Глава 7 ЭТРУСКИ

Этруски, о чем уже говорилось ранее, представляют собой небольшую народность, которая населяла примерно двадцать го­родов древней Италии. Но значение этого небольшого народа вы­ходит далеко за пределы скромных размеров его территории и его исторического пространства.

В литературном плане мы знаем об этрусках только благо­даря посредничеству греков и римлян: ни одного исторического свидетельства, допускающего, что они существовали, до нас не дошло. Возможно, их исторические или параисторические наци­ональные традиции исчезли вместе с аристократией, которая,

очевидно, была носителем морального, юридического и религи­озного наследия нации. Перестав существовать в качестве авто­номной нации, этруски утратили, по-видимому, и связь со своим прошлым, то есть с самими собой. Языковые и топонимические факты, все эти этрусские следы, которые позже сочтут принад­лежащими тосканским традициям, — плод фантастических ин­терпретаций. История Этрурии, как мы увидим, прекращается и сразу же продолжается вытеснившей ее историей римской Ита­лии.

Что же представляет собой этрусская цивилизация? Архе­ологические данные и древние литературные источники, особен­но связанные с Древним Римом, свидетельствуют о том, что по крайней мере некоторые этрусские города существовали уже в VIII—VII вв. до н. э. и что они стали источником политической и экономической деятельности. Следуя вполне естественной тен­денции объяснять неизвестное через известное, греки выставля­ют этрусское присутствие в Италии следствием колонизации или, по крайней мере, миграции лидийцев. Это объяснение, данное Геродотом, видимо, подкреплялось сведениями, более или менее ясными, о проникновении микенцев на Запад и о волнах фини­кийской и греческой колонизации, которые затем последовали. Иногда этрусков отождествляли также с пеласгами, в частности Гелланик из Митилены. Однако Дионисий Галикарнасский, луч­ше осведомленный, чем его предшественники, о длительном со­существовании этрусков с другими народами Италии, был при­верженцем теории автохтонности, которую подтверждают ита­лийские и римские источники. Изначально происхождение любой нации считали автохтонным, если ее истоки не определялись ис­торическими условиями. Так был поставлен этрусский вопрос. Позднее он перерастет в настоящий спор, который подпиты­вался новыми данными лингвистики и археологии. Третий тезис был предложен в XIX в. под влиянием доисторических изыска­ний: этруски спустились с севера через Альпы, где реты оставили

свидетельство этого перехода (слово реп близко слову расенна (Rasenna), которым этруски называли самих себя). Но все эти предположения грешили одним недостатком: интересуясь исклю­чительно происхождением этрусков и пытаясь все объяснить лишь с этой точки зрения, сторонники той иля иной теория не учитывали другие факторы; на самом же деле этрусская цивили­зация есть исторический феномен я требует разностороннего подхода.

Культурный феномен, который обозначают словом «ориен­тализм», точно совпадает с периодом большой колонизации, ко­торая разворачивалась с востока на запад. Ее основные точки опоры и распространения находились на Кипре и Крите, на Ро­досе я островах Эгейского моря, в континентальной Греции, Карфагене и финикийских колониях. Это передвижение-поток внешне выглядело единообразным, но в недрах его действова­ли политические силы, каждая в своих собственных интересах, соперничая я противоборствуя друг с другом. На самом деле они тяготели к одним целям и проходили одними дорогами, что при­вело к взаимному смешению пряобретенных качеств. Этот по­учительный факт позволяет оценить отношения между силами, действующими в политическом я экономическом плане, и эво­люцией в морфологическом и культурном аспектах.

Так называемый взрыв ориентализацяи в городах тиррен­ской Этрурии, на который защитники орценталястской теории ссылаются как на археологическое доказательство, в реальности вряд ля соответствовал резкому изменению, как в случае с гре­ческой колонизацией в Италии и на Сицилии, имеющей точные

пространственно-временные границы. Он является следствием не только внешнего вмешательства, но и внутреннего созрева­ния, стадии которого распределены во времени.

Среди предметов, найденных в большом количестве в эт­русских захоронениях VIII и VII вв.

Что поражало древних у этрусков — это их язык. Он ка­жется необычным в историческом индоевропейском мире и ста­вит перед современными исследователями проблему, иногда це­ликом поглощающую их внимание, способствуя в значительной степени поддержанию легенды. Главная трудность, с которой стал­киваются при изучении языка, заключается не в алфавите, кото­рый стал уже достаточно ясным, не в грамматике или синтаксисе, основные правила которых известны, но в темных местах найден­ных документов, в которых нам доступна лишь незначительная часть лексического словаря, за исключением некоторых религи­озных и погребальных формул и перечня имен. Кроме того, изу­чение этрусского языка было бы невозможным без предваритель­ной хронологической классификации документов. В течение семи веков истории этрусский язык, несомненно, эволюционировал, обогащаясь также словами и выражениями, заимствованными из

окружающих италийских наречий и у греков, что было вызвано политическими, экономическими и культурными отношениями этрусков.

Работа по толкованию этрусского языка, основанная на над­писях, а также комментариях и переводах, которые мы находим у многих греческих и латинских писателей, на этрусских элемен­тах, перешедших в латинский язык, и, наконец, на некоторых то­понимах, продолжалась в течение двух веков, не считая времени и труда, уже потраченных древними. Никто, само собой разуме­ется, не обратился бы к этим изысканиям без полной лингвисти­ческой подготовки, однако, применяя чисто лингвистическую методику, нужно также извлекать выводы из сравнений и эти­мологий, которые сами по себе недостаточны для работы. С дру­гой стороны, следует полностью отказаться от предвзятого мне­ния, отбросить предубеждения, чтобы проникнуть в сущность этрусского языка, индоевропейского или не индоевропейского: только так исследование может стать плодотворным. Тяжелые неудачи, сопровождавшие уже многократные попытки дешиф­ровки этрусского языка, объясняются, по мнению М. Паллоти- но, простой поспешностью, из-за которой некоторые исследова­тели принимали предварительные результаты за окончательные, а также чрезмерной привязанностью к рабочим гипотезам, ко­торые с более объективной точки зрения оказываются относи­тельными. Метод, который называют комбинаторным и который заключается в сравнении полученных результатов, остается ос­новным, хотя необходимо учитывать значения в разных контек­стах, в зависимости от времени создания и назначения того или иного письменного памятника.

к более широкой, исторической, то есть к точке зрения истории цивилизации. Нет никакого сомнения в том, что исследователь, которому однажды повезет расшифровать этрусский язык, дол­жен быть не только толкователем, но и историком и археологом. Именно поэтому создана специальная дисциплина — этруско- логия. При этом традиционный этимологический метод лишь дополняет наши знания и позволяет достичь значительных ре­зультатов, особенно когда исследования связаны с лингвистиче­скими зонами и историей языка и направлены на определение роли и исторического места этрусского языка среди других язы­ков Средиземноморья, и особенно античной Италии.

