [Dion. Hal. I, 28, 1]. То, что греческие авторы называли тирренами пе? ласгов, равно как и латинов, умбров, авзонов, Дионисий объяс­няет дальностью расстояний и постоянной переменой народами мест поселения [Dion. Hal. I, 29, 2]. Здесь Дионисий смешивает явления разного порядка. Ведь смешение пеласгов и тирренов в произведениях греческих авторов не обязательно связано с «дальностью расстояния»: неоднократно один и тот же народ Эгеиды разными авторами обозначается то как «пеласги», то как «тиррены». Как мы помним, Фукидид говорит о «пеласгах из тирренов». Что касается латинов, умбров и авзонов, то их могли называть тирренами, поскольку они были обитателями Тиррении — так в ранней греческой литературе называлась Италия.

«Пеласгийская теория» Дионисия Галикарнасского опира­лась не только на греческую традицию, но и на римскую лиз тературу. В своих работах о происхождении Рима ранние ла­тинские авторы исходили из того, что на территории Лация

наряду с «древними латинами» и сикулами находились выходцы из Греции — аборигены (борейгоны) и пеласги. Этого мнения, согласно Дионисию [Dion. Hal. II, 49, 1; I, 14, 1], придержива­лись Катон Старший и Баррон. Последующие латиноязычные авторы также принимают «пеласгийскую теорию». Римский поэт П. Вергилий Марон (70—19 гг. до н. э.), излагая переселение троянцев в Италию, описывает их встречу с аркадянами во главе с Эвандром i[Verg. Aen. VIII, 100]. Следуя совету Эван- дра вступить в переговоры с этрусками, Эней проезжает мим» реки, на которой расположен город Цере, и видит там священ­ную рощу, посвященную пеласгами богу пашен и стад Сильва­ну [Verg. Aen. VIII, 597—601]. В этой связи Вергилий замеча­ет, что пеласги в давние времена владели Лацием. Среди имен командиров этрусских кораблей, посланных на помощь Энею, мы находим не только этрусские имена, но и те, которые могут быть истолкованы как пеласгийские,— Абае и Купавон [Verg. Aen. X, 170, 186]. Абае был прародителем абантов, считавших­ся, очевидно, иллирийцами. Это явствует из сообщения Лико- фрона [Lycophr. 1043], так как после Троянской войны абанты прибылц в Эпир. Не менее показательно, что Акрисий, сын Аба- са, царь Аргоса, бежит от своего внука Персея к пеласгам [FHG I. Pherec. Irg. 26]. Корень имени Абаса «ав» входит также в этноним «абры». Абры, обитатели восточного побе­режья Адриатики, жили по соседству с тавлантиями [FHG L Нес. frg. 69] и могут считаться иллирийцами [239, с. 113], Купавон, выступающий у Вергилия в. образе человека-лебедя, близок мифическому персонажу Купале, чуждому как грече­ской, так и тирренской среде, но бытовавшему у иллирийцев и позднее у славян [64, с. 126].

Позднеримские авторы также считали пеласгов обитателями Италии. Юлий Гигин во второй книге своего труда «Города» называет предка герников Герника пеласгом и само племя гер- ников — древней пеласгийской колонией (цит. по ι[Macr. Sat. V, 18, 16]).

Силий Италик излагал легенду, согласно которой в Пицене священные убежища «азили» получили название от Эзи- са, царя пеласгов ∣[Sil. It. VIII, 443]. Согласно Плинию Стар­шему, пеласги являлись предшественниками прибывших из Ли­дии тирренов и обитали в Лации [Plin. N. H. III, 56], а также в Лукании и Бруттии [Plin. N. H. Ill, 71].

Плутарх (около 45 — около 127 гг. н. э.), исследуя, «от кого и по какой причине город Рим получил свое великое и облетев­шее все народы имя», начинает с изложения «пеласгийской вер­сии», очевидно наиболее распространенной среди греческих ис­ториков: «Одни говорят, что пеласги, обошедшие большую часть земли и покорившие чуть ли не все народы, поселились там и дали свое имя городу в ознаменование силы своего оружия» [Plut. Rom. 2]. Из этой цитаты видно, что автор считал пелас-

гов народом, говорящим на греческом языке (готе по-грече­ски означает «сила», «мощь»).

Итак, античная традиция достаточно определенно сообщает о переселении в Италию пеласгов, при этом чаще всего не сме­шивая их с тирренами. В том случае, когда пеласги и тиррены считаются народом общего происхождения, переселения их от­носят к разному времени, причем пеласгов относят к более ран­ним переселенцам. Как понимать эти сообщения? Можно ли счи­тать пеласгов просто древнейшими эллинами? Или речь идет о переселении народа, этнически отличного от эллинов? Откуда двинулись, в Италию пеласги? Из Фессалии? Малой Азии? Ост­ровов Эгейского моря? Какими были их взаимоотношения с местными племенами?

Для ответа на эти вопросы рассмотренных нами сведений античных авторов недостаточно. Существенную помощь может оказать изучение того лингвистического материала, который содержат немногие известные нам собственные имена пеласгов и пеласгийская топонимика.

Первые имена пеласгов известны нам по упоминаниям в го­меровском «Каталоге кораблей» предводителей пеласгийского отряда, явившихся по призыву Трои [Hom. II. II, 840—843]. Это Гиппофоос и Пилей, сыновья пеласга Лефа, сына Тевтама. Итак, всего четыре имени: Гиппофоос, Пилей, Леф и Тевтам. Послед­нее фигурирует и у других авторов как пеласгийское. У Гел- ланика упоминается пеласг Аминтор Тевтамид [FHG I. HelI. frg. 1]. Патронимик этого лица, как мы видим, образован от имени Тевтам.

В Италии, на лигурийском побережье, засвидетельствован народ тевтаны или тевты [Serv. Aen. X, 179; Plin. N. H. III, 5]. Сервий сообщает, что этот народ говорил на греческом языке я жил до появления здесь этрусков, основавших свой город Пизу на месте города тевтанов Тевты (или рядом с ним). Это согласуется с. рассмотренными выше указаниями античных ав­торов о раздельном переселении в Италию пеласгов и тирренов; тевтаны, судя по сходству этнонима с гомеровским Тевтамом,— одно из пеласгийских племен.

В более позднюю историческую эпоху Тевтам употребляется как иллирийское имя. От корня teut. образовано имя иллирий­ской царицы Тевтаны (также Тевты), правившей между 230 и 228 гг. до н. э., после своего супруга Агрона ,[Pol. II, 5; Арр. Ill. 7; Dio.Cass.frg. 49, 3]. Этот же корень teut часто встречается в германских и кельтских этнонимах (тевтоны), а в Италии входит в оскское touto, этрусское touta в значении «община», •«народ», «племя» [255, с. 153].

Пеласгийское же имя Леф не находило до последнего вре­мени лингвистических параллелей в Италии. Соответствия ему обнаружили лишь в гидронимах Крита, Фессалии и Карии, а также в названии мифической реки подземного царства — Лета

(Lethe). T-. Лохнер-Хюттенбах считает слова, образованные от корня Ieth, догреческими [255, с. 154]. В. Георгиев, верный свое­му правилу находить догреческим словам индоевропейские па­раллели, производит Lethaios от греческого Iithos («камень») и переводит «каменный ручей» [200, с. 31].

Можно было бы думать, что имя Леф в отличие от имени Тевтам не представлено в ономастике тех регионов, где соглас­но традиции обитали пеласги. Находки в греческом святилище этрусского города Грависки позволяют, на наш взгляд, изме­нить это мнение. На донышке аттического килика 530 г. до н. э. мы читаем: Lethaos ∣[356, с. 407]. Тезка гомеровского Лефа, так же как и те, кто имел чисто греческие имена (Эвдем, Алек­сандр) и ликийское (Пактий), приносил жертву Туран-Афроди- те. Что Леф не случайно оказавшийся в Грависки грек, а один из потомков обосновавшегося в Этрурии пеласгийского этноса, подтверждают широко распространенные этрусские имена, обра­зованные от корня Ieth. Э. Феттер насчитал 48 надписей с име­нами lethe, Iethia ,[368, с. 72 и сл.]. Ниже мы коснемся вопроса социального положения lethe, Iethia. Здесь же подчеркнем лишь, что имена, образованные от корня Ieth,. в полной мере подтверждают свидетельства традиции о переселении в Италию пеласгов.

