Г лава IV ЭТРУСКИ НА МОРЯХ

«Империя этрусков,— писал Тит Ливий,— до римской импе­рии охватывала значительные пространства по суше и морю. Названия свидетельствуют о том, что они господствовали на Верхнем и Нижнем морях, которыми омывается Италия напо­добие острова.

«Империя этрусков», как охарактеризовал Тит Ливий этрус­ское двенадцатиградье, охватывала Центральную Италию, между Тирренским и Адриатическим морями, а также Северную Италию и Кампанию. Но власть этрусков распространялась и на острова, лежащие в стороне от Италии в Тирренском море. Этруски обладали сильным флотом, делавшим их соперника­ми греков и карфагенян. В проблеме «этруски и море» сконцен­трировались многие сложные вопросы этрускологии, в том числе вопрос о происхождении этрусков. Не случайно выдвинутая еще Н. Фрере теория северного происхождения этрусков основыва­лась на уверенности в невозможности переселения целого на­рода морским путем [191, с. 230 и сл.]. Скептическое отноше­ние к версиям Геродота или Гелланика свидетельствует о недо­статочно четком понимании характера мореплавания и судоход­ства в период, предшествующий великой греческой колонизации.

Проблемами этрусской талассократии и пиратства занима­лись начиная с первой половины XIX в. К. Мюллер рассмотрел античную традицию и данные нумизматики в плане этрусской морской торговли и колонизации островов [267, I, с. 172—178, 188—191]. В монографии М. Паллоттино, являющейся своеоб­разным введением в этрускологию, имеется небольшая глава «Этруски и море» [285, с. 67—76], в которой он суммарно осве­тил три вопроса: 1) данные о талассократии; 2) возникновение и развитие торговли и морского господства этрусков; 3) мор-

ские войны между этрусками и греками.

Объединяя все эти вопросы в одной главе, мы попытаемся сопоставить сведения античной традиции с археологическими данными и нарисовать конкретную картину роли моря в судь­бах этрусских государств на разных этапах их существования. Помимо данных античной традиции мы используем также эпи­графический материал, в том числе раскопок Пирги и Грависки. Надписи раскрывают новый аспект договорных отношений меж­ду этрусками, греками и карфагенянами.

Островной путь и береговая линия. Изучению этрусской талассократии должно предшествовать рассмотрение географической среды, в которой она возникла и развивалась. C точки зрения удобств плаваний Тирренскому морю часто про­тивопоставляется Эгейское море с его множеством островков, служивших мореходам прекрасными ориентирами. В Тиррен­ском море меньше островов, чем в Эгейском, но они не менее надежно выполняли ту же роль. Страбон уверял, что три глав­ных острова Тирренского моря — Сардон (Сардиния), Кири (Корсика) и Эфалия (Эльба) — были видны (первый из них с трудом) с побережья Италии, между городами Популония и Пи­за [Strab. V, 2, 5]. На деле же Сардиния находится слишком далеко, чтобы ее можно было разглядеть е побережья Италии, и к тому же ее из Популонии закрывает о-в Эльба. Но из По- пулонии была видна Эльба, с Эльбы — Корсика, а с Корсики — Сардиния. Таким образом, мореплаватели, покинувшие Популо- нию, могли достигнуть Сардинии, не теряя из виду берега. Из Сардинии нельзя было увидеть конечной цели плавания — Ливии, но путь туда был почти в три раза короче по сравне­нию с плаванием вдоль берегов Италии и Сицилии. Неизвест­но, кем был открыт этот островной путь — финикийцами или этрусками, но им пользовались на всем протяжении древней истории. Псевдо-Скилак даже сохранил указание о длительно­сти каждого отрезка пути: от Популонии до Корсики через Эльбу — полтора дня, от Корсики до Сардинии — одна треть дня, от Сардинии до Ливии —сутки ι[Skyl.

Античная традиция помогает решить вопрос о том, насколько очертания тирренского побережья были удобны для мореплава­ния и торговли. Однако здесь ее сведения нуждаются в провер­ке. По категоричному утверждению Страбона, побережье, на котором находились древние тирренские города, «лишено гава­ней. Поэтому основатели городов или совершенно избегали мо­

ря или же выставляли впереди укрепления со стороны моря, чтобы эти города не оказались легкой добычей для напа­дений с моря» j[Strab. V, 2, 6]. Характеристика Страбона отно­сится к побережью южнее Популонии с ее прекрасной гаванью. Греческий географ знал и о расположенных к северу от Попу­лонии гаванях Луны и Пизы, а также о гавани Aprooc на Эфа- лии, названной якобы по кораблю «Арго». Чтобы устранить упу­щение природы, сделавшей побережье «на огромнейшем расстоя­нии лишенным гаваней», Траян в Центумеллах (совр. Чивитта- веккья), согласно Плинию Младшему, соорудил искусственную гавань, переименованную в Порт Траяна [Plin.Ep. VI, 31].

Если этрусские города располагались вдали от моря, то воз­никает вопрос: как они осуществляли морскую торговлю и гос­подствовали на морях? Ведь населенные пункты на тирренском побережье, которые Страбон называет «корабельными стоян­ками», были, по его мнению, крепостями для защиты от напа­дений со стороны моря.

Решению этих вопросов способствовали археологические и топографические исследования американских и западногерман­ских ученых [138, с. 198 и сл.; 270, с. 39—51]. Благодаря им выяснено, что этруски строили свои города таким образом, что­бы иметь выход к морю. Это доказано на примере городов, руи­ны которых теперь находятся на значительном расстоянии от моря. Наиболее показательно в этом отношении расположение Ветулонии, Сейчас ее остатки расположены в 12 км от моря.

Сложнее решить вопрос о выходе к морю другого из древ­нейших этрусских городов — Рузелл, расположенного к северо- востоку от Ветулонии. В 5 км от городских стен Рузелл проте­кала речка Умбро, впадавшая в ту же лагуну, которая соеди­няла с морем Ветулонию. Р. Науман излагает, что в этрусскую эпоху эта речка была несудоходной и в распоряжении жите­лей города была лишь гавань Теламона, входившая в полис Ве­тулонии [270, с. 50]. Это предположение нам кажется неубе­дительным. Отсутствие находок в ближайшем к городу пункте на речке Умбро не может служить решающим доводом против использования Рузеллами этого пути. Гавань могла быть впо­следствии занесена песками.

Описывая тирренское побережье к югу от Популонии, Стра­бон указывает на возвышающийся над морем город Козу с га­ванью Геракла и пунктом наблюдения за ходом тунца [Strab. V, 2, 8,]. Козу упоминает и Гекатей Милетский в числе энотр- ских, т. е. пеласгийских, городов (см. гл. I). Но в гавани Козы нет никаких следов этрусского присутствия. Это не этрусский порт, а гавань римской колонии Коза, основанной в 273 г. до н. э. [136]. Выбор этого места римлянами для основания колонии был связан со стратегической ситуацией начального пе­риода этрусской талассократии. Остается загадкой, почему этруски не обратили внимания на этот столь выгодный для мо­реплавания пункт.

«Если плыть от Козы к Остии,— указывает Страбон,— то на пути лежат маленькие городки: Грависки, Пирги, Альсий, Фре- гена...

Обеспеченность лесом и судостроение. Сущест­венное значение для развития у этрусков судостроения имела обеспеченность лесом как самой Этрурии, так и прилегающих к ней территорий. Важные сведения в этом отношении дает Фео- фраст (IV в. до н. э.) в своем «Исследовании о растениях»: «Са­мые огромные деревья растут, как говорят, на Кирне. Даже ис­ключительно прекрасные пихты и сосны Лация — они больше и красивее всех остальных деревьев — ничто по сравнению с кирнскими. Римляне, говорят, некогда пожелали выстроить на этом острове город и отплыли туда на 12 кораблях, но деревья на острове были так велики, что мореходы, заходя в заливы и бухты, рисковали поломать мачты. Поэтому римляне отказались от мысли основать здесь город; несколько человек вышли на берег и на маленьком участке срубили такое количество деревь­ев, что их хватило на целое пятидесятивесельное судно» [Theoph. V, 8, 1-2].

Видимо, это описание отражает состояние дел не времени

жизни самого Феофраста, а более ранний период. На это указы­вает слово «некогда» в процитированном тексте, описание ост­рова, сплошь покрытого лесом, отсутствие в античной традиции достоверных сведений о наличии у римлян до первой Пуниче­ской войны (264—241 гг.

