Глава III ЭТРУССКОЕ ОБЩЕСТВО И ГОСУДАРСТВО

Советская историография всегда проявляла интерес к древ­нейшим классовым обществам европейского Средиземноморья. Дешифровка линейного письма «Б» и включение в научный обо­рот большой группы анатолийских эпиграфических источников способствовали обращению советских исследователей к сложным вопросам общественного и политического развития народов Эгеиды и Анатолии в III—II тысячелетиях до н.

Проблема матриархата. Первые попытки охаракте­ризовать общественные отношения у этрусков опирались на данные античной традиции и на очень ограниченное количест­во надписей. На основании римских преданий о царице Тана- квиль швейцарский ученый И. Бахофен пришел к выводу, что этруски были типичным народом востока, принесшим на запад свои мифы о великих богинях-матерях l[113, с. 92]. Как пола­гал И. Бахофен, эти мифы отражают то общественное состоя­ние, в котором женщине принадлежала решающая роль со все­ми вытекающими социальными и правовыми последствиями.

Опираясь на свидетельство Геродота о передаче у ликийцев имен по материнской линии [Herod. I, 173], И. Бахофен при­шел к выводу о наличии у этрусков бесспорных следов мате­ринского права. Развивая этот тезис в другой работе, он рас­смотрел 50 латинских надписей из Этрурии и распределил их на группы: 1) надписи с упоминанием имени матери; 2) надпи­си с упоминанием имени матери и отца. Первую группу надпи­сей он считал более древней и чисто этрусской, вторую — более поздней, испытавшей влияние римской патриархальной системы родства [114, с. 282 и сл.]. Сам И. Бахофен придавал этрус­скому материалу в своей концепции матриархата большое зна­чение, так как он, на его взгляд, служил документальным под-

7*

99

тверждением реальности постулируемой древнейшей системы отношений между полами.

Тезис об этрусском матриархате господствовал в науке в на­чале XX в. В его пользу приводились доводы из области этрус­ской эпиграфики, понимание которой, как мы теперь знаем, на­ходилось на невысоком уровне. А. Торп, приняв предложенное А. Корссеном ошибочное значение этрусского слова etera в зна­чении «второй сын», истолковал все этрусские надписи с упоми­нанием этера, этих мнимых «вторых сыновей», в качестве сви­детельства их принадлежности к материнскому роду и довода в пользу этрусского матриархата [360]. Считая этрусский мат­риархат исторической реальностью, И. Биндер построил гипоте­зу о том, что в конфликте между патрициями и плебеями глав­ную роль играла противоположность патриархальных и матри­архальных начал {126, с. 409 и сл.].

Мнение о господстве у этрусков матрилинейного счета род­ства можно встретить и в более поздних работах. Г. Мюлеш- тейн утверждал, что «этруски были организованы по материн­скому праву во все времена своего исторического существова­ния» [60, с. 52]. Дж. Томсон считал наличие матриархата у этрусков общепризнанным фактом [84, с. 95, 137—138, 157— 158]. Р. Энкинг, отрицая этрусскую гинекократию, говорила о «женственности» всей этрусской культуры )[180, с. 6 и сл.].

Еще в начале XX в. некоторые ученые высказывали сомне­ние в том, что дети у этрусков сохраняли в своем имени метро- нимик. Но только в середине XX в. проверили тезис И. Бахофе- на о материнском счете родства на эпиграфическом материале. В распоряжении автора матриархальной теории было, как мы помним, 50 латинских надписей. Немецкий этрусколог Ф. Слотти оперировал почти 6 тыс. этрусских эпитафий, в которых име­лись сведения о родственных отношениях покойных [341, с. 262 и сл.]. Из них только 33 надписи содержали полную ономасти­ческую формулу с именами отца и матери умершего, при этом имя отца неизменно стояло на первом месте. Примечательно, что надписи с именем матери относились не к начальному пе­риоду существования этрусского народа, а к периоду его упад­ка, т. е.

В наше время уже не существует проблемы этрусского мат­риархата, как и ряда других проблем, которые волновали ис­следователей в те годы, когда об этрусках можно было судить на основании одних греко-римских литературных источников или немногочисленных и понимаемых значительно хуже, чем в наши дни, этрусских текстов. Этрусская государственная орга­

низация, как нам это станет ясно из последующих частей этой главы, несовместима с гинекократией.