Не менее четкие следы оставили пеласги и в топонимике Этрурии. Стремясь объяснить название города Цере, Страбон рассказывает об эпизоде из его древней истории: «Современная Керея прежде называлась Агиллой и, как говорят, была основа­на пеласгами, прибывшими из Фессалии. Когда же те лидийцы, которые переменили имя на тирренов, выступили походом на агиллейцев, один из них подошел к городской стене и спросил имя города; тогда один из фессалийцев, находившихся на стене, вместо ответа обратился к нему с приветствием „Хэре“. Тирре- ны приняли это за хорошее предзнаменование и переименовали город таким образом» )[Strab. V, 2, 3].

Слово «Агилла»,. безусловно, относится к пеласгийской лек­сике. Это доказывает -эпитет почитавшегося пеласгами Аттики и Арголиды бога Аполлона Агиея, которого Павсаний считал охранителем дорог ∣[Paus I, 31, 6; II, 19, 8]. Согласно Суде, «Agyeius есть колонна, которая заканчивается вверху острием. Эти колонны стоят перед дверьми. Одни говорят, что они спе­цифичны для Аполлона, другие же — для Диониса, а третьи — для того и для другого» [Suda s. v. Agyeius]. Гесихий также считает, что Agyeys — поставленный у дверей алтарь в виде ко­лонны '[Hesych s. V. Agyeyus]. Почитание бога, называемого впоследствии Аполлоном или Гермесом и изображавшегося в виде столба или, как считает А. Лосев, «одушевленного фети­ша» [47, с. 271], хорошо согласуется с описанием религии пе­ласгов у Геродота ∣[Herod. II, 51—52], а также с географи­ческим положением города, занимавшего вершину холма.

Гекатей сообщает названия девяти «энотрских» городов: Arintha, Bristiaca, Cossa, Erimon, Ixias, Cyterium, Malanius, Drys₁ Ninea [FGH I. Hec.frg.].

По-видимому, энотры— одно из пеласгийских племен или по крайней мере родственных пеласгам, ибо Энотр, согласна Ферекиду [FGH I. Pherec. frg. 85], происходил от сына Пелас­га— Ликаона. Только один из упомянутых Гекатеем городов, сохранил свое пеласгийское название во времена этрусского вла­дычества. Это Коза, отмеченная Страбоном в качестве тиррен­ского города, расположенного на побережье, к югу от Популо- нии образовано от пеласгийской основы «аг» с помощью суффикса nth, широко употреблявшегося в местах обитания пеласгов.

Пеласгийское происхождение имеет, видимо, и топоним «Кортона» — название древнейшего города на территории. Этрурии. Л. Гиндин сопоставляет наименование «Кортона» с названиями городов древней Анатолии и Крита, образованны­ми от основы cort ;[12, с. 157]. Название «Пирги» (порт этрус­ского города Цере) было широко распространено в Анатолии. Л. Гиндин сопоставляет это слово с греческим pyrgos («баш­ня») и хеттским parku («высокий»), относя его к бесспорной пе­ласгийской топонимике [12, с. 153 и сл.].

Частично приведенные нами топонимические следы пелас­гийского этноса в Италии свидетельствуют о пеласгах как о каком-то этническом массиве, а не разрозненных группах на­

селения. При этом следует заметить, что данные лингвистики говорят об обитании пеласгов именно в тех районах, в которых их местопребывание известно по литературной традиции.

«Народы моря». О народах Эгеиды, в соседстве с ко­торыми, мы можем предполагать, обитали пеласги и тиррены, сообщают египетские источники.

В правление фараона Мернептаха дельта Нила подверглась массированному нападению со стороны обитателей Ливийской пустыни². Надпись на стене храма Карнака, дополняемая тре­мя другими иероглифическими текстами на гранитных колоннах и стелах t[ARE, с. 35], рисует следующую картину. Царь ли­вийцев Мерери пришел на территорию Египта со всей семьей и привел не только войско, но и стада. Это был не обычный на­бег за добычей, а вторжение с целью обосноваться на египет­ских землях {333, с. 106]. Вместе с ливийцами и их соседями по пустыне пришла часть «народов моря»: шердены, лукки, акаиваша, шекелша, пелешет, турша.

При Рамсесе III нападение «народов моря» возобновилось. Но среди них не было акаиваша и турша. В авангарде находи­лись шекелша и шердены, к которым присоединились ранее не упоминаемые текра и дануна. Все эти народы изображены на рельефах Мединет-Абу в батальных сценах с характерным во­оружением. Примечательна картина морской битвы, позволяю­щая установить, что нападающие вошли в дельту Нила, где столкнулись с египтянами.

Некоторые из этих «народов моря» были известны египтя­нам и раньше. Шердены упоминаются в эль-амарнском архиве как наемники фараона Аменхотепа IV или его подданных. Во времена фараона Рамсеса II шердены как корпус специаль­ного назначения сражались в «битве века» под Кадешем.

Народ лукки был союзником хеттов в битве при Кадеше. Они же действовали как пираты в Эгейском море. Согласно же критской традиции, в Эгейском море еще во времена царя Миноса занимались пиратством карийцы, прежде называемые лелегами [Herod. I, 171], а в хеттских источниках — «лулуху». Впрочем, Геродоту известна и иная версия, по которой карий- ■цы были исконными жителями материка и всегда «так назы­вались» [Herod. I, 171]. Видимо, карийцы — самоназвание на­рода, занимавшегося пиратством, а лелегами, или лукки, его ■называли критяне и египтяне.

Идентифицируют лукки и с народом, который был известен хеттам как лукка, а грекам — как ликийцы [19, с. 103 й сл.]. Но лукка, судя по хеттским источникам, занимали горную об­ласть. Их страной скорее всего была Ликаония, а не греческая

^г Ливийская пустыня, территориально совпадающая с Сахарой, не была «пустыней» в современном понимании этого слова. Накопленные в наше время археологические данные говорят о Ливийской пустыне II тысячелетия до н. э. «ак об области, приспособленной для обитания и густонаселенной [76].

Линия или, согласно Г. Нойману, район между Карией и Ли­нией [72, с. 330].

Отождествление пелешет с филистимлянами теперь ни у кого не вызывает сомнений.

Библейские авторы связывали филистимлян с островам» Эгеиды. В книге Бытия филистимляне и кафтории (критяне) объявлены потомками Патруса и Каслуха [Бытие X, 14]. Часть заселенного филистимлянами побережья называлась «критским, югом» [I Книга царств XXX, 14].

Не менее важными для суждения о происхождении филистим­лян оказались археологические данные, полученные во время раскопок поселений близ Газы. Двухцветная керамика фили­стимлян, датируемая XII—XI вв. до н. э., напоминает микен­скую керамику цозднеминойского периода III CIb/[181], типо­логическую близость с микенскими культовыми и вотивными памятниками обнаруживают филистимлянские терракотовые ста­туэтки стоящего и сидящего женского божества. Скальные гроб­ницы, сооруженные на побережье Палестины в XII в. до н. э., близки к микенским скальным гробницам. Об эгейском влиянии свидетельствуют также найденные в филистимлянских поселе­ниях фибулы того же типа, что и кипрские ([197, с. 21]. Кораб­ли пелешет на рельефе Мединет-Абу отличаются конструктив­ными особенностями от египетских судов.