Однако некоторые исследователи относят указание Феофра­ста о морской экспедиции на Корсику к IV в. до н. э. и пола­гают, что речь идет о попытке римской колонизации острова в столь раннее время. Как считает А. Момильяно, уже в IV в. до н. э. (до Пунических войн) римляне обладали сильным фло­том, способным перевезти колонистов на Корсику и обеспечить их безопасность [265, с. 380]. По мнению Ж. Эргона, сообще-. пне Феофраста о выведении колонии на Корсику должно быть отнесено к римлянам, пользовавшимся поддержкой своих союз­ников— этрусков из города Цере l[226, с. 301]. Свидетельство Феофраста французский этрусколог подкрепляет указанием Дио­дора Сицилийского о посылке римлянами в 377 г. до н. э. 500 колонистов на Сардинию [Diod. XV, 27, .4]. Этот аргумент был бы решающим, если бы текст Диодора в этом месте не вы­зывал сомнений. Было высказано предположение, что вместо Sardo (Сардиния) следует читать Satricum (Сатрик). Нам та­кое исправление текста представляется резонным. C Сатри- ком, городом латинов и вольсков, римляне, согласно Титу Ли­вию, упорно сражались в первой половине IV в. до н. э. и основали в 386 г. до н. э. на его землях римскую колонию ,[Liv. XVI, 16, 6]. Об основании колонии в Сатрике сообщает и Дио­нисий Галикарнасский [Dion. Hal. V, 61, 3]. Хронология Диодо­ра и в этом случае расходится с хронологией Тита Ливия. По­следний нигде не сообщает о выведении римской колонии на Сардинию, которая тогда находилась в сфере карфагенского влияния.

Таким образом, имеются достаточные основания относить рассказ Феофраста ко времени, значительно отстоящему от по­явления его труда. Источник Феофраста скорее всего мог иметь в виду Рим времени этрусского владычества, а не город эпохи войн с Пирром.

Наряду с лесными богатствами Корсики этруски использо­вали в судостроении и леса Лация, о которых Феофраст высоко отзывается, хотя и ставит их ниже лесов Корсики. В другом месте своего труда Феофраст отмечает, что в «Лации рубят де­ревья такой длины, что одного бревна хватает на весь киль для тирренского судна» ∣[Theoph. V, 8, 3]. Подтверждая данное на­ми выше толкование сообщения Феофраста о «римской коло­нии» на Корсике, это место показывает, что этруски были пер­выми, кто использовал лесные богатства Лация в судостроении.

Разумеется, этруски эксплуатировали и лесные богатства са­мой Этрурии, прежде всего Циминский лес, казавшийся в V в. до и. э. таким же огромным и непроходимым, как современни­кам Августа Герцинский и Каледонский леса ι[Liv. IX, 36, 1]. После того как он был вырублен, пришла очередь и лесов к северу от Арно. Страбон с чувством горечи говорит о том, что корабельный лес, использовавшийся некогда обитателями Пизы для защиты против опасности со стороны моря, в его время из­водили на постройки ∣[Strab. V, 2, 5].

В Этрурии имелись и другие материалы, необходимые для судостроения. Прежде всего следует указать на металл, тради­ция обработки которого уходит в глубь веков [263, с. 313]. И хотя греческие авторы времен Пелопоннесской войны сооб­щают лишь о высококачественных этрусских канделябрах [Aristoph. Nub. 96], надо думать, что мастерство этрусских куз­нецов в изготовлении металлических частей корабля было не Меньшим.

Подводная часть военных судов этрусков была снабжена ме- таллйческим тараном, известным римлянам под названием ро­стра. Ростр фигурирует у Филострата в описании тирренского корабля [Phil. Eic. 1, 19]. Примечательно, что Плиний Старший называет изобретателем ростра «тиррена Писея» ι[Plin. N. Н. VII, 57, 17], имя которого указывает на италийскую, а не на пелопоннесскую Пизу, расположенную вдали от моря и никоим образом не связанную с тирренами. Одна из рукописей Пли­ния Старшего в упомянутом выше рассказе об изобретении Пи- сеем ростра содержит дополнение «как и якорь». Роль якоря в развитии мореплавания была столь велика, что его изобретение приписывается ряду лиц более знаменитых, чем Писей: фригийч скому царю Мидасу, скифскому мудрецу Анахарсису и греку Евпаламу из Сикиона [Paus. I, 4, 5; Plin. N. H. VII, 57, 17] (изобретен якорь со штоком и двумя лапами из металла вме­сто прежнего деревянного якоря, якорного камня или .корзины с камнями. Изготовление в Этрурии VII в. до н. э. усовершенст­вованных якорей хорошо согласуется не только с началом этрус­ской талассократии, но и с развитием этрусской металлургии. Оно подтверждается частым изображением якорей указанного типа на реверсе серебряных монет этрусских городов в IV— III вв. до н. э. Плиний мог назвать изобретателем якоря Писея, поскольку пеласги и тиррены познакомили обитателей Италии с усовершенствованным якорем, до того пользовавшихся якор­ными камнями. Впервые в Италии мы встречаем изображение якоря со штоком и двумя лапами на монетах Ветулонии и дру­гих этрусских полисов). Поскольку якоря того же типа при­менялись римлянами, среди специалистов господствует мнение, что усовершенствованный якорь они заимствовали у этрусков [81, с. 96].

Очевидно, этруски внесли какие-то новшества и в парусное

снаряжение корабля. В морской терминологии латинского язы­ка с преобладанием в ней терминов греческого происхождения встречается слово antemna («рея»), судя по характерному окон­чанию, это слово этрусское [182, с. 42 и сл.].

Типы этрусских судов мы можем представить себе по их опи­саниям в литературных источниках, изображениям на фресках, рельефах, монетах. В качестве параллелей могут быть исполь­зованы сведения о лучше известных греческих и финикийских кораблях.

Судя по приведенному выше сообщению Феофраста, этруски сооружали 50-весельные корабли (пентеконтеры), имевшие в длину до 25 м. На таких же кораблях, как подчеркивает Геро­дот, плавали и фокейцы ∣[Herod. I, 163]. В сражении при Ала- лии около 535 г. до н. э. флот фокейцев, так же как объединен­ная этрусско-карфагенская флотилия, состоял из пентеконтер. При нынешнем состоянии знаний о морском деле средиземно­морских народов трудно сказать, кто и когда изобрел этот тип корабля. В последний раз в связи с этрусками его упоминает Фукидид в рассказе о посылке тирренами помощи Афинам про­тив Сиракуз ∣[Thuc. VI, 103].

Наряду с крупными кораблями этруски могли использовать более мелкие и подвижные суда типа, который впоследствии стал известен как «либурн». На кратере из Цере греческий ма­стер середины VII в. до н. э. изобразил морской бой двух 20-ве­сельных кораблей [269, с. 79]. На их палубах стоят воины со щитами и копьями, готовые к броску. Корабль, нарисованный слева, собирается таранить противника. Это этрусское судно.

Несомненно, этруски плавали и на так называемых круглых кораблях, более приспособленных к перевозке грузов и воинов, чем к морскому бою. Такой корабль изображен на фреске этрусской гробницы «Корабля» в Цере. Он имел две мачты: од­ну — высокую, в центре, с прямоугольным парусом, другую — меньших размеров, на носу, с небольшим квадратным парусом, служившим для управления кораблем наряду с двумя кормовы­ми веслами. Фреска относится к III в. до н. э., но, насколько известно, каких-либо серьезных усовершенствований в торговом судостроении в период с V по III в. до н. э. не произошло, и изображение может быть использовано как иллюстрация и для более раннего времени.

Сложной является проблема происхождения этрусской трие­ры. Согласно Фукидиду, первую триеру построил коринфянин Аминокл за 300 лет до Пелопоннесской войны [Thue. I, 13]. По Геродоту, триеры приказал построить египетский фараон Hexo [Herod. II, 159]. А Климент Александрийский [Clem. Strom. I, 16, 7] приписывал изобретение триеры финикийцам из Сидона. Использование этого типа судна греками засвиде­тельствовано лишь в VI в. до н. э. Впервые слово «триера» встречается в стихотворении греческого поэта второй половины

VI в. до н. э. Гиппонакса [Hippon. frg. 45]. Геродот флот из триер впервые упоминает в связи с Поликратом Самосским и событиями, предшествующими завоеванию персами Египта в 525 г. до н. э. ([Herod. III, 44]. Около 500 г. до н. э. флот Сира­куз пополнился большим количеством триер. Впервые о приме­нении триер этрусками сообщает Диодор, рассказывая о ^трие­рах тиррена Постумия, казненного как пирата в 339 г. до н. э. ₁[Diod. XVI, 82]. Но маловероятно, чтобы триеры появились у этрусков так поздно, в период упадка их талассократии.