Вне вопроса об этрусском матриархате остаются сведения и греческих авторов о распущенности этрусских женщин. Афи- ней со ссылкой на XIII книгу Феопомпа сообщает: «У тирре- нов женщины общие... Они часто появляются голыми с муж­чинами и между собой. Они обедают не только со своими мужьями, но с первыми попавшимися, и тогда удовлетворяют свою плоть. Тиррены воспитывают детей, появляющихся на свет, не зная, кто их отец» ∣Athen. XV, 700] .

Анализируя эти и другие сведения греков о распущенности этрусских женщин, ж. Эргон сопоставил их с изображениями пиров на погребальных фресках [224, с. 95 и сл.]. Ни в одном случае матрона не изображалась обнаженной, без одежды на­рисованы лишь юноши слуги. О том, что этруски знали своих отцов, свидетельствуют погребальные надписи с указанием ро­дословной. Сведения греков о распущенности этрусских женщин Ж. Эргон справедливо объясняет тем, что последние пользова­лись большей свободой, чем греческие женщины, и это восприни­малось людьми, не понимавшими этрусского мира, как при­знак распущенности.

Свободное положение этрусской женщины в семье является показателем более высокого уровня общественно-экономических отношений у этрусков, чем у римлян. Оно говорит о большей развитости общества, прошедшего значительный исторический путь.

В свое время и римская женщина, полностью подчинен­ная власти главы семьи, достигнет такой же свободы, что вызо­вет у консервативно настроенных римлян яростную реакцию. Чем развитее общество, тем большей свободой пользуется в нем женщина.

Известное, но все же второстепенное воздействие на поло­жение женщины оказывают традиции, в отношениях между по­лами, религиозные пережитки. Этрусская царица, судя по роли Танаквиль в приобретении царской власти Тарквинием Древ­ним и сакральным запретам в отношении супруги римского «ца­ря жертвоприношений», занимала положение заместительницы богини-матери — подательницы и покровительницы священной царской власти. Но вряд ли эта концепция воспринималась в обычных семьях во всей ее полноте.

Этрусский город-государство. Надписи, на осно­вании которых Ф. Слотти доказал ошибочность матрилинейной системы родства, содержат также и сведения о городе-государ­стве как социальном и политическом феномене у этрусков. Да­вая общую оценку этому материалу, надо заметить, что речь идет о кратких и поэтому понятных нам надписях, указываю­щих на тот или иной предмет или участок земли, принадлежа­щий городу. Тексты дают также сведения о принадлежности по­

койного к какой-либо общественной группе, о занятии им опре­деленной должности..

Впервые этот материал проработал В. Дееке, отобравший 21 этрусское слово, как ему казалось имеющее отношение к титулатуре должностных лиц [162]. Как считал В. Дееке, во главе этрусской магистратуры стоял серей tuthiu. Теперь уста­новлено, что сереп — это жреческий титул. Из других выделен­ных В. Дееке титулов к этрусской магистратуре (светской и жреческой) имеют отношение лишь zilath (zilx, zilc), шаги, purth. При этом, исходя из ошибочных латинских соответствий, немецкий этрусколог определил zilath как «судья», a purth — как «председатель суда».

А. Topn в своем исследовании этрусской магистратуры выг двинул гипотезу о том, что слова с основой zil означают раз­ных должностных лиц, а саму основу этимологизировал в зна­чении «честь» [258].

Ближе всего из исследователей начала XX в. подошел к правильному решению вопроса об этрусской магистратуре А. Розенберг, увидевший в ней, «возможно, важнейший источ­ник для понимания древнеиталийского государства» .[331, с. 51]. А. Розенберг указал также на ошибочность большинства выде­ленных В. Дееке титулов должностных лиц. Он считал, что только три этрусских термина — zilath (zilx, zilc), таги, purth- означают магистратуру. Слово mexl, которое ранее принимали за титул, А. Розенберг перевел как «союз». Вслед за А. Торпом А. Розенберг считал, что zilath — это главное должностное ли­цо этрусского союза, a zilc — должностное лицо города.