Приведенные данные свидетельствуют о присутствии наро­дов Эгеиды на южном побережье Палестины в XII—XI вв. до н. э. Вопрос о том, какой из известных греческой традиции народов можно отождествить с египетскими пелешет и биб­лейскими филистимлянами, давно уже ставился в научной ли­тературе. М. Будимир ответил: пеласгов. Лингвистические труд­ности — отсутствие в египетском и древнееврейском этнонимах звука g — устранялись, по его мнению, тем, что некоторым гре­ческим авторам известна форма pelastikon [Hesych. 1296] и форма pelastike [Sch. Hom.Il. XVI, 233]. Другие библейские имена филистимлян — Pichpl, Achis — представлены в анатолий­ской эпиграфике. Должность seranim имеет параллель в tyra- nos — слове догреческого происхождения с тем же значением. Все это дает основание согласиться с гипотезой о присутствии пеласгов на побережье Палестины и использовать археологи­ческий материал «филистимлянского оазиса» для изучения пе­ласгийской проблемы в целом.

Народ текра, также изображенный на египетских рельефах, некоторые исследователи связывают с фракийцами и с пересе­лением «северных народов» Балтики на Балканы и далее в Еги­пет [236, с. 144 и сл.]. Р. Барнет более осторожно считает тек­ра тевкрами греческой традиции {116, с. 374]. Тевкр считался сыном фригийского речного бога Скамандра и был родонаа пальником тевкров и троянских царей. Согласно Геродоту, еще до Троянской войны тевкры переселились во Фракию, за ис­

ключением одного племени, оставшегося в Троаде [Herod. V, 13, 120; VII, 20, 43, 75]. О передвижении тевкров-фригийцев в восточном направлении можно судить по свидетельству Геро­дота о родстве фригийцев и армян [Herod. VII, 73], по данным ассирийских источников о переселении мушков и лингвистиче­скому материалу ι[21, с. 359 и сл.]. Имеются также указания «а этническую связь тевкров с населением Крита. Вергилий появление Тевкра на Крите относит ко времени до основания Трои [Verg. Aen. III, 104 и сл.]. По Ликофрону, Крит был ,ис­ходной территорией расселения тевкров .[Lycophr. 1302]. В све­те этих преданий о миграции тевкров тождество текра и тевкров представляется весьма вероятным.

Некоторые трудности возникают при попытке отождествле­ния народа акаиваша с каким-либо народом, известным по античной традиции или восточным источникам. Чаще всего акаиваша сопоставляются с Аххиявой, цари которой почти на равных правах сносились с хеттскими правителями ι[9, с. 99 и сл.]. Одни исследователи это государство идентифицируют с Микенским царством ахейцев в Греции >[19, с. 99 и сл.], а другие помещают его на западе Малой Азии, в непосредствен­ной близости от границ Хеттского царства, и, таким образом, отрицают греческий характер этой страны [207, с. 195 и сл.; ^,9, с. 101]. В пользу балканской локализаций говорят имена лиц из Аххиявы, имевших дела с хеттскими царями. В послед­нее время достаточно убедительно доказано, что это — гре­ческие имена.

Среди других «народов моря» упомянут и народ турша, ото­ждествляемый с тирренами (тирсенами) греческой традиции. Некоторые исследователи XIX в. считали, что тиррены напада­ли на Египет с запада. Как полагал В. Дееке, египтяне знали о тирренах, которые в своих набегах из Италии достигли до­лины Нила [267, I, с. 70 и сл.]. Этот взгляд был вполне есте­ственным, поскольку ® то время еще не были известны анато­лийские источники.

Против «западного адреса» тирренов выступил испанский историк и лингвист П. Бош-Химпера. Он опирался не только на данные египетских и греческих источников, но 'и привлек весь имеющийся в его время археологический й лингвистический материал {131; 132, с. 637 и сл.]. По мнению П. Бош-Химперы, «народы моря» заселили Сардинию, Северо-Западную Италию, Южную Испанию, Балеарские острова, называвшиеся в древ­ности Тироенскими. Тирренам в Испании обязан своим возник­новением город Тартесс. Отождествляя сардов и шерденов, П. Бош-Химпера ссылался на сходство щитов и шлемов у этих народов.

Эту же теорию развивал преимущественно на испанском ма­териале Г. Шультен ,[105, с. 8 и сл.]. Ему удалось выявить сходство отдельных слов андалузских надписей с тирренским

текстом с Лемноса. Взгляды П. Бош-Химперы и Г. Шультена археологическими данными почти не подтверждались, посколь­ку научные раскопки в местах расселения «народов моря» тогда только начинались.

Отвергая «западный адрес» тирренов-турша, В. Брандён- штейн приводит следующие аргументы: 1) турша на рельефах Мединет-Абу изображены как типичный малоазийский народ; 2) хеттский текст царя Тутхалияша IV упоминает народ таруи- ша, очевидно идентичный турша; в настоящее время его отож­дествляют с троянцами; 3) известия греков о тирренах как оби­тателях Эгеиды предшествуют появлению тирренов-этрусков в Италии ;f 134, стб. 1911].

Таким образом, представляется надежно аргументированной эгейско-анатблийская локализация «народов моря».

Таршиши тирсены. В поисках данных о тирренах мы не должны исключать и Библию. Она сохранила о народах Пе­редней Азии, Северного Причерноморья и Средиземноморья множество сведений, историческая ценность которых стала осо­бенно ясна с появлением документов на аккадском, угарит- ском, египетском, хеттском и других восточных языках. Подоб­но тому как греческие мифографы произвели от этнонимов мно­жество персонажей типа Тиррёна, Иона, .Лида, Лелега, Сарда и др. и объединили их в генеалогических преданиях, библейские авторы VII в. до н. э. сделали попытку систематизировать све­дения о народах, с которыми непосредственно сталкивались древние евреи или о которых они знали понаслышке.

Слово «Таршиш» мы находим в следующем контексте: «Сы­ны Иавана: Элиша и Таршиш, Киттим и Доданим» { Бытие X, 4]. Под «Яваном» библейские авторы понимают греков (ионийцев). Поэтому если не в этническом, то в географическом отношении Элишу и Таршиш, Киттим и Доданима следует искать где-то по соседству с территорией, населенной ионийцами.

Термин «Элиша» исчерпывающе объясняется документами из Мари, Алалаха, Угарита, Хаттушаша и Эль-Амарны как о-в Кипр. Из названия острова греческая легенда вывела мифи­ческую героиню Элиссу, которая, покинув Тир, а затем и Кипр, где она временно обосновалась, поселилась в Ливии, основав там Карфаген ∣[FHG I. Tim. frg. 23]. «Киттим» — это еврейское название того же о-ва Кипр, данное по важнейшему из городов Кипра — Китиону. В финикийских надписях с Кипра kty — это юго-восточный берег Кипра {198, с. 98]. Таким образом, Элиша и Кипр — этнонимы, произведенные из двух названий одного и того же острова.

Давно уже было высказано мнение, что Таршиш соответст­вует Тартессу, полулегендарному городу на островке у южного берега Иберии. Из советских ученых эту идентификацию под­держивают И. Ш. Шифман [102, с. 17] и Ю. Б. Циркин [96, с. 33].

3 Зак. 805

33

Против идентификации Таршиша с Тартессом прежде всего свидетельствует упоминание страны Тар-си-си в победной над­писи царя Асархаддона ∣[ANET, с. 290]. Трудно себе предста­вить, что ассирийский царь, несмотря на все свое могущество, покорил государство, расположенное на другом конце Среди­земного моря ,[198, с. 100]. Поэтому Дж. Гарбини вполне логич­но исключает возможность тождества ассирийского Тар-си-си и библейского Таршиша с Тартессом. Однако он полагает, что и Таршиш и Тар-си-си — это не остров, а город Киликии Таре, внося в связи с этим поправку в рассмотренный нами библей­ский текст: «Сыны Явана: Элиша, Таршиш Киттима, Доданим». Эта эмендация понадобилась ему затем, чтобы представить Тар­шиш как часть Малой Азии, страны хеттов — Киттима. Между тем и в Библии, и в надписи Асархаддона и Таршиш и Тар- си-си — остров.