На погребальной стеле Вела Каикны из Болоньи изобра­жен корабль. Г. Мюлештейн видит в нем триеру и находит три ряда фигур [269, с. 266]. Если это так, то первое этрус­ское изображение триеры относится к V в. до н. э. В собственно Этрурии знакомство с триерой должно быть отнесено к более раннему времени.

Изображения кораблей на этрусских памятниках и сохра­нившиеся их описания, естественно, ставят вопрос об истоках этрусского кораблестроения. Использовали ли местные мастера греческий или финикийский опыт, или имеются основания го­ворить о каких-то этрусских морских традициях, возникших за пределами Италии?

Первая попытка ответить на этот вопрос дана в статье Ф. Мильтнера [262, с. 113 и сл.]. Он полагает, что этрусские парусники с изогнутым носом и большой неподвижной мачтой происходят из района Трапезунда и идентичны «камарам», опи­санным Страбономj[Strab. XI, 2, 12] и Тацитом ∣[Tac. Hist. III, 47]. C этим предположением прекрасно согласуются увеличив­шиеся в последние десятилетия данные о предметах урартий- ского типа в Италии. Речь идет о котлах с протомами в виде сирен, находимых также в Западной Анатолии, на островах Эгейского моря и на Пелопоннесе. На основании таких находок могут быть восстановлены сухопутно-морской и морской пути из Урарту в Этрурию.

Согласно М. Паллоттино, нет оснований связывать измене­ния в культуре Вилланова в конце VIII в. до и. э. с поселением на территории Этрурии нового народа i[285, с. 71], который, ес­ли понимать под ним переселенцев из Эгеиды или Малой Азии, в Этрурии в это время действительно не появлялся. Но пересе­ление тирренов с Сардинии и их слияние с пеласгами привели к оживлению тех архаических элементов культуры, которые бе­рут свое начало в эгейско-анатолийском регионе. Одновременно возобновляются утраченные в период переселения народов XII— XI вв. до и. э. торговые связи с Урарту, Фригией, Лидией, на­шедшие отражение и в судостроении.

Талассократия и морская торговля. Сведения о господстве этрусков на островах, изображения этрусских кораб­лей, богатство этрусских погребений изделиями неиталийского происхождения позволяют говорить о большой роли моря в

жизни этрусков. В этой связи особый интерес представляют све­дения о выходе этрусских мореходов в Атлантический океан, которые сохранились у Диодора Сицилийского в рассказе о ко­лонизации одного из атлантических островов: «Итак, финикий­цы, исследуя по указанным выше причинам побережье по ту сторону Геракловых Столбов, вдоль берега Ливии, были зане­сены сильными ветрами далеко в океан. Гонимые бурей на про­тяжении многих дней, они высадились на упомянутый выше ост­ров и, оценив его за благодатную природу, хорошо изучили его. Вот почему этруски, пользовавшиеся господством на морях, за­хотели основать на этом острове свою колонию. Но карфаге­няне им воспрепятствовали, частично из-за того, что боялись переселения на этот остров большого числа карфагенян, кото­рых могли бы привлечь достоинства острова, или из-за того, что хотели его приберечь для себя на худой конец, когда Карфаге­ну будет угрожать полное уничтожение» [Diod. V, 20, 3—4].

О том же острове в Атлантическом океане мы узнаем из произведения Псевдо-Аристотеля: «Рассказывают, что в море за Геракловыми Столбами открыли остров, покрытый лесом из различного рода деревьев и с судоходными реками, удивитель­ный по богатству и плодородию. Он удален на многие дни пу­ти. Когда карфагеняне, пользуясь благоприятными условиями, стали часто посещать остров и некоторые обосновались на нем, правители Карфагена запретили под страхом смерти туда плыть. Живущих там они уничтожили, чтобы они не сообщили (об ост­рове) и чтобы еще большее число жителей не переправлялось на остров и, добившись могущества, не угрожало бы благопо­лучию Карфагена» ⅛[Ps. Arist. Міг. 84].

Как мы видим, версии этих двух источников несколько отли­чаются друг от друга. Согласно Диодору, остров был открыт не карфагенянами, а финикийцами. Под последними следует по­нимать жителей Гадеса, древнейшей финикийской колонии, рас­положенной у входа в океан. Информацию об острове в океане этруски могли получить от жителей Гадеса. Но попытка обо­сноваться на острове встретила резкое противодействие со сто­роны Карфагена. Согласно же Псевдо-Аристотелю, Карфаген препятствовал заселению острова даже своими согражданами, а этруски вообще не упоминаются. Сравнение обоих свиде­тельств заставляет отдать предпочтение Диодору, сохранившему более, полную и исторически правдоподобную версию, восходя­щую, видимо, как справедливо считает Р. Ребуффа, к историку III в. до н. э. Тимею [320, с. 888 и сл.].

К какому же времени можно отнести попытку этрусков обосноваться на острове в океане? По мнению Ю. Б. Циркина, этруски вышли в океан до 474 г. до н. э., т. е. до битвы при Кумах и крушения этрусской талассократии '[96, с. 311 и сл.].

Мы склонны поднять terminus ante quem по крайней мере на 50 лет. Вероятнее всего, плавание произошло до 535 г. до н. э.,

т. е. до начала союзных отношений между этрусками и Кар­фагеном. В пользу этого говорит то, что уже договор Рима с Карфагеном в 509 г. до н. э. содержал запрещение римлянам плавать к проливам (см. ниже). Блокада пролива, известная и по другим источникам, была установлена карфагенянами ско­рее всего после реальной угрозы их интересам в океане.

Плаванию в океане должны были предшествовать попытки этрусков колонизовать Иберию и прилегающие к ней острова. Косвенным подтверждением этому в литературных источниках служат древнее название Балеарских островов (Тирренские ост­рова) и сообщение, сохранившееся у Стефана Византийского, о тирренах на средиземноморском побережье Иберии ∣[Steph. Byz., с. 157, 15].'

О посещении этрусками стран Западного Средиземноморья в период их талассократии говорят находки буккеро в Прован­се и Каталонии. В Массалии эту керамику обнаруживают в сло­ях VI в. до н. э. вместе с коринфской, ионийской и аттической керамикой. Это дает основание говорить о торговом соперниче­стве между этрусками и греками как в этом, так и в других регионах [346, с. 433]. Достаточно многочисленны находки этрусского буккеро в греческих торговых колониях на западном побережье Иберии [282, с. 80].

О плаваниях этрусков времени их господства на морях в восточном направлении не сообщает ни один из древних' авто­ров — может быть, потому, что в них не видели ничего необыч­ного. Однако археологические находки компенсируют отсутствие сведений в литературных источниках. Этрусскую керамику об­наружили на о-вах Керкира, Итака, Наксос, Делос, Хиос, Родос, в материковой Греции (Коринф, Афины, Перахора), в Малой Азии {Смирна, Даскилейон), в Сирии (Рас-эль-Басий), Ливане, на западном побережье Черного моря (Истрия). Этрусские бронзовые изделия нашли в Афинах, Дельфах, Додоне, Олим­пии, а изделия из слоновой кости — на о-вах Кипр и Родос [208, с.344 исл.].

География этрусского вывоза, о которой говорят указанные находки, позволяет предполагать большой объем торговли и участие в ней значительного числа этрусских государств. На­прасно было бы искать в столь скудных для VIII—VII вв. до н. э. литературных источниках разъяснения на этот счет. Од­нако как по географическому положению, так и на основании данных археологии к государствам, широко участвующим в тор­говых операциях, слеДует отнести Цере, Тарквинии, Популонию, Ветулонию. Именно в этих городах, находившихся на морском побережье или имевших гавани, обнаружены гробницы архаи­ческой эпохи с наиболее богатыми предметами ориентализирую- щего стиля.

Развитие этрусской торговли стимулировали не только рост ремесленного производства и потребности сбыта ремесленных

изделий, но и складывающаяся аристократическая прослойка, заинтересованная в приобретении предметов роскоши и иной продукции, важной для ее престижа. Этрурия, судя по архео­логическим находкам, приобретала все лучшее, что создава­лось в ремесленных мастерских Коринфа и Афин, Кипра и Кар­фагена: изящную коринфскую керамику, сменившуюся около 540 г. до н. э. краснофигурной аттической, золотые украшения, серебряные чеканные блюда, бронзовые котлы с протомами в форме сирен или голов грифонов, изделия из слоновой кости, фаянсовые сосуды, египетские скарабеи и даже страусовые яйца ∣^319, с. 144 и сл.].