Вопрос о специфике этрусского государства в работе А. Ро­зенберга и его предшественников не ставился. Эта проблема возникла позднее, когда наряду с данными этрусской эпигра­фики о должностных лицах появились как эпиграфические, так и археологические данные об этрусских городах, считавшихся до конца 50-х годов terra incognita.

Мнения исследователей о характере этрусского государства разделились. Одни ученые видели в нем нечто совершенно от­личное от греческого полиса и римской civitas [223, с. 65; 80, с. 12]. Доводы этих исследователей таковы: этрусский город не был полисом, поскольку в нем не было организации граж­дан. М. Паллоттино как будто придерживается другого мне­ния, но он его не аргументирует {285, с. 114].

К иному выводу приходит Г. Рикс, опирающийся на анализ ономастической формулы в надписях Северной Этрурии, пре­имущественно Перузии '[328]. Г. Рикс установил существова­ние гражданства в этрусских государствах, которое к середине II в. до н. э. передавалось лицам с чисто италийским прено- меном — сае (Gaius), tite (Titus). О принадлежности к гражда­нам этрусского города италика или умбра говорило наличие этрусского гентилиция с типичным окончанием -па: verena,

satna и др. Г. Рикс предположил, что распространение граж­данских прав на италиков — результат земельной реформы, давшей «крепостным» италикам свободу и землю.

Хотя в некоторых своих частях концепция Г. Рикса может вызвать возражения, его вывод о том, что наличие ономасти­ческой формулы из трех частей — «показатель принадлежности лица к числу свободных граждан того или иного государства» [328, с. 350], является безупречным. Он подтверждается из­вестными нам формулами имен должностных лиц, которые, естественно, выбирались из числа свободных граждан.

После работы Г. Рикса мнение об этрусском государстве как полисе становится преобладающим. Г. Скаллард уверен, что «политическая жизнь этрусков, подобно жизни греков, ос­новывается на городеагосударстве как независимой и автоном­ной единице» [338, с. 221]. А. Пфиффиг, выступая против упо­требления в современных работах термина «Этрурия», пишет: «То, что античные авторы называли „Этрурией“, было неопре­деленное, более религиозное и культурное, чем политическое обозначение союза полисов-государств, во главе которых в древнейшую эпоху стояли цари (Iucuniones), а позднее — пат­рицианские магистраты» [304, с. 1]. Проблема кризиса этрусско­го полиса в связи с социально-экономическими сдвигами в За­падном Средиземноморье затронута в содержательной статье М. Торелли, посвященной проблеме греко-этрусских отношений [354, с. 823 и сл.]. Работа, в которой были бы освещены все аспекты этрусского полиса в теоретическом плане, нам неиз­вестна.

Остановимся прежде всего на относящейся к этрусскому по­лису терминологии. Греческие и латинские авторы терминоло­гически не выделяли этрусские города-государства из грече­ских или каких-либо других. Дионисий Галикарнасский приво­дит мнение авторов, называющих Рим «Tyrrhenis polis» [Dion. Hal. I, 29, 2]. Сам он к нему не присоединяется, но его смущает не обозначение Рима «полисом», а то, что он был «этрусским полисом». Но делать какие-либо выводы из произведений та­ких авторов, как Дионисий Галикарнасский, которые не ста­вили своей целью изучение социально-политической терминоло­гии, было бы неосторожным. К счастью, мы имеем в своем рас­поряжении этрусскую эпиграфику и можем выделить термины, относящиеся к сфере общинной и городской жизни.

В ходе исследования этрусских текстов были отобраны сло­ва с основой spur:spural (генитив от *spura) («города»), spu- rethi («в городе»), spureni (аккузатив от *spura) («город»), spurestres («гражданство») ∣[304, с. 302 и сл.]. Частое употреб­ление слова spur а доказывает развитость государственных от­ношений, а слово spurestre — существование гражданского кол­лектива.

Слово *spura семантически родственно греческому polis, но

Этрусские полисы в Средней Италии около 400 г. до и. э.