К тому же заключению о тождестве Таршиша с Тарсом Ки­ликии приходит немецкая исследовательница М. Римшнейдер [77, с. 42 и сл.]. Для нее главным доводом служат выгодное географическое положение Tapca, наличие у него гавани и все­го необходимого для строительства судов, известных авторам Библии как «таршишские корабли». Но этого, на наш взгляд, недостаточно для утверждения, что «тирские купцы отправля­лись в плавание на кораблях Тарса». Этому противоречит все известное нам о финикийском судостроении, использовавшем кедровые леса Ливана. Постулируемое М. Римшнейдер разде­ление труда — «хетты строили корабли, а финикийцы плавали на них» — ничем не подтверждено. Финикийцы не могли на­ходиться в зависимости от хеттов и Тарса в такой важной сфе­ре, как кораблестроение.

Мнение о тождестве библейского Таршиша с Тарсом не яв­ляется новым. Уже Иосиф Флавий (около 37 — около 95 г.) на­зывал Таршиш, куда бежал пророк Иона, «Тарсом... Киликии» [Ios. Ant. Iud. IX, 10, 2]. Но вряд ли он в этом вопросе опи­рался на какую-то древнюю историческую традицию. Он знал меньше, чем современные историки, в распоряжении которых находятся древнеегипетские и хеттские источники, сведения гре­ческой традиции о тирренах. Свидетельство Иосифа Флавия важно лишь в том отношении, что это еще один довод против отождествления Таршиша с Тартессом.

Иосиф Флавий понимал, что страна, куда бежал Иона от «лица господня», не другой конец Средиземного моря. Но по­скольку Иона нанял корабль, его целью не мог быть Таре. Античная традиция помещает на Лемносе и Лесбосе тирсенов (тирренов), и это дает нам основание отождествить библейский Таршиш и ассирийскую страну Тар-си-си с этими островами у побережья Малой Азии.

История Ионы, севшего на таршишский корабль и выброшен­ного мореходами за борт во время бури и затем проглоченного»

китом [Иона I, 3], является «бродячим сюжетом». Но наиболее близкую ему параллель мы находим в греческом мифе о тир­ренских пиратах, широко разрабатывавшемся в античной лите­ратуре, впервые в гомеровских гимнах _i[Hom. Н. VII]. C «тир­ренского корабля», плывущего в «бесплодном море», где-то между Кипром и Египтом, на выступавший в море мыс высади­лись тиррены и захватили Диониса, имевшего облик прекрас­ного юноши. Взяв его на корабль, разбойники привязали Дио­ниса к мачте. Превратившись в виноградную лозу, Дионис ос­вободился от пут, а пираты, прыгнувшие от ужаса в море, ста­ли дельфинами, кроме кормчего, которого Дионис пощадил. В гомеровском гимне нет никаких намеков на то, что злодеи, захватившие Диониса, имели какое-то отношение к Тиррении, т. е. к Италии. Аполлодор, которому приписывают сборник гре­ческих мифов «Библиотека» (II в. до н. э.), излагает несколько иную версию того же мифа. Дионис (как и Иона) нанял ко­рабль тирсенов для переправы с о-ва Икария на о-в Наксос. Но тирсены, оказавшиеся пиратами, проплыли мимо Наксоса, взяв курс на Азию [Apollod. III, 5, 3]. И здесь морские раз­бойники не имеют отношения к Тиррении (Италии), а тиррен­ский корабль — к кораблям этрусков.

Сходство между библейским мифом об Ионе и греческим мифом о Дионисе (равно как и сходство имен персонажей) было замечено семитологами. Э. Крэлинг объяснил его следую­щим образом: пророк VIII в. до н. э. Иона, автор пророчества против Ниневии, ни в коей мере не связан с морем; «морская линия» в легенде об Ионе — это результат переработки древ­него предания одним из знакомых с греческой литературой ев­рейских писцов II в. до н. э., который воспользовался моти­вами эллинской мифологии )[153, с. 305 и сл.].

Трактовка Э. Крэлинга кажется нам неприемлемой по сле­дующим соображениям. 1. Трудно допустить исправление древ­него мифа на основе эллинских преданий в условиях ожесто­ченной идеологической борьбы иудейского жречества с элли­низмом во II в. до н. э. 2. Нет ничего удивительного, что один и тот же персонаж пророчествует против Ниневии и плавает по морю: это факты разных периодов жизни Ионы. 3. Посколь­ку в греческой литературе упоминаются «тирренские корабли», то и в еврейской литературе VIII в. до н. э. встречается «тар- шишский корабль». 4. Использование в рассказе о морских странствиях Ионы древнего названия кораблей говорит против исправления библейского предания по греческому образцу. Если искать чужеземный источник предания о морских странст­виях Ионы, то было бы логичнее обратиться к соседнему с ев­реями народу — филистимлянам, с которыми евреи общались на протяжении многих столетий и, как показал итальянский се­митолог Дж. Гарбини, немало заимствовали у них в сакраль­ной сфере ,[197, с. 1122 и сл.].

Наличие в книгах Ветхого завета этнонима «Таршиш» допу­скает первоначальную связь между названием кораблей и на­званием народа, построившего их и использовавшего в тех или иных целях. C исчезновением этого народа из поля зрения биб­лейских авторов «таршишский корабль» становится обозначе­нием особого типа корабля. Именно в этом смысле термин «тар­шишский корабль» употребляется в пророчестве Исайи- о Тире: «Рыдайте, таршишские корабли, ибо он разрушен: нет домов, и некому входить в домы» {Исайя XXIII, 1]. Здесь «таршиш­ские корабли» — тип судов, использовавшихся Тиром для даль­них плаваний, а не обязательно корабли, плывущие в Таршиш. Если можно было бы представить подобное пророчество о Риме, пророк сказал бы: «Рыдайте, либурны». И у современни­ков не возникло бы ассоциаций с иллирийским народом, имя которого стало обозначением типа корабля.

Итак, «таршишские корабли» — это не корабли, плававшие в Таршиш-Тартесс и тем более не суда Таршиша-Тартесса.

Рассмотрев понятие «таршишские корабли», мы можем вер­нуться к библейскому Таршишу и продолжить анализ отно­сящихся к нему свидетельств. В «Плаче о Тире» среди наро­дов, торговавших с великим финикийским городом, население Таршиша занимает первое место: «Таршиш, торговец твой по множеству всякого богатства платил за товары твои серебром, железом, свинцом и оловом. Иаван, Тубал и Мешек торговали с тобою, выменивая товары свои на души человеческие и мед­ную посуду» {Иезекииль XXVII, 12—13]. В данном контексте Таршиш уже не соседний с Ионией (Иаван) остров, хотя по традиции Таршиш и Иаван упоминаются в непосредственной близости. Ни один из островов Эгеиды не имел такого сочетания рудных богатств, как серебро, железо, свинец и олово. Но эти­ми богатствами не обладала ни одна из стран Средиземно­морья, в том числе и сказочно богатая Иберия. Поэтому скорее всего прав шведский историк У. Тэкхолм, полагающий, что Тар­шиш для библейских авторов — это просто богатый металлами запад [347, с. 79—91]. Но, как уже говорилось выше, можно допустить и более узкое понимание Таршиша как острова в Эгеиде. Распространение топонима-этнонима «Таршиш» в за­падном направлении имеет аналогию в перемещении «тирре- нов», название которых получили Тиррения (Италия) и Тир- сенские острова (древнее название Балеарских островов). Как бы ни был ограничен географический кругозор библейских авторов, все же переселение тирсенов на запад не оказалось ими не замеченным.

Тиррены в Эгеиде. Греческая традиция сохранила о тирренах (тирсенах) более полную информацию, чем рассмот­ренная нами выше египетская и иудейская литература. Однако и здесь мы встречаемся с неясностями и путаницей.

Фукидид говорит о пеласгах как потомках тирренов, жив­

ших на о-ве Лемнос и в Афинах [Thue. IV, 109, 4]. Но, со­гласно другим авторам, в Афинах и Аттике жили пеласги, а не тиррены. Таким образом,, как место поселения тирренов ос­тается один Лемнос.