Чем же расплачивались этруски за всю эту роскошь? Этот вопрос неоднократно поднимался исследователями этрусской торговли [346, с. 419 и сл.; 354, с. 834 и сл.]. Ответ может быть лишь предположительным, ибо этрусские товары, полученные в обмен на привозную роскошь, не оставили значительных сле­дов. Можно думать, что трюмы кораблей, освобождавшиеся от тысяч хрупких сосудов, заполнялись слитками меди и железа, а также рабами.

Греческая колонизация в западном направ­лении и этруски. В конце VII в. до н. э. в Малой Азии и Балканской Греции происходят серьезные политические изме­нения, давшие сильный толчок греческой колонизации во всех направлениях, но особенно в западном. Малая Азия становится объектом мидийско-персидской экспансии. На Пелопоннесе до­стигает кульминации конфликт между Спартой и мессенцами.

В колонизации Италии участвуют многие греческие госу­дарства, но первым по времени был полис Халкида, находив­шийся на прилегающем к Средней Греции о-ве Эвбея. Уже в 775 г. до и. э. халкидяне обосновались на островке Питекуссы (Искья) в Неаполитанском заливе, превратив его в место посто­янной торговли. Материал многих сотен гробниц, раскопанных в 50—70-х годах нашего века, говорит о том, что занявшие Пите­куссы халкидские колонисты в 775—700 гг. до н. э. держали в своих руках торговлю между Восточным Средиземноморьем и Центральной Италией [139, с. 138]. В гробницах обнаружены предметы восточного происхождения, идентичные тем, какие на­ходят в богатых этрусских гробницах. До раскопок на Питекус- сах богатые погребения в Кампании и Лации с инвентарем ори- ентализирующего стиля приписывались этрусской колонизации. Теперь ясно, что большая часть восточного ввоза в Италии VIII в. до н. э.— свидетельство коммерческой активности гре­ческих обитателей Питекусс, а после их переселения в Ита­лию— куманцев.

Согласно античной традиции, Кумы — древнейшая грече­ская колония в Италии. Она была основана выходцами из эв­бейской Халкиды в середине VIII в. до н. э. [Thue. VI, 4, 5; Liv. VIII_r22, 6; Strab. V, 9]. Халкидяне Питекусс не участвовали в

основании Кум, но они переселились во вновь основанную коло­нию, как подчеркивает Страбон, сначала из-за раздоров, а за­тем вследствие землетрясения и других стихийных бедствий. Это переселение, имевшее место, судя по археологическим дан­ным, в начале VII в. до н. э., способствовало необычайному уси­лению Кум.

В период существования халкидского поселения на Питекус- сах и халкидской колонии в Кумах этруски были заинтересо­ваны в торговле с пришельцами и не оказывали им. противодей­ствия. Этруски становятся противниками халкидян и других гре­ков лишь в VI в. до н. э., когда они сами основывают в Кампа­нии города, объединяющиеся в двенадцатиградье Кампании.

Вслед за халкидянами в колонизации Италии и прилегаю­щих к ней островов принимают участие выходцы из города Кни­да, на побережье Малой Азии, и о-ва Родос. Около 580 г. до н. э. книдо-родосские колонисты обосновались на о-ве Липаре (совр. Липари) и других островках, известных грекам как Эолийские острова, а римлянам — как Липарские. Этруски вели с грече­скими колонистами Липарских островов морскую войну, сведе­ния о которой восходят к сицилийскому историку V в. до н. э. Антиоху Сиракузскому.

В своей оценке столкновений этрусков с греческими колонис­тами Липарских островов Страбон очень лаконичен: «Преж­де Липара называлась Мелигунидой. Она стояла во главе фло­та и долго оказывала сопротивление набегам тирренов» [Strab. VI, 2, 10]. Из более пространного сообщения Диодора о поряд­ках, установленных липарцами из-за нападения тирренов (пере­дел земли, продукты с которой потреблялись всеми гражданами на общих обедах, постоянное участие боеспособного населения в охране островов от тирренов) [Diod. V, 9], явствует, что речь шла не о случайных набегах любителей наживы, а об объявлен­ной морской войне. Этот вывод подкрепляется рассказом Павса- ния об одном сражении липарцев с этрусками: «Пифия велела липарцам вступить в сражение с флотом тирренов, как бы мало они ни имели кораблей. И вот они выступили против тирренов, имея всего пять триер. Тиррены сочли для себя позором, если в морском деле уступят липарцам, и поэтому выступили против них с равным числом кораблей. Липарцы захватили эти их ко­рабли и вторые пять, которые выступили против них, затем третью пятерку, равным образом они захватили, и четвертый от­ряд из пяти кораблей» [Paus. X, 16, 4]. Из свидетельства Пав- сания явствует, что в морской войне этрусков с липарцами воен­ный перевес был на стороне первых. Этрусский флот должен был настолько превышать число липарских кораблей, что этруски могли решиться на такой «рыцарский жест», как сра­жение на равных условиях с более слабым противником. Это решение не согласуется с обликом «пиратов», как называют тир­ренов того времени греческие авторы. Пираты, насколько нам

известна их тактика, не вступали в открытые сражения с про­тивником, а стремились нанести молниеносный удар в том ме­сте, где их не ожидали, и скрыться с добычей.

Постоянная война с липарцами предполагает, что флот этрус­ков базировался не в известных нам гаванях Эфалии и Пирги, а имел стоянки и в колонизованной этрусками Кампании.

Борьба между этрусками и липарцами велась в 580—560 гг. до н. э., т. е. до того времени, как в водах Тирренского моря появились более опасные соперники — фокейцы. Согласно Геро­доту, фокейцы «первыми среди эллинов пустились в далекие морские плавания и открыли Адриатическое море, Тирсению, Иберию и Тартесс» [Herod. I, 163]. Вряд ли сообщение Геродо- дота об «открытии Тирсении» фокейцами является правильным, поскольку оно противоречит свидетельству античной традиции о захвате халкидянами Питекуссы и основании Кум (см. выше). Но активность фокейцев в VI в. до н. э. была, очевидно, столь велика, что более ранняя колонизация забывалась или отодви­галась в мифологическую даль.

Достигнув Тартесса, фокейцы, по словам Геродота, вступили в дружбу с царем этой страны Аргантонием, который им посове­товал «покинуть Ионию и поселиться в его стране, где им бу­дет угодно» ∣[Herod. I, 163]. Но фокейцы предпочли далекому Тартессу более близкую Италию и острова Тирренского моря, а также побережье, заселенное лигурами.

Последовательность заселения этих территорий фокейцами недостаточно ясна. Согласно Геродоту, ранее всего была основа­на фокейская колония Алалия на о-ве Кирне (Корсика), куда 20 лет спустя нахлынула новая, более крупная волна фокейских колонистов. Затем, после разгрома в морском сражении при Алалии (см. ниже), фокейцы как бы отступили на юг Италии, где основали город Гиелу [Herod. I, 167]. Об основании фокей­цами Массалии (Марселя) Геродот не сообщает, хотя этот го­род в земле лигиев (лигуров) ему известен ∣[Herod. V, 9].

Другая традиция, восходящая, видимо, к Тимею, видит в ко­нечной цели плавания фокейцев Массалию, а промежуточными пунктами считает Эфес (Малая Азия) и Италию ∣[Strab. IV, 1, 4; Iust XLIII, 3, 4]. В Эфесе, согласно Страбону, фокейцы за­хватили с собой деревянное изображение Артемиды, культ ко­торой был учрежден впоследствии в Массалии и других фокей­ских колониях _l[Strab. IV, 1, 4]. В Италии, по сообщению Юсти­на, фокейская молодежь вошла на кораблях в устье Тибра и установила дружеские отношения с римлянами [lust. XLIII, 3, 4]. Это событие Юстин датирует «временем царя Тарквиния»— надо думать, Тарквиния Древнего.

Для этрусков фокейская колонизация имела совершенно иное значение, чем более ранняя, халкидская. Халкидяне, обосновав­шись в непосредственной близости от этрусских владений, стали посредниками в их торговле металлом и, очевидно, рабами. Фо-

кейцы же пытались перерезать пути этрусской торговли на за­пад и вытеснить их с территорий, в которых были заинтересо­ваны этруски.