Проблема этрусского языка, как видим, одна из наиболее сложных и наиболее важных проблем, которые ставит перед нами Античность, поскольку находится в тесной связи со всеми прочи­ми проблемами, вызванными существованием этрусского народа. Аллоглотный характер данного языка, возможно, является дока­зательством того, что этрусская культура обязана гораздо больше, чем колонизации финикийцев и греков, своему очень раннему за­креплению в Италии: это одно из соображений, давших начало ги­потезе об автохтонном происхождении. Действительно, и другие элементы склоняют к выводу, что этрусские традиции очень древ­ние. В их религии, как первичном порядке вещей, содержится до­статочно смутных верований протоистории. Хотя древние концеп­ты превратились в богов и богинь, некоторые представления со­храняли примитивную неясность, некоторую неопределенность, о чем свидетельствует, например, персоналия Вольтумны — могу­щественного бога-охранителя этрусской «конфедерации». Прозрач­ное сходство между этрусскими и греческими богами — первые за­имствовали посредников высшей воли у вторых — проявляется позднее, не ранее VI в. до н. э. Что касается легенд и мифологичес­кой иконографии, по сути, они являются эллинистическими. Вос­принятая по всему миру, эта образная мифология остается внеш­ним элементом, роль которого ограничивается службой декору. Репрезентации этрусских мифов и характерной для них иконо­графии обнаруживаются только в конце IV в. до н. э.

Таким образом, должен возникнуть вопрос: имели ли этрус­ки в качестве основы свою собственную мифологию и существо­вала ли у них внутренняя потребность в выражении религиозных

концепций в повествовательной форме или мифологических фигурах? Возможно, некоторые этрусские божества, известные нам, представляли собой лишь проявления, ипостаси единого ос­новного божества — скорее всего безымянного, — с культом ко­торого связано мистическое поведение народа и которое пере­шло от более религиозных народов Античности. Основной це­лью этрусков в религиозном плане было заранее узнать волю и намерения богов. Пророческое знание (гадания) с древних вре­мен практиковалось различными народами Древнего Ближнего Востока, и некоторые признаки позволяют предположить, что этруски в этом отношении обязаны им если не своими тради­циями, то по крайней мере техникой, которую использовали. Эта озабоченность, граничащая у этрусков с навязчивой идеей ни­чего нё предпринимать, не застраховавшись прежде от неопре­деленного будущего, показывает, что их религия, с одной сто­роны, связана с магией, а с другой стороны, снимала с человека ответственность за свои действия, подчиняя его предопределен­ности, уничтожающей любые проявления свободы. Божество показывает людям посредством символов, что надо делать, и при помощи тех же символов требует тщательного исполнения це­ремониала и жертвоприношений ради умилостивления и искуп­ления.

Сенека в «Естественнонаучных вопросах» говорит, что эт­руски мыслят феноменами, потому что, обозначая нечто, они не слишком заботятся о выяснении причин явления. Подобный образ мышления — черта примитивного менталитета, характер­ного для доисторических отношений человека и божества. Так просто предположить, что правящий класс пользовался этим в политических целях, что жрецы скрывали свою деятельность под покровом таинственности.

В любом случае этруски коренным образом отличаются как от греков, так и от римлян. Мы не знаем, в какую эпоху было сформулировано то, что называют «этрусская дисциплина». Тит Ливий говорит о ней как о науке — ars, — здесь проявляется связь между религиозными практиками и тем, что мы называем зача­точным научным мышлением; это отражено в некоторых идеях и некоторых обрядах: в представлении, например, о небесном пространстве — templum, — разделенном и спроецированном

на землю, идет ли речь о сооружении священного здания или о составлении плана города. Урбанизм и межевание у этрусков относятся к сфере религиозного, представляя собой проявление детерминизма скорее теологического, чем рационального.

В этрусской религии, по-видимому, не было места этике. Забота о согласовании действий с волей богов не вызывала у лю­дей моральной потребности. В комплексе верований, связанных с потусторонним миром и кодифицированных в «Книгах Ахе- ронта», изначально другая жизнь не предполагала распределения наград или наказаний в соответствии с человеческой деятельно­стью. Архаичные загробные верования связаны исключительно с раем: по крайней мере, изображения на погребальных памят­никах, как правило, рисуют сцены жизни, еще более приятной по сравнению с земной. С другой стороны, они намекали на ри­туалы и погребальные игры. Первые изображения путешествия души были обнаружены сначала на стелах в Болонье, затем на саркофагах в Тарквинии и относятся к III—II вв. до н. э. Весьма спорадически стелы в Болонье представляют биографические эпизоды. Начиная с IV в. до н. э. «репертуар» погребальных па­мятников меняется, теперь он содержит исключительно сцены наказаний: потусторонний мир населен ужасными демонами, заимствованными из греческих мифов, аллегорически интерпре­тированных. Это жестокие и кровожадные мифы. Лишь кары и унижения противопоставлялись великолепию жизни, автори­тету и богатству людей и семей. Слабый луч света, однако, про­никал в этот мрачный мир: надежду на спасение позволяли смут­но ощутить некоторые известные изображения очистительного перехода, обряда, который связан у этрусков с символикой ворот и арки.

Это изменение датируется эпохой, когда развиваются так­же средиземноморские контакты. Возможно, что более древние, укоренившиеся традиции оттеснили иноземное влияние. Равным образом заметно утверждение важности рода и индивида. Двой­ное преимущество должно восходить к доисторическому про­шлому. Погребение всегда было родовым, что подтверждается надписями и надгробными хвалами достоинству предков. В южной Этрурии эта ситуация остается стабильной; на севере, напротив, индивид утверждается вне рода, о чем свидетельствуют погре­

бальные стелы в Вольтерре и Фельсине. В Клузии индивидуали­зация восходит к более отдаленному прошлому через традицию канопы, имеющую виллановскую основу; что-то похожее встре­чается и на юге, немного в иной форме: урны схематически вос­производят человеческие фигуры или жилище покойного. Затем в южной Этрурии распространяются подземные гробни­цы — настоящие могилы-дома.