Первоначальными обитателями этого острова античная тра­диция считает миниев, а тирренов — последующими поселенца­ми, изгнавшими миниев [ApolLRhod. IV, 1760; Plut.Quaest.Gr. 12]. Даже примерная дата заселения Лемноса тирренами не со­общается, но, поскольку минии представлены в греческой тра­диции как древнейшие обитатели о-ва Феры, Спарты, Беотии, появление тирренов на Лемносе нужно отнести к очень отда­ленной эпохе.

Диоген Лаэртский, ссылаясь на автора III в. до н. э. Ари- стоксена, называет философа Пифагора «тирреном с одного из тех островов, которым завладели афиняне, изгнав тирренов» [Diog.Laert. VIII, 1]. Речь идет об о-вах Парос и Лемнос, за­воеванных афинским полководцем Мильтиадом. Геродот, сооб­щающий об этом, называет обитателей острова не тирренами, а пеласгами [Herod. VI, 136].

Сыном Тиррена называет Пифагора и Порфирий. Ссылаясь на писателя III в. до н. э. Клеанфа, он пишет: «Ныне даже уверяют, что отец Пифагора был тирреном из -тех, кто посе­лились на острове Лемнос» >[Porph. Pyth. 2]. Конечно, биогра­фии Пифагора, к которым восходят сведения Диогена Лаэртско­го и Порфирия, писались много лет спустя после смерти Пифа­гора, и, вероятно, Пифагора считали тирреном потому, что в религиозном учении тирренов-этрусков имелись «пифагорей­ские» элементы. Но в этом случае возникает вопрос: почему Пифагора соотнесли не с италийскими тирренами, к которым он как житель юга Италии был территориально близок, а с тирре­нами Лемноса? Очевидно, существовала прочная традиция о Пифагоре как выходце с острова в Эгеиде, некогда заселенного тирренами.

На то, что Пифагор был тирреном, указывает еще одно кос­венное свидетельство, исключающее возможность поздней фаль­сификации: у Пифагора был сын по имени Аримнест ∣[Porph. Pyth. 3]. Порфирий сохранил стихотворную надпись Аримнеста на статуе Геры:

Сын Пифагора меня Аримнест в этом храме поставил,

Миру в ученых речах многую мудрость явив.

Имя Аримнест — не греческое, а тирренское. Павсаний в Олимпии видел трон, приношение «царя тирренов Аримнеста, который первым из варваров стал делать дары и приношения Зевсу Олимпийскому» [Paus. V, 12, 5]. Первая часть имени сына Пифагора и его тезки, неизвестйого другим авторам тир­ренского царя, входит также в наименование племени соседей — троянцев, населявших страну Арима [Hom.Il. II, 783]. Этногра­фические параллели дали основание Л. Ельницкому сопоставить

arim с корнем тирренского слова arima, имеющего согласно глоссе значение «обезьяна» [TLE 811], и предположить, что в названии мифического народа аримаспов arim означает «чело­век», ибо обезьяну повсеместно считали «человеком» {28, с. 58]. Таким образом, согласно JLЕльницкому, этрусское обозначение обезьяны и имя этрусского царя Аримнест уводят нас в Малую Азию.

Имеются сведения об обитании тирренов и на других остро­вах Эгейского моря. Гелл аник, написавший историю своего род­ного острова Лесбос, сообщает, что Один из лесбосских городов, Метаон, был основан тирреном Метасом ,[FHG I, Hell. frg. 121]. Разумеется, этот тиррен мог получить имя по названию города, но, принимая предание, историк должен был исходить из исто­рического факта — длительного обитания тирренов на Лесбосе.

Можно ли доверять приведенным выше свидетельствам о тирренах как догреческих обитателях Лемноса и других остро» вов Эгеиды? Скептически к ним отнесся Э. Мейер, полагая, что на Лемносе не было ни пеласгов, ни тирренов, так же как их не было и в Аттике [259, с. 19 и сл.]. Обобщив данные нахо­док этрусских буккеро и бронзовых изделий в Эгеиде, М. Гра [208, с. 341 и сл.] пришел к выводу, что уже в VIII—VII вв. до н. э. этруски вели обширную торговлю с Урарту через про­ливы и торговый путь проходил через Лемнос и другие остро­ва, прилегающие к Малой Азии. Таким образом, незадолго до того, как Мильтиад изгнал пеласгов-тирренов с Лемноса, ост­ров стал опорным пунктом этрусских (италийских) торговцев, занимавшихся одновременно и пиратством. Сведения гомеров­ских гимнов о тирренах, напавших на Диониса, М. Гра относит именно к италийским тирренам, датируя сами гимны не ар­хаической, а классической и даже эллинистической эпохой гре­ческой литературы. Выходцам из Италии М. Гра приписывает обнаруженные на острове эпиграфические находки, надписи на негреческом языке.

Нельзя признать основательной попытку М. Гра отрицать проживание тирренов — предков этрусков на Лемносе. Разуме­ется, историки V в. до н. э. могли не знать времени появления тирренов на Лемносе. Они могли умышленно приписать тирре­нам Лемноса большую древность, с тем чтобы сделать их от­ветственными за похищение афинянок в Брауроне и тем самым оправдать их изгнание. Но ведь существует традиция, которая не связана с острыми моментами международных отношений V в. до н. э., например основание тирреном города на Лесбосе, происхождение Пифагора, изгнание миниев тирренами. Имеют­ся также лемносские тексты, принадлежность которых «этрус­ским пиратам» является более чем сомнительной.

Лемносские тексты. В 1885 г. французские археологи Ж. Кузен и Ф. Дюрбах нашли на о-ве Лемнос (близ деревни Каминия) каменную стелу, на которой имелись изображения

воина с копьем и две надписи. В публикации находки ее откры­ватели признали родство языка надписей с этрусским и назва­ли его «этрускоидным». Первые исследователи лемносских тек­стов колебались в самом элементарном их понимании. Так, С. Бугге, занимавшийся до своих лемносских штудий дешиф­ровкой скандинавских рун, увидел в надписях из Лемноса сви­детельство натиска тирренов Италии в восточном направлении, подобного переселению викингов на юг Европы ∣[140, с. 59 и сл.]. Сами надписи он считал по содержанию посвятительны­ми, а язык их относил к индоевропейской группе. Тогда же по­явились первые переводы надписей, расходившиеся во всем, кроме толкования личного имени Голайеш как соответствия библейскому имени героя филистимлян Голиафа.

Последующие лингвисты и историки, в том числе такие круп­ные, как У. Виламовиц-Меллендорф, Г. Де Санктис, К. Белох, уже не находили особой близости между языками этрусских и лемносских текстов. Единичность эпиграфической находки вы­звала предположение, что лемносские надписи принадлежат случайно появившимся на острове чужеземцам фрако-фригий­ского происхождения [142, с. 89]. Беспочвенность этой точки зрения стала ясна после итальянских раскопок архаического некрополя на восточном побережье Лемноса. В погребени­ях VI в. до н. э. были обнаружены граффити на том же языке, на котором были составлены тексты из Каминии )[163, с. 119], Несмотря на краткость граффити (лишь одно из них содер­жит законченное слово), они укрепили первоначальное мнение о тирренском происхождении лемносских текстов.

П. Кречмер признал, что язык лемносских текстов близко­родствен языку этрусков и обнаруживает при сравнении с ним лишь диалектные различия [243, с. 96 и сл.]. Немецкий фило­лог отождествил лемносское maras^ с этрусским таги, найдя об­щую обоим этим словам коренную основу в гомеровском топо­ниме Ismaros — названии города фракийского племени киконов, разрушенного Одиссеем [Hom.Od. IX, 140]. Лемносское слово thokiasiale он сопоставил с этрусским этнонимом truial {TLE 74; 296], постулируя общность в обоих языках суффикса al. Как и его предшественники, П. Кречмер исходил из соответствия лем­носского avis этрусскому avil в общем значении «год». Лемнос­скую форму aomai он считал глагольной, сопоставляя ее с этрус­ской глагольной формой атсе в значении «был». В своем пере­воде надписей на стеле из Каминии П. Кречмер исходил из предположения, что это эпитафии двух разных лиц — Акера, сына Таварсия, и Холайеса, фокейца,— находящихся в родст­венных отношениях.