В результате этого началась этрусско-фокейская война, в которую был втянут и Карфаген. Союзники выставили по 60 ко­раблей. Фокейцы смогли противопоставить им лишь 60 судов. В водах близ о-ва Корсика произошло сражение, условно назы­ваемое битвой при Ал алии (535 г. до н. э.). Геродот приписыва­ет фокейцам «кадмову победу» — в том смысле, в котором ста­ло употребляться впоследствии выражение «пиррова победа» [231, с. 234]. Фокейцы потеряли 40 кораблей. Оставшиеся 20 потеряли боеспособность из-за утраты ростров i[Herod. I, 166]. Фокейцам пришлось вернуться в Алалию и, погрузив на корабли жен и детей, отплыть на юг Италии, где они основали колонию Гиела [Herod. I, 167].

Рассказ Геродота о битве при Ал алии давал основание ду­мать о крушении фокейского могущества на западе: разгром флота, уход фокейцев с Корсики. Раскопки некрополя близ Але- рии (древняя Алалия) внесли некоторую ясность в так называе­мую «загадку Алалии» _l[232, с. 313 и сл.]. Материал захороне­ний с 500 по 340 г. до н. э. не дает оснований говорить о преоб­ладании в это время на острове этрусков. Аттическая посуда со­ставляет 23% всей керамики. Этрусская керамика достаточно редка. Изделия из металла, составляющие 40% всех находок, характеризуют местное, а не этрусское ремесло. Скорее можно говорить о существовании в обработке металлов иберийских, а не этрусских традиций. Немногочисленные надписи с именами этрусков — Sethnlia и kailes — наряду с другими данными гово­рят о развитии Корсики после Алалии по самостоятельному, не зависящему от этрусков пути, но с преобладанием греческого и иберийского влияния.

В этой связи следует обратить внимание на некоторые не­сообразности в самом рассказе Геродота. Могли ли 20 кораб­лей, сохранившихся после разгрома, перевезти фокейскую ко­лонию — женщин, детей и имущество? Если этруски и карфаге­няне вышли победителями, что помешало им довершить раз­гром фокейцев, захватить их корабли и обратить их команды и пассажиров в рабство? Наконец, почему Геродот, рисующий картину полной победы этрусков и карфагенян, в то же время употребляет выражение «кадмейская победа» в значении «пир­рова победа»?

Очевидно, этрускам не удалось добиться захвата Корсики и их победа над фокейцами была неполной, и, более того, после 535 г. до н. э. начинается постепенный упадок этрусского влия­ния.

Проследить этот упадок можно на основании традиции и данных археологии. На территории самой Этрурии увеличива­ется влияние греческой культуры. Цере после битвы при Алалии

устанавливает игры наподобие олимпийских или пифийских, что Геродот объясняет предписанием Дельф в наказание за убийст­во беззащитных фокейских моряков [Herod. I, 167]. Однако это объяснение противоречит известному правилу «Победителей не судят» и не согласуется с тем, что почти одновременно — есте­ственно, без какой-либо связи с расправой над пленниками — на территории Этрурии возводятся греческие храмы. C 520 г. до н. э. можно говорить о засилье греков в Этрурии. Обосновавшись в этрусских портах, они захватывают торговлю с западом, кото­рая в то же время обогащала этрусков.

Этруски и Карфаген. Об упадке этрусского влияния говорит и римско-карфагенский договор, текст которого сохра­нился у Полибия [Pol. III₁ 22]. Датировка договора содержится в преамбуле, изложенной Полибием своими словами: «Первый договор был заключен при Луции Юнии Бруте и Марке Горации, первых консулах после упразднения царской власти, при тех самых, которыми освящен был и храм Зевса Капитолийского, т. е. за 28 лет до вторжения Ксеркса в Элладу» [Pol. Ill, 22, 1]. Подобно тому как Капитолийский храм был построен при Тарк- винии Гордом, а освящен первыми консулами, так и договор был подготовлен при Тарквинии Гордом, а официально утвер­жден после изгнания последнего. Иными словами, договор за­печатлел ситуацию, сложившуюся в период существования Ри­ма как государства, управляемого этрусским правителем и, если верить Дионисию Галикарнасскому [Dion. Hal. III,62],гла­вой этрусского двенадцатиградья. Сам текст договора показы­вает, что этрусский Рим не только претендовал на главенство в Лации, но уже твердо вступил на путь морской торговли.

В этой связи необходимо уточнить смысл содержащегося в договоре запрещения римлянам и их союзникам плавать далее Прекрасного мыса. Если они нарушали это условие из-за бури или бегства от неприятеля, им ничего не разрешалось покупать или брать, «кроме того, что необходимо для ремонта и жертво­приношений, и в течение пяти дней они обязаны были удалить­ся». Комментируя договор, Полибий счел необходимым пояс­нить, что Прекрасный мыс тянется перед самым Карфагеном по направлению к северу и римлянам запрещалось плавание далее Прекрасного мыса, чтобы воспрепятствовать посещению торговых факторий Ливии [Pol. Ill, 23, 1]. Однако отнесение Полибием Прекрасного мыса к побережью Ливии не противо­речит тексту договора, предусматривавшего возможность посе­щения римлянами Ливии в торговых целях. Римлянай не разре­шалось посещать ту часть Ливии, которая прилегала к Герак­ловым Столбам или находилась за ними. Это запрещение со­гласуется со сведениями Страбона о том, что карфагеняне топи­ли корабли, проплывавшие к Геракловым Столбам [Pol. XVII, 19], и рассмотренным выше свидетельством Псевдо-Аристоте­ля об уничтожении карфагенянами жителей острова в Атлан­

тическом океане. В тексте договора нет никаких данных для локализации Прекрасного мыса в Испании. Однако, комменти­руя договор, Полибий допустил ошибку, поместив Прекрасный мыс к северу от Карфагена, а не к востоку, как следует ожи­дать из всего текста. Именно эта ошибка и привела к непра­вильной, на наш взгляд, локализации Прекрасного мыса на средиземноморском побережье Испании [102, с. 75].

Строго ограничивая римлян в дальних плаваниях, договор предоставлял им определенные преимущества в торговой дея­тельности: «По торговым делам римлянам дозволяется прихо­дить в Карфаген и во всякий другой город Ливии по сю сто­рону Прекрасного мыса, а также в Сардинию и подчиненную карфагенянам часть Сицилии, причем карфагеняне от имени государства обещают обеспечить соблюдение их прав» [Pol. Ill, 23, 5]. Анализируя этот пункт договора, Полибий подчерки­вает, что в момент его заключения Карфагену принадлежали вся Сардиния и часть Сицилии. Речь идет о западном побе­режье Сицилии, мимо которого римляне могли плыть в Кар­фаген или возвращаться из него в Рим, если не хотели поль­зоваться более коротким путем мимо берегов Сардинии.

Договор ограничивал свободу действий карфагенян в Лации, который, таким образом, рассматривался как сфера исключи­тельного влияния Рима: «Карфагеняне же пусть не притесняют народ ардеатов, антиатов, ларентинов, киркеитов, терракони- тов и никакой другой народ из латинов, которые подвластны римлянам. Если же какие города не являются подвластными, то пусть карфагеняне не приближаются к городам, если же их захватят, то пусть передадут римлянам в целости. Пусть они не основывают крепости в Лации. Ебли же как враги войдут в страну, то пусть не переночуют в стране» ∣[Pol. III, 23, 1].

Богатство исторического содержания этого текста таково, что исследователи никогда не уставали к нему обращаться, отыскивая в договоре все новые и новые указания на различные стороны политической и экономической жизни Италии, Карфа­гена и всего Западного Средиземноморья. При этом высказы­вались самые разноречивые суждения о смысле договора в пла­не этрусско-карфагенских, римско-этрусских и римско-латин­ских отношений. По мнению одних исследователей, Карфаген, как верный союзник этрусков, стремился с помощью договора навязать Риму невыгодные условия и тем самым ослабить мо­лодую республику [183, с. 79]. Согласно^. Силади, напротив, Карфаген стремился ослабить этрусские полисы, торговая кон­куренция которых для него становилась обременительной, и под­держивал Рим ∣[346, с. 444]. А некоторые ученые вообще ис­ключали договор как источник для изучения военно-политиче­ской ситуации конца VI в. до н. э., поскольку они датировали его IV в. до н. э, [311, с. 159; 10, с. 352 и сл.].