Отметим, опираясь на наиболее древние эпиграфические памятники, что житель этрусского города всегда носил двойное имя: личное имя и истинное, родовое имя. Это, вероятно, наибо­лее ранний пример фамильной системы, которая существовала также у римлян и стала, по крайней мере формально, и нашим достоянием. Это явное утверждение семьи отражает родовую структуру общества, которая преобладала в институциональной истории этрусков. Это еще раз возвращает нас к очень древним рамкам, когда монархические организации в начале историче­ского периода были почти полностью размыты. Цари были, оче­видно, иногда и политическими, и военными, и религиозными вождями. Но в V в. до н. э. монархии были свергнуты олигархи­ями: здесь в истории этрусков также намечается сходство с по­добными процессами, происходившими в других городских ци­вилизациях Средиземноморья. Этот реванш аристократии озна­чает в Этрурии — как, впрочем, и в Риме — поворот к древней родовой традиции, семья утвердилась прежде всего как струк­турный элемент общества. Эта трансформация не была ни окон­чательной, ни повсеместной: в начале V в. до н. э. жителями Клу- зия все еще управлял царь, Порсенна; столетие спустя горожане Вей, столкнувшись с угрозой войны с Римом, подчиняются един­ственному магистрату, который в римских источниках называ­ется царем. В итоге олигархические структуры, весьма ревнивые к своим прерогативам, сводят на нет политическую роль этрус­ских городов; олигархическое управление и родовая структура, торговля, сосредоточенная в руках меньшинства, религиозная мо­нополия — все это мешает этрускам развиваться дальше. Плебс никогда не был способен играть политическую роль; по-види­мому, он не осознавал своего единства и своих возможностей. Народные движения, подобные тем, что имели место в Вольсини- ях, а затем в Ареццо и Вольтерре, представлялись историками

в мрачных тонах, как необузданная анархия, презиравшая вся­кую мораль. Эта интерпретация не удивительна в мире глубоко статичном и консервативном. Города Западного Средиземномо­рья никогда не достигали истинной демократии, за исключени­ем Рима, где плебс сумел интегрироваться в политическую жизнь и стать ее активным элементом. Этрурия в этом отношении про­являет отсталость.

Два века назад основатель научной этрускологии аббат Лан- зи отметил, насколько велика диспропорция между археологи­ческими данными, которыми изобилуют некрополи, и скудны­ми сведениями по истории и институтам этрусков. Несомненно, с тех пор знание стало более детальным, но диспропорция по- прежнему существует. Нам абсолютно неизвестно, например, существовал ли в этрусских городах политический центр, соот­ветствующий греческой агоре и римскому форуму.

Организованная в самостоятельные города, зачастую поли­тически оппозиционные, этрусская нация обладала, однако, со­знанием своего единства. По сочинениям Дионисия Галикарнас­ского известно, что этруски именовали себя расеннами, латиня­не называли их этрусками, а греки — тирренцами. Это единство подтверждается упоминанием в некоторых записях верховного магистрата — zilath mechl rasnal,или «зилат всех этрусков». Рим­ляне перевели эти слова как «претор Этрурии». Но если сравне­ние с претором и возможно, то, разумеется, не с римским прето­ром данной исторической эпохи, а скорее с верховным маги­стратом — претором эпохи архаики. Проблема «зилата всех этрусков» была тесно связана с проблемой конфедерации двена­дцати городов, о которой часто говорится в письменных памят­никах. Наряду с этой первоначальной конфедерацией этруски создали другие, после оккупации Кампании и Цизальпинии. Воз­можно, что эта конфедерация была изначально политическим органом и зилат, возглавляя ее, действительно являлся вождем целой нации или, по крайней мере, двенадцати городов. Но чис­ло известных городов выходит далеко за пределы дюжины; кон­федерация не включала, таким образом, все города, во всяком случае одновременно. В эпоху войны в Вейях неэтруски — фа- лиски и капенцы, защищавшие основания Вей, были допущены на национальное собрание в святилище Вольтумны (fanum

Voltumnae).В период, о котором у нас есть сведения, этрусская конфедерация, возможно, носила только религиозный характер, как показывают ритуальные игры. Она сохраняла эту особен­ность и в римскую эпоху вплоть до поздней империи. Глава кон­федерации, который удерживал этот титул скорее всего едино­лично, был прежде всего религиозным вождем. Этруски отка­зались прийти на помощь Вейям, блокированным римлянами, потому что правитель Вей, раздосадованный тем, что не был из­бран союзниками исполняющим верховные обязанности, от­странил от священных игр свою труппу гистрионов. Можно сравнить, сохраняя осторожность, этрусскую конфедерацию с греческими амфиктиониями, но мы не имеем возможности уточнить, достиг ли впоследствии какой-либо город истинного превосходства.

Археологические данные, с другой стороны, позволяют сде­лать некоторые выводы: прежде всего, ни один этрусский центр, кроме Популонии, не был морским, в отличие от городов-коло­ний греческого или пунического происхождения; напротив, это были укрепленные поселения, расположенные на возвышенно­стях, на некотором расстоянии от побережья, где впоследствии каждый город основал свою гавань. Некоторые центры, в том числе наиболее значимые и древние, развиваются вдали от моря, самые известные из них — Вольсинии, Клузий, Перузия (Перуд­жа), Вольтерра. Греческие и финикийские колонии были основа­ны в интересах морской торговли; этрусские города, напротив, возникая на внутренних территориях, получали собственные экономические ресурсы. Рудники (прежде всего медные), много­численные и богатые, играли, несомненно, важную роль в эво­люции, которая привела к исключительному процветанию в пе­риод ориентализации: роскошь достигла тогда в этрусском об­ществе неведомого во всей остальной Италии уровня, о чем свидетельствует изобилие драгоценных изделий, датируемых VIII—VII вв. до н. э.

Другой важный факт: все пространство, где распространил­ся ориентальный стиль, который отмечает начало этрусского ис­кусства, было затронуто виллановской цивилизацией, а случаи, когда обнаруживаются связи между крупными виллановскими некрополями и этрусскими историческими центрами, являются

настолько частыми, что необходимо поместить их на первый план. Наконец, анализ материалов из более поздних виллановских слоев показывает постепенное проникновение инородных элементов и последовательную внутреннюю модификацию, которые исклю­чают «новые открытия» и позволяют рассматривать ориентализа- цию как последнюю и наиболее заметную фазу длительного про­цесса. Влияние тирренской среды, дополненное отдельной восточ­ной ветвью (речь идет о греческом потоке), составляет отдельный вопрос, который мы рассмотрим во всей его сложности.

Несомненно, что Греция, по крайней мере в определенные периоды своего развития, в некоторых отношениях и на некото­рых территориях играла разную в зависимости от времени, но за­частую детерминирующую роль в развитии этрусской цивилиза­ции. Отметим, однако, что среди объектов импорта произведен­ные сирийско-финикийскими и карфагенскими ремесленниками занимали значительное место. По-видимому, не следует тесно свя­зывать торговые отношения с отношениями политическими. Когда позже история все же прольет свет на последние, можно будет констатировать, что союзы много раз приводили карфагенян и этрусков к столкновению — в Алалии, например, с фокейцами. Скорее всего, это событие имело ограниченные рамки: в нем уча­ствовала лишь политика некоторых городов, но не все этрусское сообщество, всегда разделявшееся, так же как греки, в отношении к внешнему миру. По крайней мере, контакты между Цере и Кар­фагеном, возможно, были более тесными, чем предполагалось до недавнего экстраординарного открытия в Пирги. В начале июля 1964 г. в порте Цере были обнаружены золотые пластинки, покры­тые этрусскими и пуническими надписями. Этот текст был состав­лен от имени «царя» Цере Тефария Велианаса и посвящен храму главной богини семитского пантеона Астарте, имя которой было переведено на этрусский как Уни. Таким образом, примерно пол­века спустя после битвы при Алалии создание в морской гавани могущественного Цере общего для всех этрусков и карфагенян алтаря укрепило союз между двумя городами. С другой стороны, известно, что наступление было направлено против города Кумы обосновавшимися в Кампании этрусками и было отражено Арис- тодемом Малакосом. Скорее всего, не только латиняне поддержа­ли его. В любом случае это был момент, когда восстание в Риме