Более всего для понимания лемносских текстов сделал В. Бранденштейн [134, стб. 1909 и сл.]. Он указал на следую­щие пункты, сближающие лемносский и этрусский языки: 1) сходство фонетических систем; 2) идентичность суффиксов

asiale и их роли в словообразовании, например лемносское Vanalasiale (имя матери Акера) и этрусское имя meclasial [TLE 180]; 3) формальное и относительное тождество частиц лемносского О, этрусского U, совпадение в лемносских над­писях «А» и «В» групп слов, указывающих на возраст умерших, с соответствующей формулой в этрусских эпитафиях: лемнос­ское «А» — sivai avis sealxls; лемносское «В» — siaxveis avis sivai; этрусское — avils maxs sealxls.

Г. Рикс, согласившись с выводами В. Бранденштейна, допол­нил их наблюдениями о сходстве лемносских vanalasial, focia- sial с этрусским nacn vaiasi, позволяющим понять паспа, встре­чающееся в ряде этрусских текстов после слова ati («мать») в значении «большая», т. е. бабушка [329, с. 215]. Он также от­метил сходство лемносского munslec с этрусским munisvleth. Подчеркивая, что лемносские тексты «А» и «В» понимаются не хуже пространных этрусских надписей, Г. Рикс, однако, воз­держался от перевода, считая его преждевременным.

Лемносские тексты занимают значительное место и в линг­вистической концепции В. Георгиева, считающего, подобно П. Кречмеру, этрусский и лемносский близкородственными язы­ками. В предложенной болгарским лингвистом схеме эти язы­ки зафиксированы в качестве ответвления от троянского языка, в свою очередь рассматриваемого как развитие «западнохеттско- го языка», а лидийский язык представлен как независимая ветвь того же «западнохеттского». Таким образом, ничто не мешало бы В. Георгиеву воспользоваться этрусским языком для интерпретации лемносского, но он исходит из хеттской основы. Так, лемносское avis, соответствующее, по мнению других ис­следователей, этрусскому avils, с твердо установленным значе­нием «лет», т. е. возрасте, в котором скончался тот или иной персонаж, Б. Георгиев (исходя из хеттской параллели avitis- «лев») переводит «лев» {[202, с. 110]. Лемносское swai, имею­щее этрусские параллели sval(«яСивой») и svalce («отжил»), т. е. «умер», В. Георгиев в сравнении с хеттским глаголом suvaait перевел «оттеснял». Лемносское maras, соответствующее этрусскому шаги в значении ■ «должностное лицо», «предводи­тель», переведено: в надписи «А» — «копье», в надписи «В» — «также». Но Acer, Holaes, интерпретируемые всеми исследова­телями в качестве личных имен, он истолковывает, исходя из хеттских параллелей, как «умер» и «отразил». Предложенный В. Георгиевым перевод лемносских текстов «А» и «В» ни в одном пункте не сходен с переводами П. Кречмера, В. Бран­денштейна, Б. Грозного, словно бы болгарский лингвист рабо­тал с какими-то иными материалами. Существеннее, однако, другое: признавая этрусский и лемносский языки близкород­ственными, своим истолкованием-лемносских слов В. Георгиев фактически опровергает свой же постулат. Но с этим опровер­жением можно не считаться, поскольку оно исходит из хеттской

Погребальная стела из Лемноса. Афины. Национальный музей

основы и именно она является источником совершенно различ­ного толкования близких по форме и семантике этрусских и лем­носских слов.

Если мы и можем что-либо уяснить в лемносских текстах, то этим мы обязаны лучше понимаемой этрусской эпиграфике. Ни один из языков Анатолии, представленный надписями, не ближе к лемносскому, чем этрусский. Но лемносский и этрус­ский не идентичны. Ряд слов лемносских текстов «А» и «В» не встречается в этрусской лексике. Существенны и некоторые раз­личия в морфологии. Это исключает из научного оборота ги­потезу С. Бугге, Э. Мейера и М. Гра, что авторами лемносских текстов являются тиррены, прибывшие из Италии. Расхождения в этрусском и лемносском могли образоваться лишь в том слу­чае, если носители тирренского языка двигались с востока «а

запад и это передвижение, равно как и взаимодействие с дру­гими языками, было достаточно длительным. Следовательно, вряд ли удастся обнаружить памятники языка более близкого к этрусскому, чем лемносский. Язык х, от которого произошли этрусский и лемносский, был дальше от этрусского, чем лем­носский. Где же предположительно жили носители языка X до того времени, когда в египетских текстах впервые стал упоми­наться народ турша, т. е. до 1200 г. до н. э.? В решении этого вопроса можно опереться прежде всего на версию Геродота, содержащую наряду с фантазией вполне надежные компоненты.

Переселение тирренов, по Геродоту. Страной тирренского «исхода», согласно Геродоту, была малоазиатская Лидия. В последней части обширного раздела, посвященного Лидии, Геродот следующим образом излагает предание о пере­селении части лидийского народа: «В царствование Атиса, сына Мана, была большая нужда в хлебе по всей Лидии. Вначале лидяне терпеливо сносили голод, потом, поскольку голод не прекращался, они стали изобретать средства против него, при­чем каждый придумывал свое особое... Таким способом они жили восемнадцать лет, однако голод не ослабевал, а все уси­ливался. Тогда царь разделил весь народ на две части и бро­сил жребий, с тем чтобы одной из них остаться на родине, а другой выселиться. Царем той части, которая по жребию оста­лась на месте, он назначил себя, а над выселившейся поставил своего сына по имени Тиррен. Те из них, которым выпал жре­бий выселиться,. направились в Смирну, соорудили там суда, положили в них все необходимое и отплыли отыскивать себе пропитание и местожительство. Миновав многие народы, они прибыли наконец к омбрикам, где основали города и живут до настоящего времени. Вместо лидян они стали называться по имени сына того царя, который их заставил выселиться... тир- ренами» ([Herod. I, 94].

Современные оценки фактов этнической или иной истории, дошедшие до нас в изложении древних авторов, нередко за­висят от их литературной формы. И «новеллист» Геродот про­игрывает в сравнении с рационалистически мыслящими исто­риками древности, например Фукидидом или Полибием, хотя предание само по себе заслуживает предпочтения перед позд­ним его истолкованием.

В рассказе Геродота присутствуют многие сказочные момен­ты, которые могут вызвать сомнение в истинности самого фак­та переселения народа из Малой Азии: происхождение от легендарного Атиса, голод, длившийся в течение 18 лет, средст­во, с помощью которого его пытались утолить, жребий, решив­ший выбор тех, кто должен был покинуть родину, название на­рода от предводителя переселенцев и т. д. Все это давало повод для негативной оценки рассказа Геродота, хотя в нем присутст­вуют моменты реального характера: переселение из Малой Азии

морским путем в конце II тысячелетия до н. э. и обоснование переселенцев в земле омбриков-умбров. Противник восточного происхождения этрусков Л. Парети характеризовал рассказ Геродота не как предание, а в качестве «ученой басни», имею­щей -своим источником этимологическую связь между грече­ским этнонимом «тиррены» и названием города Торреб, упо­минаемым Ксанфом в качестве одного из городов Лидии [292, с. 34].

Ошибка Л. Парети и других критиков Геродота заключается в том, что они исходили из предположения о малоазиатских ли­дийцах как его информаторах. Их предположение основывалось на словах Геродота «Они рассказывают», которые вводят по­вествование о переселении. Но поскольку еще Дионисию Гали­карнасскому было известно, что лидийский историк Ксанф, ИЗг ложивший древнейшую, в том числе и легендарную, историю лидийцев, ничего не знает о переселении части лидийского на­рода [Dion.Hal. I, 27, 1—2], можно было считать, так это и сделал Дионисий, сам рассказ о переселении ошибочным, не ос­новывающимся на источниках.