Следует заметить, что передатировка первого римско-карфа-

гейского договора не нашла поддержки у ряда ученых [62, с. 239; 226, с. 386 и сл.]. Но до последнего времени в распоря­жении исследователей, отстаивавших общую достоверность тра­диционной хронологии, и в том числе Полибиевой даты пер­вого договора Рима с Карфагеном, не было эпиграфических данных. Они появились совсем недавно. В 1978 г. была обна­ружена архаическая латинская надпись, подтвердившая не толь­ко историчность консула 509 г. до н. э. П. Валерия Попликолы, но и установившая неизвестный античной традиции историче­ский факт — победу римлян над латинским городом Сатриком [314, с. 185]. Таким образом, верховенство Рима в Латинском союзе стало фактом, который засвидетельствован также первым договором Рима с Карфагеном.

Поскольку теперь существует полная уверенность в том, что римско-карфагенский договор фиксирует политическую ситуа­цию конца VI в. до н. э., имеется достаточное основание для его использования в плане этрусско-карфагенских отношений. Договор Карфагена с Римом был не первым из этрусско-кар­фагенских соглашений. Условия союза Карфагена с Цере, со­зданного для совместной борьбы с фокейцами (см. выше), так­же должны были оформиться каким-то документом. Однако нет оснований полагать, судя по римской параллели, что карфаге­няне запрещали церитам плавать за Прекрасный мыс. Карфа­генско-римский договор характеризует изменение политической и военной ситуации этрусских государств в конце VI в. до н. э.

Крушение этрусской талассократии. В конце VI — начале V в. до н. э. возникают противоречия между этру­сками, Карфагеном и греческими государствами, заинтересован­ными в морской торговле через Мессинский пролив. Склады­вается новая политическая ситуация, приведшая в конечном сче­те к крушению этрусской талассократии. Чтобы понять характер этого конфликта, следует обратиться к истории древней хал- кидской колонии Регий. Около 494 г. до н. э. Анаксилай, выхо­дец из Мессении, установил в Регии тиранию. Как и все тира­ны античности, он проводил активную внешнюю политику и ставил своей целью создать государство на обоих берегах про­лива. Примерно в 480 г. до н. э. он захватил расположенный против Регия на сицилийском берегу город Занкле и переиме­новал его в Мессану. Сохранилось сообщение Страбона о по­стройке Анаксилаем на мысе Скиллей, в узкой части Мессин­ского пролива, крепости для борьбы с тирренскими пиратами [Strab. VI, 1, 5]. Но даже если бы не было этого прямого сви­детельства антиэтрусской направленности деятельности Анакси- лая, мы могли бы ее предполагать на основании разрушения в 510 г. до н. э. Сибариса. Этруски потеряли союзника, в гавани которого могли базироваться их корабли. Теперь пролив пол­ностью был закрыт даже для чисто торговых целей этрусков. Но и торговые суда всегда можно объявить пиратскими, как это

случилось с римским кораблем, отправленным в Дельфы через тот же Мессинский пролив 80 лет спустя ι[Plut. Cattiill. 8].

Ко времени регийской блокады Мессинского пролива относят­ся пиратские действия фокейца Дионисия, в прошлом одного из руководителей восстания ионийцев. Геродот, которому мы обязаны сведениями об этом эпизоде, сообщает, что Дионисий занялся сначала пиратством в финикийских водах и потопил несколько кораблей, а затем отправился на о-в Сицилия, откуда стал нападать на карфагенские и тирсенские торговые кораб­ли, не трогая, однако, эллинских [Herod. VI, 17].

Пиратские действия Дионисия имеют terminus post quem разрушение Милета в 492 г., до н. э., т. е. приходятся на годы образования по обе стороны Мессинского пролива государства Анаксилая. Для того чтобы нападать на карфагенян и этру­сков, Дионисий должен был обосноваться на западном побе­режье Сицилии или на Липарских островах. Объектом грабежа, как это явствует из сообщения Геродота, служили торговые ко­рабли карфагенян и этрусков. Возникла, таким образом, угроза коммуникациям этрусско-карфагенской торговли, использовав­шей путь через Корсику, Сардинию и западные воды Си­цилии.

Сама эта угроза и безнаказанность пирата, имевшего в сво­ем распоряжении всего лишь три корабля,— один из фактов, говорящих не только об ослаблении этрусской талассократии, но и об отсутствии былого единства действий между этрусками и карфагенянами. На эту же мысль наталкивает и анализ об­стоятельств, приведших к битве при Гимере, считавшейся наря­ду со сражением у Сал амина поворотным пунктом в истории греческого мира.

Обстоятельства битвы таковы. Союзники Сиракуз — акра- гантцы изгнали из Гимеры тирана Терилла, тестя Анаксилая. И хотя внешне могло казаться, что наибольшую активность про­являл сам Терилл, Геродот подчеркивает, что «главным зачин­щиком похода был, однако, Анаксилай, тиран Регия» i[Herod. VII, 165]. Он привел в Сицилию трехсоттысячное карфагенское войско под командованием Гамилькара. Согласно Геродоту, среди воинов Гамилькара были финикийцы, лигуры, элисики (иберы), сардоны и жители Кирна (Корсики) ∣[Herod. VII, 165]. Последние не являлись частью этрусского отряда, а были на­емниками. Сами этруски в «битве века» не принимали участия, хотя она и значила для них не меньше, чем сражение при Ала- лии. Выступление этрусков в качестве союзников карфагенян исключалось, так как инициатором всей экспедиции был закля­тый враг этрусков Анаксилай.

Разгром карфагенского флота у Гимеры в 480 г. до н. э. коренным образом изменил соотношение сил в Западном Сре­диземноморье. Потерпели поражение не одни карфагеняне, но и Анаксилай. Однако этрускам не удалось извлечь из этого

никаких выгод. Место Регия в Сицилии занимает еще более опасный противник — Сиракузы.

Не прошло и десяти лет после битвы при Гимере, как и этрускам пришлось столкнуться с Сиракузами. Конфликт воз­ник из-за халкидской колонии Кумы, заключившей союз с Сира­кузами против этрусков и их союзников — кампанцев. Соглас­но краткому сообщению Ливия, при консулах Луции Фурии Me- дулине и Авле Манлии (474 г. до н. э.) «кампанцы захватили Кумы, которыми ранее владели греки» ∣∣^Liv. IV, 44, 2]. В это же время произошла морская битва между этрусским и сира­кузским флотом тирана Гиерона.

Данные об этой битве отрывочны и противоречивы. Соглас­но Диодору, Гиерон разбил этрусков {Diod. XI, 51]. Но из витиеватых стихов современника битвы Пиндара можно заклю­чить, что при Кумах были разбиты не только этруски, но и кар­фагеняне fPind. Pyth. I, 71—73]. Кроме этих литературных сви­детельств мы имеем надпись на шлеме, найденном в Олимпии: «Гиерон, сын Диномена, и сиракузяне (за победу) Зевсу над тирренами». Надпись дает, таким образом, некоторые основания думать, что в битве при Кумах участвовали этруски и сиракузя­не, а карфагеняне занимали нейтральную позицию. Но свиде­тельство современника событий Пиндара все же заслуживает предпочтения. На шлеме, пожертвованном Зевсу, могли быть упомянуты одни тиррены, поскольку шлем был этрусским, а не карфаігенским.

C битвой при Кумах может быть поставлено в связь изоли­рованное сообщение Страбона о попытке Гиерона захватить о-в Пйтекуссы, расположенный в Неаполитанском заливе, и по­строить на нем крепость >∣^Strab. V, 4, 9]. Обстоятельства этого захвата можно себе представить следующим образом. После переселения колонистов Питекусс на материк и основания ими Кум Пйтекуссы, видимо, стали южной базой этрусского флота. В пользу этого предположения говорит негреческое на­звание острова — Инарима [Serv.Aen. IX, 712; Plin. N. H. III, 82], который, видимо, являлся этрусским. Разгром этрусков при Кумах позволил сиракузянам захватить эту базу и удерживать ее до тех пор, пока сильное землетрясение не заставило их вернуться в Сицилию.

Неблагоприятно складывается для этрусков и ситуация в во­дах, омывавших Южную Галлию и Восточную Испанию. Ожив­ляется деятельность фокейской Массалии, основавшей на лигу­рийском побережье многочисленные колонии. Продвигаясь на юг, массалиоты вступают в зону влияния и интересов Карфагена. Начинается борьба Массалии с Карфагеном, известная нам если не в деталях, то, во всяком случае, в общих чертах.