привело к изгнанию династии Тарквиниев. Наконец, позже этрус­ки — мы не знаем, кто именно, — вновь напали на Кумы, и побе­ду Гиерона I Сиракузского прославляли как победу греков над вар­варами, то есть теми же словами, которые использовал Гелон пос­ле своей победы при Гимере. Означает ли это, что этруски или, по крайней мере, некоторые из них приняли сторону карфагенян против греков или же что Сиракузы встречали в этрусских горо­дах противодействие своей политике в Тирренском бассейне? Существование в Цере столь же тесного союза, как в эпоху Ала- лии, между пунийцами и этрусками могло бы навести на мысль о более древних отношениях. Ясно, что пунийцы могли быть за­интересованы в присоединении к этрусским центрам из-за сопер­ничества с греками и в борьбе за контроль над торговыми путями и экономической жизнью Западного Средиземноморья. Но были греки — и греки, этруски — и этруски, и нет оснований считать, что здесь идет речь о греках как сообществе и к ним относились все без различия. В действительности, так же как после Алалии, Цере, объединившийся с карфагенянами, не нашел тем не менее поддержки филэллинов, и, несмотря на этот союз, не только со­хранились отношения со святилищем в Дельфах, объединявшие греческие колонии на Западе, но и была принята колония греков- ионийцев, о чем, по-видимому, и свидетельствует цивилизация и искусство Цере VI в. до н. э. Этруски, вероятно, заимствовали свой халкидский алфавит в Кумах, что указывает одновременно на исключительную роль Греции в формировании этрусской ци­вилизации и на различие между культурными влияниями и поли­тическими отношениями. Во всяком случае, следует избегать обоб­щений в сферах, где наши знания еще достаточно отрывочны. При том что некоторые общие элементы, особенно в религии и языке, свидетельствуют о существовании национального наследия этрус­ков, история Этрурии остается прежде всего историей отдельных городов, которые в тот момент переживают период подъема.

* * *

Тарквиния, крупный металлургический центр, процветаю­щий в VII в. до н. э., вошел в античную традицию благодаря удер­жанию первенства, особенно в области институтов. Впрочем,

точно не известно, до каких пор она действительно играла роль столицы. Присутствие в Риме тарквинийцев в конце VII в. до н. э. ясно свидетельствует не только о ее ведущей позиции по отно­шению к земледельцам-скотоводам из Лация. Значительные ре­сурсы города, которые использовались уже в виллановскую эпо­ху, позволили ему, во всяком случае, оказывать сопротивление конкуренции Цере, древнему виллановскому центру, значение которого возрастает начиная с VII в. до н. э. Скорее всего это происходит благодаря монополии на медь, поставлявшуюся с гор Толфа. Коммерческий горизонт Цере весьма обширен, о чем сви­детельствуют привозные ценные предметы, в частности коринф­ская и аттическая керамика, а также дорогие материалы и веще­ства — слоновая кость и оливковое масло, — все это позволяет предположить и равный объем экспорта.

В начале V в. до н. э , после битвы при Кумах, конкуренция с Сиракузами провоцирует кризис в Цере, который ориентирует­ся в то время больше на сельскую экономику. Третий этрусский центр, Популония, вероятно, сформировался в начале VII в. до н. э. в результате синойкизма ^[2]виллановских обитателей, которым он равным образом обязан и успехами в металлообработке. Кроме того, это был единственный поистине морской центр Этрурии. Ис­пользование медных рудников Кампильи предшествовало здесь ис­пользованию к концу V в. до н. э. железных рудников острова Эль­ба, следы которых позже будут скрыты архаичными некрополя­ми. Есть также свидетельства, что в VII—VI вв. до н. э. значительно развивалось ремесленное производство, но оно не отличалось боль­шой художественной оригинальностью.

Менее четко прослеживаются этапы развития Вей, которые достигнут своего расцвета чуть позже, в VI—V в. до н. э., тогда как в VII в. до н. э. интенсивная жизнь характеризовала-Капену и Фалерии, населенные латиноязычными племенами. Историче­ские данные и раскопки на фалийской территории подтвержда­ют их неэтрусское происхождение. Однако тирренская цивили­зация очень быстро добивается признания, и ввиду объедине­ния политических интересов, которое за этим последовало в начале

IV в. до н. э., только фалиски и капенцы стали поддерживать Вейи и пропагандировать объединение этрусков против Рима. Сами римляне до столкновения с Вейями в процессе своего развития считали этот город своего рода моделью и путеводителем, и имен­но ремесленникам из Вей доверили украшение храма Юпитера на Капитолии. Раскопки, сделанные по периметру древнего го­рода, в частности в Портоначчо, свидетельствуют об исключи­тельном художественном мастерстве учеников Вульки.

Распространение влияния Вульчи, еще одного крупного центра металлургического и, прежде всего, ремесленного произ­водства, продукция которого была широко распространена вне этрусского мира, также датируется VI—V вв. до н. э. Вульчи — местность в тирренской Этрурии, в которой археологи обнару­жили огромное количество и аттической архаической, и класси­ческой керамики наивысшего качества. Что касается архаическо­го некрополя Марсилиана д’Альбенья, это был центр, который развивался и богател в течение VII—VI вв. до н. э. и пережил, по- видимому, расцвет ориентализации.

Ветулония вызывает особый интерес своей чрезвычайно консервативной цивилизацией. По мнению Дионисия Галикар­насского, она восходит к VII в. до н. э., что подтверждается архе­ологическими данными. Но к VIII в. до н. э. это был огромный центр виллановской культуры, уже богатый металлами, каковым он остался и впоследствии. Металлурги изготавливали оружие и инструменты из бронзы, широко распространились украше­ния различного типа. Вольтерры виллановская цивилизация до­стигает довольно поздно, затем с VII по VI в. до н. э. она эволю­ционирует в сторону этрусских форм. Не имея морских выхо­дов, город распространяет свое влияние на север и на соседние территории.