Рассказ Геродота не покажется ошибочным, если предполо* жить, что его информаторами были сами тирсены, которые счи­тали себя лидийцами и фигурируют в римской традиции как «лидийцы». C ними Геродот мог встретиться, находясь в Южной Италии в качестве колониста афинской колонии Фурии. Воз­можно, именно в это время он работал над своим историче­ским трудом. В пользу этого говорит то, что рукопись, которую читал в IV в. до н. э. Аристотель, начиналась словами: «Ге­родот, фуриец, представляет нижеследующее изыскание...» {Arist Rhet. Ill, 9, 2]. А в более поздних рукописях это же на­чало сохранилось в таком виде: «Геродот, галикарнасец, пред­ставляет нижеследующее изыскание...» Мы должны отдать предпочтение варианту Аристотеля, потому что он согласуется с положением Геродота как изгнанника, вынужденного поки­нуть свою родину Галикарнас в ранней молодости, с его удо­стоверенным в других частях труда стремлением быть призна­тельным Афинам, с точными знаниями италийской и сицилий­ской истории. В пользу предположения об этрусках или, во всяком случае, италийцах как информаторах Геродота говорят и некоторые детали самого рассказа. Голод в качестве причины переселения — это, бесспорно, сказочный мотив. Мы его нахо­дим также в предсказании Анхиза, которым руководствовался Эней при выборе места для поселения в Италии {Verg.Aen. VII, 124—129]. Вообще, разработанную мифологически версию о переселении можно чаще всего найти у народа, покинувшего первоначальные места жительства, чем у того, от которого он отделился.

Этрусско-италийский источник рассказа о переселении ли­дийцев лучше всего объясняет неточности предания. Пересе­

ление не могло происходить из области, называемой Лидией, поскольку это позднее название части Анатолии, так же как и народ, переселившийся во времена Атиса, не мог быть ли­дийцами. Но тиррены-этруски не сохранили название народа, к которому принадлежали их предки в конце II тысячелетия до н. э. Греки и лидийцы лучше знали о прошлом Анатолии, но ведь даже и им неизвестно было название «хетты». Поэмы Гомера, как убедительно показал Ю. Андреев, даже в наиболее достоверной своей части — в «Каталоге кораблей» — дают весь^ ма условную и полную неточностей картину политической и этнической географии эгейско-анатолийскбго мира во время Троянской войны j∣^2, с. 128 и сл.]. Трудно думать, что информа­торы Геродота в середине V в. до н. э. знали больше о Малой Азии, чем Гомер, использовавший сложившиеся задолго до не­го в IX—VIII вв. до н. э. песни аэдов.

И все же народная память донесла бесспорные факты, в том числе переселение тирренов из Малой Азии. Как уже го­ворилось, пока еще там не удается отыскать надписи на языке, родственном этрусскому и лемносскому. Но следы присутствия тирренов (тирсенов) обнаруживаются в топонимике Западной Анатолии. Помимо названного выше Торреба можно указать на лидийский город Toppa [Steph.Byz.s.v.Torraj, который Ф. Шахермайер рассматривал как тирренский топоним ∣[335, с. 228 и сл.]. Сравнительно недавно в Северной Лидии обнару­жена надпись с упоминанием города Тарси. Нас не должно смущать, что это надпись II в. н. э. Население тогда говорило по-гречески, но многие носили лидийские имена и почитали не только греческих, но и догреческих богов, среди которых была и «мать Тарсена». Последний теоним, ранее ошибочно относи­мый к киликийскому Tapcy, теперь может быть идентифици­рован с лидийским Тарси. Таким образом, предание, сохранен­ное Геродотом, и топонимика делают возможным допустить, что территория, впоследствии занятая лидийцами, была местом оби­тания предков тирренов.

Крушение микенского мира и переселение на запад. Вопрос о времени и обстоятельствах переселения пеласгов и тирренов является частью более широкой проблемы о судьбе микенского мира. Трудность ее изучения заключается в недостаточности и противоречивости информации. Передвижения народов, сопровождавшиеся чудовищными опустошениями, при­вели в Греции к прекращению фиксации событий в письменной форме. На протяжении нескольких столетий обитатели Греции, уже имевшие навыки в письме, сделались бесписьменными народами. Единственной хранительницей старины стала на­родная память, а события о прошлом передавались в песнях народных сказителей и певцов, в которых реальность сосущест­вовала с фантазиями и прямым вымыслом. Такие песни, обрабо­танные Гомером и впоследствии записанные, стали для греков

классической эпохи главным источником сведений о прошлом, отделенном от их времени бесписьменной ЭПОХОЙ; Не только Гекатей и Геродот, но и Фукидид в своем исследовании состоя­ния Эллады времени Агамемнона опирается на гомеровские поэмы. Правда, в распоряжении греческих историков могли быть записи, избежавшие уничтожения и сохранявшиеся в храмах, например в храме Геры в Арголиде, но содержащиеся в них сведения вряд ли были настолько обширны, чтобы можно было почерпнуть указания о передвижениях народов. Все сказанное объясняет характер греческой традиции о миграциях конца бронзового — начала железного века.

В представлении греческих мифографов решающую роль в тех переменах, которые испытал греческий мир после Троянской войны, сыграло переселение дорийцев, обычно передаваемое как легенда о возвращении Гераклидов. В первой книге Эфора со­общалось, что сын Геракла Гилл скрылся у царя дорийцев Эги- мия и был им усыновлен. Потомки Гилла завоевали Пелопон­нес и разделили между собой Лаконию, Аргос и Мессению [FHG I, Ephor, frg. 11].

В конце XIX в. ряд исследователей писали о политической тенденциозности этого мифа [260, с. 249 и сл.; 103, с. 51 и сл.]. Его распространители — видимо, дружественные дорийским правителям аэды — изобразили исторические события таким образом, чтобы показать законность завоевания дорийцами ахейских или пеласгийских территорий. Возводя родословную дорийских басилеев к Гераклу, миф укреплял их политическую власть. Однако, несмотря на свою тенденциозность, миф coxpa? нил некоторые намеки на реальные события.

Современные, исследователи уже не опираются на предание о Гераклидах как главный источник, а в лучшем случае ис­пользуют его как иллюстрацию к фактам, извлекаемым из дру­гих источников.

Наиболее распространенным объяснением падения микенско­го мира и запустения некоторых процветавших микенских цент­ров считается вторжение крупных этнических групп, вовлекших в свое разрушительное движение малочисленные дорийские пле­мена [109; 167; 236]. Чаще всего говорят о передвижении из района рек Одер—Шпрее носителей культуры «полей погребе­ний», или лужичан. Сторонники этого варианта теории вторже­ния либо постулируют наступление в первоначальной области культуры «полей погребений» голода и бескормицы, заставив­ших население покинуть свою родину и в паническом бегстве направиться в земли, о богатстве которых могло быть известно от торговцев янтарем, либо указывают на изменения в социаль­ной структуре варварского общества (цит. по [236, с. 144]). Во всяком случае, вторжению северного народа приписывают­ся те разрушения микенских центров, которые выявлены во время раскопок.

Несмотря на использование археологами новейших научных методов, пока еще не достигнута такая точность датировки па­мятников, при которой слой разрушения может быть опреде­лен в пределах одного десятилетия. Допущение =FSO лет, обыч­ное при использовании радиоуглеродного способа датировки, в применении к интересующим нас историческим событиям мо­жет означать, что одни разрушения произошли до Троянской войны, а другие — после нее. Ведь и до этого события, являю­щегося для античной историко-мифологической традиции своего рода хронологической эрой, также происходили войны, резуль­татом которых могло быть разрушение крепостей и поселений. Можно, например, назвать осаду Фив семью героями, столкно­вения между Персидами и Пелопидами, Гераклом и Нестором. Почему же все следы разрушений мы должны приписывать чуждым Греции народам, а не самим микенцам, ведшим друг против друга опустошительные войны?

Определение «авторства» микенских разрушений еще более осложняется тем, что мы не знаем абсолютной даты падения Трои, послужившего словно бы сигналом для вторжения на Балканы и в Малую Азию северного народа. Считая вслед за М. Хэммондом, что Троя пала в 1200 г. до н. э. ₁∣^216, с. 679 и сл.], а не в 1180 г., как это можно было бы думать на ос­новании античной традиции, следует отнести значительную часть установленных археологией разрушений ко времени меж­доусобных войн в микенском мире, которые традиция подала как столкновения мифических героев.