Первые сведения об этой борьбе мы находим в той части труда Фукидида, которая посвящена анализу морских сил как фактора могущества. После рассказа о создании Поликратом

Самосским в годы царствования Камбиса сильного флота, с по­мощью которого были захвачены различные острова, Фукидид говорит: «Наконец фокейцы, заселившие Массалию, побежда­ли карфагенян в морских битвах» /[Thuc. I, 13, 6]. Следует об­ратить внимание на сообщение Фукидида о многократных побе­дах массалийских фокейцев над карфагенянами. К какому же времени их следует отнести? Ж. Жехасс, основываясь на упо­треблении Фукидидом формы глагола Oikisantes («заселившие»), пришел к выводу, что историк намекает на события, имевшие место в период основания Массалии (т. е. в первой половине VI в. до н. э.) i[231, с. 213]. Против этой датировки свидетель­ствует не только хронологический порядок морских побед, дан­ный Фукидидом, но и ряд других соображений. По мнению П. Бош-Химперы, в начале VI в. до н. э. Массалия еще не име­ла интересов в Испании, не обладала сильным военным флотом. Имеются и другие доводы. Античная традиция единодушна во мнении, что первым крупным морским сражением фокейцев C карфагенянами и этрусками была битва при Алалии (540— 539 гг. до н. э.), но при этом фокейцы Массалии как ее участ­ники не упоминаются: видимо, если в это время Массалия уже и существовала, она еще не обладала сильным флотом. Пер­вая известная нам морская победа массалиотов над Карфа­геном увековечена в бронзовой статуе Аполлона в Дельфах. Ста­туя же не могла появиться ранее середины VI в. до и. э.

О другой победе массалитов над карфагенянами нам из­вестно из свидетельства Сосила Лакедемонского [FHG III, Sosyll. frg. 176]. По упоминанию имени Гераклида из Милассы оно довольно точно датируется 490—485 гг. до н. э. Местом сра­жения были воды близ мыса Артемисий, современного мыса Hao, на берегу Испании. Эта последняя из известных нам мор­ских побед массалитов над карфагенянами, как и битва при Гимере, имела весьма серьезное значение и для этрусской талассократии, ограничив ее водами, омывающими Тиррению и Корсику. Морская торговля этрусков с городами и племенами Южной Галлии и Западной Испании стала опасной, если не невозможной.

Последний удар по этрусскому морскому могуществу на­несли в середине V в. до н. э. Сиракузы. В 452 г. они организо­вали против этрусков большую экспедицию с целью сокрушения главной базы этрусского флота в гавани Aprooc на Эфалии ∣[Diod. XI, 88]. Экспедиция осуществлялась удачно, но не дала ожидаемых результатов. Выяснилось, что сиракузский наварх ■Файл был подкуплен этрусками. Тогда была послана новая флотилия во главе с навархом Апеллесом. Он захватил Эфа- лию, опустошил берега Этрурии и Корсики и возвратился с боль­шим количеством рабов и иной добычи.

«Тирренская загадка». Итак, в середине V в. до н. э. произошло крушение этрусской талассократии. Этому не вызы­

вающему сомнений выводу, казалось бы, противоречит группа фактов, свидетельствующих о развитии в IV—III вв. до н. э. этрусского пиратства, причем в районах, сравнительно далека отстоящих от Италии.

Сообщениями о набегах тирренских разбойников пестрят греческая литература и официальные документы IV—III вв. до н. э. Аттический историк IV в. до н. э. Филохор, полагающий, что тиррены были иСпокон веков пиратами, пишет об их напа­дении на о-ва Лемнос и Имброс и похищении ими женщин с населенной афинянами части острова ∣"FHG I. Philoch. frg. 5]. Оратор IV в. до н. э. Лисий говорит об опасностях плавания па Адриатическому морю [Lys. Eschin. 4, 5]. А известный афин­ский оратор Гиперид произнес речь «О защите от тирренов» (из­вестную по одному названию) ;[МА0. Hyper, frg. 8]. Очевидно, с тирренскими пиратами была связана также и речь оратора III в. до н. э. Динарха «Tyrrenikos» ∣[MA0, Din. frg. 6]. Из фрагмента надписи в честь Тимократа мы узнаем, что два сына этого родосца погибли в борьбе с tyrannoi l[Syll. 1295], под которыми следует понимать тирренов. Власти Делоса в 299 г. до н. э. приняли постановление о выдаче денег для за­щиты от тирренов JIG, XI, 2, 148, 37]. Афиняне же вынесли в: 325 г. до н. э. решение о посылке колонистов на берега Адриа­тического моря с целью охраны от нападений тирренов [Syll. 305, 58—59].

Видимая несовместимость двух фактов — падения этрусской талассократии и развития этрусского пиратства — породила так называемую «тирренскую загадку». В попытках ее решения вы­явились следующие точки зрения. 1. Под пиратами-тирренам» IV—III вв. до н. э. надо понимать не этрусков, а любых пи­ратов, ибо термин «тиррен» приобрел не этнический, а профес­сиональный характер [45, с. 222 и сл.]. 2. Пиратством в IV— III вв. до н. э. занимались не этруски, а эгейские тиррены, или «тирраны», как они называются в родосской надписи ι[357, с. 165 и сл.]. 3. Пиратством занимались италийские тиррены-этруски, причем не только в IV—III вв. до н. э., но и раньше, поскольку никаких иных тирренов, кроме италийских, не существовало’ [208, с. 341 и сл.].

Ни одна из предложенных точек зрения не может быть при­нята полностью. Но, на наш взгляд, ближе всего к истине на­ходится М. Гра, отождествляющий тирренов надписей и литера­турных источников IV в. до н. э. с этрусками. Однако француз­ский исследователь ошибается, когда он отрицает эгейских тир­ренов. Марина Торелли привела убедительные доказательства в- пользу существования этого народа еще в V в. до н. э. Но ни­каких сведений о нем в IV и HI вв. до н. э. нет.

Развитие этрусского пиратства, с нашей точки зрения, не противоречит падению этрусской талассократии, а, напротив, является результатом этого падения. Упоминание тирренов в;

греческих источниках IV—III вв. до н. э. не оставляет сомнений, что базой тирренского пиратства в эти столетия являлось не Тирренское, а Адриатическое море. Действуя там, вдалеке от Эфалии и Пирги, опустошенных сиракузянами, пиратыг Адриа­тики для греков продолжали оставаться тирренами, и в этом нет ничего удивительного. В Адриатическом море этрусскими опорными пунктами были Спина, Адрия и другие города с этрусским, греческим и италийским населением. Раскопки Спи­ны показали, что в V в. до н. э. она вела оживленную торговлю с Афинами и другими греческими городами [107, с. 196]. Поче­му же она превратилась в IV в. до н. э. в пиратское гнездо, а плавание по Адриатическому морю в IV—III вв. до н. э. было сопряжено с такими опасностями?

При ответе на эти вопросы необходимо учитывать общую обстановку в Этрурии в те столетия. В 384 г. до н. э. сиракуз­ский тиран Дионисий возглавил морскую экспедицию против этрусков. Имея 60 триер, он опустошил берега Этрурии и Кор­сики, разграбил храм Левкофеи, увезя из него тысячу талантов [Arist Oek. II, 1349 В; Diod. XV, 14, 4; Ael. V.H.I, 201]. Впо­следствии он выручил еще 500 талантов, продав пленных и добычу. Если прибавить к этому натиску с моря те удары, ко­торый пришлось перенести этрускам от римлян, станет ясным, почему этруски предпочли Адриатическое море «родному» Тир­ренскому. Помимо большей удаленности от опасных врагов оно также позволяло беспрепятственно выходить в Восточное Среди­земноморье,

Путаница, возникшая в связи с употреблением слова «тир- рен», объясняется тем, что в раннюю эпоху тирренами называли народ Эгеиды, который также занимался пиратством. Приме­ром смещения понятий служит изменение версии мифа о напа­дении тирренов на Диониса. В первом изложении этого мифа в гомеровском гимне нет никаких намеков, что злодеи, захва­тившие бога, имеют какое-то отношение к Италии [Нот.Н. 7]. Местом действия служит мыс на берегу «бесплодного моря», где был захвачен Дионис. Аполлодор излагает несколько иную версию. Дионис нанял корабль тирренов, желая переправиться с о-ва Икария на о-в Наксос. Но тиррены, оказавшиеся пира­тами, проплыли мимо Наксоса, взяв курс на Азию [ApolIod. III,

5, 3]. И здесь тиррены не имеют никакого отношения к Италии. Аполлодор, видимо, имеет в виду тех тирренов, которые оби­тали на Лемносе. Иная картина дается в изложении этого же мифа Овидием в «Метаморфозах» [Ov. Met. Ill, 6]. Местом действия является то же море близ Наксоса. Один из пиратов, «тиррен» Ацет, называет своей родиной Меонию ∣[0v. Met. Ill,

6, 562 и сл.]. Меония, как известно, древнее название Лидии, а во времена Августа, когда почти повсеместно была принята теория лидийского происхождения этрусков, она стала сино­нимом «древней Этрурии». Второй пират, Ликаон, является из­

гнанником из какого-то этрусского города ∣[Ov. Met. Ill, 6, 624]. Наконец, имя третьего пирата Эфалион — прозрачный намек на о-в Эфалия, который в начале IV в. до н. э. стал пиратским гнездом [Ov. Met. Ill, 6, 647]. Таким образом, в произведениях поздних авторов наблюдается путаница: пираты разных эпох и различных географических районов обозначались одним тер­мином «тиррены».