Клузий, наряду с Вольсиниями и Орвието, — наиболее уда­ленный от моря исторический город центральной Этрурии. Его земли не содержали минеральных ресурсов, богатства являлись главным образом земледельческими, а расположение исключало морские отношения. Однако внутреннее развитие здесь отмеча­ется начиная с VIII в. до н. э., и ясно видны все этапы последова­тельной эволюции — от виллановских истоков до ориентальных форм. Решающие импульсы достигали Клузия напрямую, а он,

в свою очередь, направлял их на север, в область Ареццо, а отту­да — на восток в сторону Перузии. В зоне будущих Фьезоле и Флоренции влияния Клузия, переданные Ареццо, вероятно, пе­ресеклись с влияниями Вольтерры, это отразилось на облике этрусской цивилизации в бассейне реки По. Ориентализация про­никала сюда, как об этом свидетельствуют недавние открытия в Монтаньола де Квинто-Фиорентино и в Комеане, до верхнего течения Арно. Кроме того, Клузий проявляет себя и в других дей­ствиях: согласно историческим источникам, именно его прави­тель, Порсенна, проявил инициативу, нацеленную на смещение Тарквиниев с трона в Риме, откуда они были изгнаны мятежом аристократии. Таким образом, клузийские власти, возможно, были заинтересованы в том, что происходило неподалеку, в ниж­нем течении Тибра. Позже, после падения Вей, при других обсто­ятельствах, именно он изменяет курс галльских войск и направ­ляет их в Рим.

Кроме того, северные города, несомненно, играли решающую роль в трансформации виллановского центра в Болонье. Извест­но, что легенда сделала правителя Перузии, Окноса, основателем Фельсины, то есть этрусской Болоньи, однако археологические дан­ные доказывают, что болонская цивилизация глубокими корнями связана с Клузием и Ветулонией. Скорее всего, виллановская Бо­лонья достаточно поздно обогатилась восточными элементами: дело в том, что морская циркуляция достигает средней и верхней Адриатики только в VI в. до н. э. Мы же вернемся к этой проблеме в связи с этрусским подъемом по ту сторону Апеннин.

У нас мало сведений об этрусской экспансии в Кампании, которая спровоцировала войну с Кумами, а позже — вмешатель­ство Сиракуз. Известны названия многих городов, но археологи­ческие свидетельства здесь менее многочисленны, чем в долине реки По, где этруски распространялись и в VI в. до н. э. Однако в культуре Понтеканьяно отражается эволюция от виллановских до ориентальных форм, совпадающая по времени с эволюцией в центральной Этрурии и предшествующая эволюции в падан- ской Этрурии. Капуе, удаленной от моря, приписывают важную роль, так же как Фельсине — северной столице. Располагаясь на полпути из южной Этрурии в Кампанию, Лаций мог относиться лишь к сфере этрусского влияния; но рассмотрим это позже.

Этот краткий исторический обзор наиболее важных этрус­ских центров показывает, что каждый из них имел свои отличи­тельные особенности. Мы смогли это подтвердить — по край­ней мере, в некоторой степени — благодаря художественным, ремесленным и индустриальным проявлениям, оставившим сви­детельства. Кантональная структура найдет подтверждение не­сколько веков спустя в исторических источниках, которые под­черкивают фрагментарный и автономный характер этрусской политики, относящейся к периоду архаики. Несмотря на нацио­нальную связь, хотя и непрочную и имеющую строго религиоз­ный и, по существу, лингвистический характер, каждый город, очевидно, проводил собственную политику, а альянсы и коали­ции создавались, изменялись и распадались в зависимости от об­стоятельств.

Все же этрусская история концентрировалась вокруг опре­деленных городов, которые вполне заслуживают этого как с по­литической и социальной точки зрения, так и в материальном, конкретном плане. Какова была роль крупных колонизационных потоков в генезисе этой городской системы? Это по-прежнему одна из сложных проблем, которые ставит этрусская цивилиза­ция. Однако сегодня бытует мнение, что урбанизация являлась следствием внутреннего процесса, вызванного совпадением тес­но связанных политико-экономических интересов на территории, где она распространилась, — одним словом, что урбанизация происходила параллельно с увеличением количества укреплен­ных центров колониального происхождения, греческих или пуни­ческих, в Западном Средиземноморье. Возможно, конечно, что импульсы, пришедшие с Востока, во многом способствовали пере­ходу этрусских центров от протоисторической, то есть догород- ской, стадии к городской. Но сохраняется не только структура архаических этрусских городов, заметно отличающаяся от струк­туры чужеземных колониальных центров; по большей части по­следние характеризовались республиканским строем, хотя по сути были олигархическими, тогда как в этрусских городах царил монархический строй, по крайней мере до V в. до н. э. Нако­нец, никогда правящие классы греческих или пунических горо­дов не накапливали столько богатства, сколько в Этрурии было сконцентрировано в руках одного-единственного класса, явно

немногочисленного, — эта экономическая диспропорция явля­ется признаком плохо развивающейся в социальном отношении структуры.

к ⅛ -к

Ситуация, которая позволила городам южной Этрурии до­стигнуть исключительного уровня, постепенно ухудшалась в те­чение V в. до н. э. и особенно в последующие столетия. Морское сражение близ Кум, происшедшее в 474 г. до н. э. и проигранное Гиерону I, тирану Сиракуз, фактически означало закат этрусско­го влияния в Кампании. Это событие совпадает по времени с ус­пехом Сиракуз в борьбе против Карфагена и с распространени­ем влияния Этрурии с севера на соседние территории, а затем за Апеннины. Этрурия долгое время контактировала с эллинисти­ческим миром, особенно с Аттикой — источником интенсивных экономических и культурных влияний, но в V в. до н. э. наблюда­ется сокращение импорта аттических ваз в тирренскую Этрурию, в то время как они буквально хлынули на северное побережье Адриатики, а именно в Спину и на территории, более удаленные от моря, в Болонью. Возможно, афиняне — также ярые против­ники Сиракуз — хотели удержать их в стороне, направив к Адри­атике международные торговые потоки, в сферу интересов кото­рых, кроме того, попадали внутренние территории континента.

Играли ли роль иные факторы? Во всяком случае, отмеча­ется явное совпадение между тем, что происходило тогда в Сре­диземноморье и на континенте: центр кельтского господства пе­реместился из Бургони к среднему течению Рейна, разумеется, дорога из Адриатики, проходящая через Северную Италию, со­ответствовала интересам афинской экономической экспансии и потребностям континентальных рынков. Очевидно, интересы северных этрусков сблизились с интересами греков, и неудиви­тельно, что основание морских центров в Адрии и Спине, так же как невероятное распространение влияния Болоньи, происходи­ло мирным путем. Многочисленные греческие и этрусские над­писи, обнаруженные на вазах из Спины, означают, что эти два народа должны были здесь сосуществовать, связанные, скорее всего, экономическим сотрудничеством. Болонья, примыкающая

к территории Спины, значительно трансформировалась. Напро­тив, территории, тяготеющие к Адрии, остаются невосприимчи­выми ко всякому влиянию. Возможно, Адрия была полностью ориентирована на море, но этот аргумент можно также приме­нить и к Спине, которая считалась центром талассократии ^[3]— морского господства и имела свою сокровищницу в святилище в Дельфах, так же как Цере. Греческие источники представляют Спину как греческий город — hellenis polis,и правда, свидетель­ства этрусской культуры ограничиваются надписями, которые об­наружены на керамике и предметах из бронзы, напоминающих аттические вазы и составлявших погребальное убранство. Мифы, воспроизведенные на этих вазах, становились иногда, как это вер­но заметил Н. Алфьери, инструментом афинской пропаганды. Адрия, где этрусские следы, напротив, более редки, изображалась как этрусский город, по крайней мере римскими писателями. В Болонье торговые потоки, исходящие из центральной Этрурии, пересекались, вероятно, с потоками, которые пришли с моря. В итоге здесь вскоре развился активный процветающий город, где старые виллановские основы обогатились этрусскими и ат­тическими заимствованиями, но сохранилось и своеобразие. Спи­на, вероятно, не имела собственного производства, так же как Ад­рия: это были крупные порты-фактории, куда торговцы прибы­вали для сбыта товаров. Богатство, судя по погребениям и их впечатляющим сокровищам, по-видимому, было всеобщим и распределялось достаточно равномерно. То же самое, по-види­мому, имело место в Болонье.