Несмотря на все отмеченные ограничения и оговорки, втор­жение северного народа на Балканы было и остается историче­ским фактом, объясняющим весь ход дальнейших событий бо­лее убедительно, чем традиционное «дорийское переселение». О появлении на Балканах чуждого первоначальному населению этнического элемента свидетельствуют в ряде мест Эпира и в Македонии так называемые «ящичные погребения». Найденные в них украшения принадлежат лужицкой культуре, хотя среди них имеются элементы иной специфики. Бронзовые перстни со спиралевидным окончанием и витые браслеты из бронзовой про­волоки с насечками обнаружены в обложенных плитами моги­лах Прилепа и Сарая в Пелагонии, в могиле того же типа с детским захоронением близ Демир Капу в низовьях р. Вардар, в могилах Северного Эпира, а также в качестве вотивных да­ров в Додоне [216, с. 708]. В некоторых «ящичных погребениях» сохранились янтарные бусины, которые могли служить укра­шением юности варваров, живших еще в Центральной Европе, и позднее стали погребальным даром уже на Балканах. Кера­мика «ящичных погребений» типична для лужицкой культуры. Отдельные сосуды имеют орнамент, подражающий декору на описанных выше бронзовых браслетах.

В конце II тысячелетия до н. э. на юге Италии появились

мессапы. Геродот видел в них критян, выступавших походом на Сицилию и по возвращении домой прибитых бурей к берегам Япигии, где они основали город Гирию и стали называться япигами-мессапами [Herod. VII, 170]. Предание Геродота под­держал В. Модестов ∣[58, с. 112 и сл.], в то время как другие исследователи видели в мессапах автохтонов или иллирийских переселенцев. Защитники иллирийского происхождения месса- пов и в наши дни опираются на материал мессапских надпи­сей, количество которых составляет уже свыше 300 штук {69, с. 10]. Лингвисты, не убежденные теорией «иллиризма» мес- сапского и его особой близости к албанскому языку, рассмат­ривают мессапский язык как особую ветвь индоевропейской семьи языков. В любом случае появление мессапов на юге Ита­лии является следствием большого передвижения народов кон­ца II тысячелетия до н. э.

Одновременно с мессапами или несколько позднее на во­сточном побережье Италии появились народы иллирийского происхождения: япиги, певкеты, давнии; френтаны, которых ан­тичная традиция упорно связывала с иллирийцами Балканского полуострова. О правильности этого мнения говорят исследова­ния этнонимики и топонимики адриатического побережья Ита­лии {61, с. 77 и сл.].

Иллирийские влияния затронули и Пицен, хотя они были и менее сильными, чем на юге полуострова. Этнониму pikenoi, picentes в Италии соответствует топоним Picentianum в Панно­нии, Piquentum в Истрии, Picenses в Мезии. На территории Пицена обнаружены надписи на неизвестном неиндоевропейском языке, возможно относящиеся к более древнему населению это­го региона [312, с. 32].

Севернее Пицена на адриатическом побережье Италии в кон­це II тысячелетия также появилось население, известное древ­ним авторам как венеты. Согласно Полибию ∣[Pol. II, 17, 5], ве­неты одеждой и нравами не отличались от кельтов, но говорили на особом языке. Это свидетельство подтверждают 200 кратких надписей, которые содержат всего лишь около 450 различных слов, включая и имена. Лингвисты считают, что венетский язык — самостоятельная ветвь индоевропейской группы языков, наиболее близкая к латино-фалискскому и германскому языкам, но также в какой-то мере связанная и с балтийскими языками. Но с мессапским и другими иллирийскими языками венетский язык не имел близкого родства.

Появление на Апеннинском полуострове крупных масс пере­селенцев должно было привести в движение проживавшие там народы, которым приходилось искать новые места для поселе­ния. Античная традиция засвидетельствовала перемещение сику- лов, первоначально обитавших по соседству с латинами и фали- сками в Лации {Dion.Hal. I, 9; Serv-Aen. VII, 775], на юг Ита­лии, а затем в Сицилию, заселенную сиканами. В античной

традиции в рассказах о сикулах имеются труднообъяснимые противоречия. Некоторые авторы отождествляют их с сиканами, помещая последних также в Лации. И. Л. Маяк обратила вни­мание на свидетельство Дионисия Галикарнасского о переселе­нии в Сицилию лигиев-лигуров под предводительством Сикела [Dion.Hal. I, 22]и построила оригинальную гипотезу о перво­начальном этническом и языковом тождестве сикулов-лигуров [54, с. 79 и сл.]. По ее мнению, часть сикулов-лигуров, гово­ривших на неиндоевропейском языке, подверглась влиянию осев­ших в районе Лация индоевропейцев-италиков и к моменту своего переселения в Италию отличалась в языковом отношении от других лигуров, оттесненных в горные районы Северной Ита­лии. Чтобы сделать эту гипотезу доказуемой, следовало бы иметь более надежные сведения о лигурийском языке и его ис­торической эволюции. К сожалению, в нашем распоряжении лишь четыре лигурийские глоссы и топонимы с суффиксами asca, esca, usca, ine, которые одними исследователями призна­ются неиндоевропейскими, а другими — индоевропейскими.

В конце II тысячелетия до н. э. в Сицилию переселился не­большой народ элимы, построивший в Западной Сицилии горо­да Сегесту, Энтеллу и др. Поскольку в Лигурии, между Луной и Генуей, имеется город Сегеста, можно было бы думать, что элимы — народ, родственный лигурам и сикулам. Но недавние раскопки в местах обитания элимов в Сицилии показали, что в культуре элимов и их языке, представленном несколькими сотнями граффити, сильны эгейские черты. Это говорит в поль­зу античной традиции, которая отождествила элимов с троян­цами [Thue. VI, 2, 3; Strab. XIII, 1, 53], если, конечно, считать это тождество указанием на анатолийское происхождение в бо­лее широком смысле [38, с. 187 и сл.].

На наш взгляд, нет оснований относить к числу переселен­цев народ, известный греческим авторам как борейгоны (або­ригены), а латинским — аборигины. Правда, Дионисий Галикар­насский сообщает о том, что некоторые авторы отождествляли аборигенов с лелегами-энотрами и аркадянами [Dion.Hal. I, 10, 13, 3; 89, 2]. Но, по другой версии, аборигены — очень древ­ний народ, живший в Италии испокон веков или переселивший­ся туда в незапамятные времена. Царями аборигенов счита­лись Сатурн ∣[Iust. XLIII, 10], Тибрис [Serv. Aen. VIII,72], Авен- тин ∣[Serv.Aen. VII, 657], Пикус ,[Fest, с. 228, 33], Фавн ₁[Gell. V, 21, 7], Латин ∣[Liv. I, 1, 5; lust. XLIII, 1, 3; Тас.Апп. XI, 14].

Согласно Катону Старшему и Варрону, аборигины пришли из земли Реате, впоследствии населенной сабинянами, вытес­нили сакранов и сикулов из Лация и победили умбров (см. [Dion,Hal. II, 49, 1; Vaζr. L. L. V, 53]).

Вряд ли эту традицию можно отвергнуть на основании на­звания этого народа у Ликофрона boreigonoi [Lycophr. 1253]. Даже если название boreigonoi древнее, чем aborigenes, оно

может быть объяснено с помощью италийской топонимики. В области, населенной лигурами, была гора Beriegema ⅛∣^CIL I, 584, 19]. Этот топоним ставит под сомнение поиски борейгонов (аборигинов) за пределами Италии. Следуя традиции Вергилия и его комментаторов, логичнее всего считать аборигинов пред­ками латинов, а не переселенцами из Эгеиды.

Сложным является вопрос о месте обитания древних умбров. Геродот сообщает, что лидийцы, которые стали называться тир- ренами, поселились в земле умбров