В какой-то мере порождением такой путаницы можно счи­тать и огульное обвинение этрусков в пиратстве, и отрицание этрусской торговли некоторыми античными авторами. Иссле­дователь ошибся бы, если бы принял всерьез утверждение Ци­церона, что финикийцы занимались мореплаванием ради торгов­ли, а этруски — ради разбоя [Cic.Rep. III, 4]. Первая половина фразы противоречит тому, что мы знаем о финикийской торговле из поэм Гомера, в трактовке которого финикийская торговля была неотделима от пиратства. Вторая половина опровергается как античной традицией, так и археологией, сохранившей бес­спорные следы этрусской торговли VII—II вв. до н. э. Восприя­тие тирренов в качестве пиратов сложилось под влиянием тру­дов древних мифографов, имевших в виду тирренов Эгеиды, или сведений о пиратстве этрусков времени подчинения их Ри­му. Это смешение понятий разных эпох при характеристике древних народов не является исключением. Так, и скифов, имев­ших города, античные авторы до самого позднего времени не­редко считали кочевниками.

Исторический подход к проблеме этрусского пиратства об­наруживается лишь у Страбона. Он не считал пиратство яв­лением, характерным для всех эпох истории этрусков: «Нахо­дясь во власти одного правителя, тирренцы были весьма могущественными, но в позднейшие времена, как кажется, их объединение было уничтожено, и они под давлением соседних народов распались на отдельные города. Действительно, иначе они, пожалуй, не могли бы, оставив свою благословенную зем­лю, заняться морским разбоем, посылая одни пиратские шайки в одно, другие — в другое море. Правда, там, где они действо­вали согласованно, они не только могли защищать себя от на­падения противников, но и, в свою очередь, нападать и даже совершать дальние походы» [Strab. V, 2, 2].

Итак, античный географ историю этрусского пиратства ста­вит в определенную зависимость от политического развития Этрурии, что можно объяснить монархическими тенденциями его времени. Здесь не место доказывать, что политическое един­ство Этрурии относится к области мифов. Могущество этрусков на морях было одновременным с функционированием союза этрусских городов, и в это время пиратство не определяло дея­тельности всего народа. Оно, как следует понимать мысль Стра­бона, развивается с упадком могущества этрусков, т, е. с под­чинением их Риму.

Основываясь на данных Страбона и сведениях о пиратстве этрусков в IV—III в. до н. э., мы можем выделить в истории этрусского пиратства два периода, характеризующиеся приема­ми морского разбоя и составом его участников. В первый период (VIII—V вв. до н. э.) пиратство было тесно связано с торговыми интересами этрусских полисов. Этруски вели борь­бу со своими конкурентами и с попытками вытеснения с тор­говых рынков. И хотя противники называют этрусков «пирата­ми», не всегда следует принимать это всерьез. Морские опера­ции, подобные сражениям с липарцами, по своему характеру не могут быть отнесены к пиратским. Во второй период (IV— III вв. до н. э.) пиратство постепенно отделяется от морской торговли и становится профессией, как ростовщичество. Пира­ты в это время вербуются уже не только из этрусков, но и из других обитателей Италии и занимаются теперь только гра­бежом.

К сожалению, вопрос о социальном происхождении пиратов второго периода разрешить трудно. Здесь приходится не опи­раться на прямые сведения источников, а извлекать данные из социальной обстановки в этрусских полисах IV—III вв. до н. э. Резкое обострение социальных противоречий, примером которо­го служит захват власти рабами в Вольсиниях, делает весьма вероятным, что ряды пиратов пополняли и мятежные элементы. Уходу с «благословенной земли» в море могла содействовать и римская колонизация Этрурии.

Рассказывая о пиратстве в Восточном Средиземноморье, Страбон совершенно определенно связывает его размах с раз­рушением Карфагена и Коринфа и потребностями римлян в большом количестве рабов ,[Strab. XIV, 5, 2]. Не должны ли мы поставить развитие тирренского пиратства в зависимость от той же потребности в рабах римлян? Из сведений о дейст­виях пиратов в IV—III вв. до н. э., в том числе и тирренских, вытекает, что они были поставщиками рабов. Кроме того, име­ются указания о заинтересованности римлян в пиратстве тирре- нов (этрусков). Александр Македонский, как мы уже говорили выше, предпринял дипломатический демарш, обвиняя Рим в по­пустительстве морскому разбою [Strab. V, 3, 5]. Деметрий По- лиоркет, согласно тому же автору, доказал причастность рим­лян к действиям тирренов и их союзников — антиатов: «Он ото­слал римлянам захваченных пиратов и велел передать, что хотя он и оказывает им любезность, возвращая пленных ради родства римлян с греками, но все же считает недостойным, чтобы люди, владеющие Италией, высылали шайки пиратов или со­оружали на форуме святилище Диоскуров, почитая тех, кого все называют спасителями, и в то же время посылали в Гре­цию людей разорять отечество Диоскуров» ∣[Strab. V, 3, 5].

Сопоставление данных о работорговле, которую вели пираты, со сведениями о заинтересованности римлян в их действиях на­

талкивает на мысль, что этрусские пираты задолго до крит­ских и киликийских удовлетворяли потребности римского рабо­владельческого государства в рабах.

Подводя итоги нашему исследованию, мы остановимся на историческом значении этрусской талассократии. Античная тра­диция, называя этрусков учителями римлян в области рели­гии, архитектуры, театра, ничего не говорит о том, что они были также и их наставниками в морском деле. Из одного замечания Страбона может сложиться впечатление, что учениками этру­сков в интересующей нас сфере были не римляне, а критские пираты ∣[Strab. X, 4, 9]. Но, как показывают рассмотренные нами факты, последующее развитие римской техники судострое­ния и судоходства зависело от достижений этрусков и их опы­та. Трудно поверить, будто первый римский военный корабль был создан по образцу карфагенского, выброшенного на берег бурей. Первые римские корабли построили этруски примерно в то же время, когда была сооружена и главная святыня римской религии— Капитолийский храм. В период этрусского господ­ства Рим включился в систему международных отношений, за­ключив по образцу других государств договор с Карфагеном.

После столетнего перерыва, заполненного войнами с италий­цами, Рим вновь обращается к морю. И на этот раз он не об­ходится без этрусской помощи. Есть все основания полагать, что в IV в. до н. э. орудием римской морской политики стал Цере с его гаванями, флотом и традициями мореходства. Но на этом не завершается поддержка Рима этрусками. В годы ре­шающих битв с карфагенянами этруски поставляют все необхо­димое римскому флоту для сокрушения прежнего союзника.

Паразитирующее пиратство, развивавшееся после потери этрусскими городами самостоятельности, отразило общий упа­док Этрурии. Вытесняемые римлянами и установленными ими порядками, этруски становились пиратами. Занявшие их место римские колонисты не смогли приспособиться к природным ус­ловиям, поэтому приходит в запустение система каналов. Скап­ливаются излишки влаги, превращая прибрежную местность в болота — рассадник малярии. Название этрусского некогда процветавшего порта Грависки начинают ошибочно произво­дить от латинских слов «тяжелый воздух» ∣[Serv.Aen. X, 184], что говорит об ухудшении климата этого района. Лагуны за­носятся песком, и этрусские портовые центры постепенно те­ряют связь с морем и превращаются в жалкие селения. Выру­баются корабельные леса и на священном поле, бывшем роди­ной умудренного знаниями Тага, звенят цепи римских рабов. В I в. до н. э. мало кто помнит, кому римляне были обязаны техникой судостроения и навыками мореплавания. Образ лени­вого, предавшегося излишествам, склонного к грабежу этруска эпохи упадка рассматривается как типичный для всех периодов существования этрусского народа.