Однако аналогии между морскими портами и главным внутренним городом скорее мнимые, чем реальные. Экономику этрусской Болоньи в действительности не следует определять только этрусскими и аттическими составляющими. Уже давно налаженный массивный импорт янтаря, с одной стороны, и стек­лянной массы, обычно используемой в виллановском декоре, — с другой, свидетельствует об отношениях с севером и Восточным Средиземноморьем. В начале V в. гальштатские следы раскрыва­ют связи с другими районами, которые, возможно, не были чисто

коммерческими. Ситулы, найденные в Болонье и Спине, демонст­рируют, что эти два города импортировали предметы из альпий­ских регионов, где находился главный центр этого искусства. Обнаруживаются некоторые венетские следы, которые, особенно в Болонье, — речь идет о керамике Эсте, — могут объясняться коммерческими факторами, в то время как чеканные ситулы де­монстрируют отношения с внутренними территориями Восточ­ных Альп. Наконец, раскопки в Гассле (Швеция), где обнаружена бронзовая циста болонского типа, иллюстрируют неожиданный масштаб международной деятельности этого города.

Северная Этрурия, именуемая также паданской или около- паданской, поскольку занимает бассейн реки По, не стала, как по­лагали Тит Ливий и античные авторы, империей унитарной поли­тической, если уже не этнической, структуры. Действительно ли существовало эта паданское двенадцатиградие, на которое наме­кает Тит Ливий? Названия двенадцати городов не были переданы историками Античности, а из-за редкости этрусских археологиче­ских документов по другую сторону реки По нет возможности оп­ределить истинные городские центры. Этрусский характер Ман­туи, более явный, в конечном счете засвидетельствован только литературной традицией. Существование «этрускоидной» цивили­зации подтверждено только в Болонье, в Марцаботто и, с учетом большей ориентации в сторону Греции, в Спине. Что касается все­го остального цизальпинского пространства, то известны много­численные и основательные свидетельства того, что, если говорить об экономическом пространстве, оно подверглось этрусскому вли­янию, пришедшему по артериям, по которым этрусская продук­ция пересекала Альпы и проникала вглубь Центральной Европы вплоть до крайнего севера. Естественно, что в более или менее важ­ных этрусских центрах были возведены ключевые пункты этой коммуникационной сети, но пока нет возможности подтвердить, что они составляли организованное ядро городов. Зато можно от­четливо проследить направления этой экспансии. Они читаются по карте раскопок предметов, распространенных торговлей, осо­бенно металлических изделий, которые в большей степени исполь­зовались на практике, нежели предметы искусства. Эти линии раз­ветвляются в зоне больших ломбардских озер, к озеру Маджоре и озеру Комо, к долине реки Адиж и перевалам Восточных Альп.

Северная Италия использовала алфавит, основанный на эт­русском алфавите, перенесенном из Фельзины, и подвергшийся влиянию греческих алфавитов, которое распространялось двумя путями: с Адриатики — на восток, из Лигурии и, возможно, низо­вьев Роны и со стороны Альп — на запад. Более или менее разно­родные, эти алфавиты стали, во всяком случае, наиболее значи­тельным и устойчивым этрусским наследием в Северной Италии, а топонимические и лексические свидетельства достаточно редки и в большинстве случаев сомнительны. В плане цивилизации, ре­лигиозной жизни и искусства этрусское влияние практически рав­нялось нулю, так же как в плане урбанизма, который является пол­ностью римским. Подвергнувшись кельтскому вторжению, этрус­ки отступают, впрочем, не без попыток оказать сопротивление в районе Тисы. Тит Ливий сохранил воспоминание об этой битве: он сообщает, что этруски и умбры были изгнаны с их земель бой- ями, после чего они пересекли реку По на плотах. Несмотря на то что нам неизвестна точная дата этого события, мы можем все же определить его исторический контекст: его главными действую­щими лицами были, с одной стороны, бойи, которые направля­лись за реку По, с другой стороны — этруски из Фельзины, для которых обладание бродами реки и циспаданскими территория­ми было условием, необходимым для выживания.

После этрусской экспансии на равнине реки По осталось только несколько выживших, насколько в этом вопросе можно доверять Страбону и Плинию. Спина, вероятно, сохраняется вплоть до III в. до н. э.: греческие жители покинули ее, по мне­нию Дионисия Галикарнасского, под натиском соседних галль­ских племен. В действительности существовали, скорее всего, гео­графические причины, которые превратили могущественный город VI—V вв. до н. э. в небольшое поселение эпохи Страбона. Раскопки, произведенные в последние годы, совершили настоя­щий переворот, позволив изучить отношения между этрусками и галлами в долине реки По. В преддверии окончательного ре­шения этих проблем подчеркнем, прежде чем завершить заме­чания о северной Этрурии, что этрусская Капуя являет редкий пример крупного организованного города, имеющего в плане совершенно правильный прямоугольник. На этом стоит остано­виться подробнее.

Такая городская структура была известна только южным и северным окраинам этрусского культурного пространства, а именно Капуе и Марцаботто; последний случай до сих пор бес­спорен, поскольку город, античное название которого нам неиз­вестно, не существовал в римскую эпоху. Правильный план, в соответствии с которым священная крепость располагалась на возвышенности, а жилой город внутри ритуально ориентирован­ного пространства, характерен для этрусского урбанизма. Но про­сторные прямоугольные улицы, концентрация в центре произ­водственных мастерских, распределение инсул ¹, рациональный характер гидравлических сооружений свидетельствуют, сверх того, о развитии техники и исключительного архитектурного чувства. Реализация данной городской схемы датируется первой половиной V в. до н. э. Она соответствовала по времени жизни и деятельности Гипподаманта Милетского, если не предшество­вала ей. В любом случае согласованность не имеет значения. Гип- подамова прямоугольная система на самом деле лишь идеальная эстетическая форма, подсказанная уже полученным опытом: она не является изобретением. В греческом мире подобная система часто применялась от Понта до Северной Африки и Сицилии. Нет ничего неожиданного, с другой стороны, в том, что эта сис­тема не распространилась собственно в Этрурии: если периферий­ные города, построенные заново, могли быть размечены согласно правильному плану, то метрополии, подобно крупным греческим городам и собственно Риму, отличались долгим историческим ге­незисом и последовательным расширением, которые исключали подобное решение. На современном этапе развития науки мы еще точно не знаем истоков этого явления в Этрурии. Несомненно, оно является результатом адаптации восточного опыта этрусской средой и этрусским менталитетом, отличающимися религиозным детерминизмом и менее рационалистическими по сравнении с греческими. Во всяком случае, достоверен факт, что в Европе вне колониальной греческой среды и до римской колонизации лишь этрусские города материализовали политическое и духов­ное единство, как, например, на Крите, — в соответствующем городском единстве.

Инсула (лат.insula «остров») — отдельно стоящий дом.

Это развитие урбанизма делает тем более поразительным отсутствие у этрусков прочной городской архитектуры. Нам неиз­вестны публичные здания. Лишь мощные стены, которые еще можно увидеть в Коссе или в Норбе, свидетельствуют об умении этрусков строить из камня. Здесь речь идет о достаточно прими­тивных конструкциях, впечатляющих скорее своей массивностью, чем техническим мастерством, позже с ними будет связано боль­шое строительство, в котором римляне станут мастерами благо­даря, по их собственному признанию, могущественной этрусской организации. Здесь, как и прежде, судьба архитектуры остается прежде всего связанной с культом богов и мертвых. Этрусские храмы — наши знания о них отрывочны, что не перестает услож­нять теорию, — возможно, являются более поздними, но в любом случае их существование требует подтверждений, согласно Витру­вию. Известно, что только фундаменты были каменные, а верхняя часть состояла из деревянного остова, покрытого пластинками из обожженной глины. Использование фундамента, которое можно соотнести с доисторической традицией священных холмов, пока­зывает, что концепция религиозных строений не связана, за ис­ключением некоторых внешних заимствований, с греческим опы­том. Этрусский храм был широким и низким, отличался богатым живописным и скульптурным убранством, яркой полихромией. Все это относится к фасаду: с другой стороны были лишь глухие стены. Нам известны немногие этрусские дома: в Сан-Жовенале, Марцаботто, Ветулонии и некоторых других городах были обна­ружены лишь их основания. Верхняя часть также строилась из до­сок и кирпича, причем использование полого кирпича свидетель­ствует о том, что этруски мало заботились о прочности. Стремле­ние к долговечности проявляется, напротив, в погребениях.

* к Ж

Именно в искусстве обнаруживаются наиболее полные и за­мечательные проявления этрусской цивилизации. Мы уже сделали несколько намеков на него, ибо оно является наиболее выразитель­ным и достоверным свидетельством истории этрусской нации. Но необходимо остановиться на нем более подробно: этрусское искус­ство всегда вызывало живой интерес, который остается актуальным

до сих пор. Некоторые из мотивов этого искусства показывают пре­емственность, которая сохраняется долгое время с эпохи архаики, соединяясь и смешиваясь с элементами, вышедшими из других по­токов. Иноземные влияния очевидны в великолепной посуде и не­которых изделиях, которые воспроизводят без изменений египет­ские темы и формы: речь идет прежде всего о привозных предме­тах, изготовленных в мастерских финикийских ремесленников, известных своим эклектизмом. Заметим, впрочем, что некоторые из наиболее репрезентативных образцов этого искусства происхо­дят не собственно из этрусских центров, а из Кампании и Пренесте, которые в VII в. до н. э., возможно, испытали лишь небольшое эт­русское влияние. Они не были преемниками этрусского искусства, которое, с другой стороны, подвергается влиянию ориентального искусства в греческой интерпретации. Порой декоративный стиль еще содержит зональную систему виллановской геометрики, уси­ленную протокоринфским и коринфским опытом, наряду с декора­тивной нарочитостью восточного стиля.

В золотых и серебряных украшениях в данный период эт­русское искусство обрело наиболее полное и уже достаточно ори­гинальное воплощение: ремесленники, работавшие по золоту, де­монстрировали крайнее внимание к техническому совершенству и декоративной пластике, мастерски используя игру света и от­тенки тона. Барочная вычурность и подчеркнутая изысканность украшений из Цере и Пренесте смягчены в украшениях из Вету- лонии, где ценилась именно форма предметов. И то и другое на­правление в равной степени показывают этрусскую воспри­имчивость. Вместе с тем фигурные мотивы, использовавшиеся в декоративных орнаментах, ближе к стилю протокоринфской керамики, широко имитировавшейся в Этрурии, коринфской ке­рамики, а также продукции финикийских ремесленников, склон­ных к воспроизведению эпизодических сцен. В этрусской ориен- тализации вовсе не проявляется символический аспект анатолий­ского искусства.

Восточный стиль сохранялся длительное время и прежде всего проявился в декоративной изощренности, повторяющей одни и те же мотивы в различных комбинациях с единственной целью — украсить предмет. Когда появилось собственно этрус­ское фигуративное искусство, оно, очевидно, испытало влияние

греческих моделей: греческое искусство навязало себя средизем­номорскому миру, снабдив его сюжетами и формами, которые были приняты без сопротивления почти повсеместно; лишь бла­годаря ему концепты, по сути не эллинистические, воплотились в образных формах. Пуническое искусство само по себе, как мы видели, широко этим затронуто. В Этрурии греческое влияние не было ограничено прибрежными районами, но достигло глу­бинных континентальных территорий. Например, в Клузии про­дукция буккеро, а позднее каменные надгробия широко заимству­ют греческий репертуар и формы, хотя в обряде кремации по- прежнему используются канопы, типичные для виллановской традиции индивидуального биконического оссуария. Это не ка­сается архаических стел с выгравированными фигурами умер­ших, которые далеки от греческих моделей. Однако фигурки от­дельных каноп, стилистика которых явно заимствована, восхо­дят к местному опыту железного века или же к традиции, еще более удаленной во времени — как, например, доисторический период — или в пространстве — как Гальштат.

Скульптура, неизвестная у этрусков до VII в. до н. э., несо­мненно, обязана непредсказуемому пелопоннесскому опыту сво­им «блокирующим» стилем, упрощенным, но не лишенным все же некоторого величия. Этрусское искусство периода архаики не сильно заботится, как современное ему греческое искусство, о связ­ном и органичном стиле; оно стремится быть репрезентативным, выразительным и имеет склонность к внешней эффектности. Однако в нем нет случайности и противоречивости пунического искусства. Если оно и не выражает рациональных потребностей эстетического порядка, то наверняка пробуждает чувство прекрас­ного и дух оригинальности. Таким образом, несмотря на сильный эклектизм, оно представляет собой историческое свидетельство ав­тономии Средиземноморского бассейна.

Следы восточного влияния обнаруживаются также на фрес­ках гробницы Кампана в Вейях и на декоративных пластинках из обожженной глины (VI в. до н. э.); это последний пример, посколь­ку в дальнейшем этрусское искусство плохо поддается греческому морфологическому влиянию. Однако такие произведения, как, на­пример, настенные росписи гробниц авгуров и «Охота и Рыбалка», обнаруженные в Тарквинии, уже не подвержены этому влиянию.

Динамичность, хаотичность, которые представляют иногда как ха­рактерные черты этрусского искусства, в действительности явля­ются скорее кажущимися, внешними, чем истинными: яркие цвета, их порой резкое сочетание, с одной стороны, и стремление к вели­чественным, впечатляющим объемам — с другой, составляют бо­лее типичные элементы, в которых допускались вариации. Позже почитание греческого опыта становится еще более явным, на над­гробиях в Клузии это прежде всего волнообразные линии, кото­рые придают динамизм статичным композициям. В век погребаль­ных настенных росписей из Тарквинии реализм форм, буйство цве­та отдаляют этрусские произведения от эллинистического мира, и не стоит здесь искать отблеск исчезающей греческой живописи.

Первые десятилетия V в. до н. э. характеризуются прерывис­тым движением: этрусский потенциал ослабевает, но погребаль­ная живопись еще отражает оптимистическое видение загробно­го мира, не имеющее ничего общего с греческим: это мир безза­ботный, материальный, гедонистический, которому нет равного. Значительная импульсивность архаизма органично включила эти концепты в этрусское сознание.

В VI в. до н. э. этрусская скульптура отказывается от при­чудливых форм и изменяется под двойным влиянием: сначала ионийским, а чуть позже — аттическим. Саркофаг супругов из Виллы Джулия, который происходит из Цере, — яркий тому при­мер. Его формы производят величественное впечатление и в то же время утонченно-изящны. В нем воплощено также техническое мастерство, достигнутое этрусками в области коропластики, — эта скульптура на глине вела свое происхождение от архитектониче­ского декора храмов. При строительстве последних, как уже гово­рилось, остов покрывался пластинками из обожженной глины с фантастическим полихромным декором: религиозные програм­мы архаизма умножились этим декором пластинок, антефиксов, архитектонических фигур. Из Цере, который играл важную роль в VI в. до н. э., также происходит большой акротерий, хранящийся в Берлинском музее, представляющий Аврору и Кефала, фронтон с воинами, находящийся в Копенгагене, и Минерва в ионийском шлеме из Виллы Джулия. Этрусские или испытавшие этрусское влияние мастера увековечили таблички, украшенные изображе­нием гонок на колесницах и собрания божеств и магистратов,

антефиксы с сатирами и танцующими менадами, продемонстри­ровав широкое распространение этого производства, которое охватывало Лаций и проникло в Кампанию.

Этот опыт способствовал, несомненно, формированию ин­дивидуальности прославленного скульптора Вульки из Вей, кото­рому римляне поручили декор своего главного храма в Капито­лии. Нам неизвестны работы Вульки, но мы знаем произведения его учеников — это большие статуи из обожженной глины из Портоначчо, такие как статуя Аполлона, которая впоследствии ста­ла одной из самых знаменитых античных статуй. Ее обнаружение в 1916 г. изменило бытовавшие прежде представления об этрус­ском искусстве. Сразу стало понятно, что подобные шедевры не могли объясняться только имитацией греческих форм. Так был открыт путь для «критических открытий» этрусского искусства.

Если и правда, что этрусское искусство невозможно без по­стоянных контактов и непрерывной конфронтации с греческим искусством, мы все же должны констатировать, что этруски ни­когда не копировали греческие модели: копии — лишь проявле­ние интеллектуального классицизма, происшедшего от позднего эллинизма. Они интерпретировали соображения, которые переня­ли у греков, сообразно с собственным гением, в некоторых смыс­лах противоположным греческому. Этрусский дух, как, в общем, и италийский, не проявил интереса к совершенству формы, к слож­ным пропорциональным связям, тонкой отделочной работе: это был прежде всего иррациональный дух, который схватывал и со­хранял только внешний аспект греческого искусства, которое по сути являлось рациональным. Иногда этот дух вносит что-то силь­ное, неистовое, что всегда поражает в Аполлоне и других статуях вейской группы, хотя в остальном они заметно отличаются. Но сопоставление физической силы, динамичной массы Аполло­на и волнующего изящества Женщины с ребенком кажется мне достаточно красноречивым. Даже произведение, самое знамени­тое из всех, — Капитолийская волчица, наиболее древняя бронзо­вая скульптура Италии, — возможно, связано с тем же течением.

Школа Вульки не оказала значительного влияния на этрус­ское искусство,' — индивидуалистическое, ограниченное рамка­ми города, оно так и не достигло стадии национального языка. В обожженных глиняных табличках из Фалерий угасает аттицизм

и не содержится творческого порыва, как в пластинках из Вей. Однако фрагмент умирающего воина поистине поразителен. В Фалериях прослеживается с начала V в. до н. э. та классическая особенность, которая характеризует фалийскую и латинскую продукцию до начала элдинистической эпохи. В конце V в. до н. э. голова Юпитера, того же происхождения, напоминает стиль Фи­дия, тогда как глиняные пластинки из Орвието сочетают утон­ченные стилизации и грубые, сильные формы.

Неправильно говорить об упадке этрусского искусства в V в. до н. э. и о ренессансе IV в. до н. э. Скорее, великий период живо­писи Тарквиния и скульптуры Вей, которые знаменуют вершину этрусского искусства, сменяется долгим периодом субархаизма V в. до н. э„ характеризующимся погребальными барельефами из Клу- зия, замечательными своим изяществом. Этот феномен объясня­ется ослаблением отношений с Грецией — ослаблением, на кото­рое мы намекали в политическом и экономическом плане. Возмож­но, эта ситуация отразилась и в области фигуративных искусств. Но проблема заключается в другом: греческий архаизм через свой линейный декор, свою выразительную силу мог быть воспринят, если и не понят, вне греческой среды. Искусство строгого стиля и классицизм V в. до н. э. являлись мертвой буквой для предста­вителей иной культуры: доведенный до крайности рационализм, знание внутренних органических связей, помещение в центр фи­гуры человека, грандиозный символизм мифологии, интерпрети­рованной в теологическом и философском плане, — все это со­вершенно не воспринималось иррациональным и детерминисти­ческим сознанием, характерным для этрусков. Знаменитая пластинка, найденная в Пирги, хорошо это показывает: простран­ство построено в обратной перспективе, образ Афины лишен абст­рактного величия богоявления. Вот почему этруски долгое вре­мя отстают, преданные своему архаичному прошлому, вплоть до момента, когда греческое искусство через новые творения IV в.

до н. э. вновь становится доступным неэллинскому созна­нию. Конечно, этруски не понимали глубинных причин, которые привели греческих мастеров к напыщенно­сти Скопа или изяществу Праксителя, но они могли это уловить, по крайней мере во внеш­них и человеческих проявлениях.