не является заимствованием из греческого. Это слово древней­шей индоевропейской лексики и, поскольку оно не имеет парал­лелей в индоевропейских языках Италии, скорее всего восходит к пеласгийскому компоненту этрусского языка. В архаической Греции наряду с термином polis существовал его синоним astu [1, с. 32 и сл.]. В этрусской лексике также кроме *spura имелся один или несколько терминов для обозначения гражданской об­щины. Прежде всего это слово tuthi в значении «государство», «община». В надписи А из Пирги это слово имеется в обозна­чении титулатуры Тефария Велианы, который в параллельном финикийском тексте назван «царствующим над Кишри» [TLE 874]. В финикийском тексте дано название государства Кишри

(Цере), а в этрусском тексте фигурирует просто tuthi, посколь- ку этрускам ясно, о каком государстве идет речь.

А. Пфиффиг считает слово tuthi заимствованием из языка умбров {304, с. 305]. C этим трудно согласиться, так как tuthi обнаруживает близость с основой teut, известной уже Гомеру как пеласгийская (см. гл. I). Очевидно, и tuthi — слово пелас­гийской лексики, родственное соответствующим терминам в ин­доевропейских языках Италии. Пеласгийское происхождение слов *spura, thuthiподкрепляет нашу уверенность в том, что до появления тирренов главную роль в процессе формирования го­сударства играли пеласги.

Так же как и в любом античном полисе, политическим, эко­номическим и административным центром этрусского государст­ва был город, что дает основание называть его городом-госу­дарством. Г. Кошеленко выступает против отождествления по­лиса с городом-государством на основании того, что в полис вхо­дило несколько городов, например в афинском полисе Афины и Пирей [44, с. 5 и сл.]. Однако первоначально Пирей не был самостоятельным городом, а только лишь портом Афин. Этрус­ские полисы, так же как и Афины, имели свои порты; например, полис Цере располагая портом Пирги, полис Тарквинии — пор­том Грависки. Но эти порты входили в полис, и их свободные граждане были гражданами Цере. Это явствует из рассмотрен­ной нами финикийско-этрусской билингвы из Пирги, согласно которой глава государства Цере Тефарий Велиана сооружает храмовое помещение на территории Пирги. Это было бы невоз­можно, если бы Пирги был самостоятельным городом.

В римской исторической литературе этрусские государства фигурируют под названием главного города. Под «тарквинийца- ми», «церитами», «вольсинийцами» римляне понимали граждан всего полиса, в том числе и свободных обитателей расположен­ных на их территории портов. Вергилий, копируя греческие ли­тературные приемы, создает «Каталог кораблей», присланных этрусскими государствами [64, с. 142 и сл.]. Примечательно, что воины некоторых этрусских городов и местностей состав­ляли объединенные отряды: Клузия и Козы, Популонии и Иль- вы, Цере и Пирги. Это означает, что Ильва относилась к полису Популония, порт Коза — к полису Клузий, порт. Пирги — к по­лису Цере.

Этрусские города-государства представляли экономическое целое, хотя и отличались по характеру своей экономики. В эко­номической жизни Популонии главную роль играли добыча и обработка металлов, а в Цере — ремесло и торговля. В то же время в других полисах, например в Клузии, основной сферой занятий граждан было сельское хозяйство. Противоречия меж­ду интересами земельных собственников, с одной стороны, и владельцами кораблей и ремесленных мастерских с другой, не­редко выливались в конфликты между отдельными полисами.

В конфликтах с греческими колонистами запада чаще всего упо­минается город Цере, что свидетельствует о торгово-ремеслен­ной направленности его экономики.

Этрусский полис занимал сравнительно небольшую терри­торию, т. е. удовлетворял требованию Аристотеля о «легкой обозримости» полиса. Точные границы этрусских полисов неиз­вестны, но эпиграфические находки могут внести в этот вопрос полную ясность. Об автаркии этрусских полисов говорят рас­смотренные нами выше сведения о локальных алфавитах.

Судя по дошедшим до нас преданиям граждане архаическо­го этрусского полиса могли являться в город, если они там не жили, на аудиенцию, которую раз в девять дней давал на пло­щади царь.

C падением в этрусских полисах царской власти граждане должны были являться в город для участия в выборах долж­ностных лиц. О том, как это происходило, мы можем судить лишь по римским аналогиям, относящимся ко времени прав­ления в Риме царей этрусского происхождения. Центуриатная реформа Сервия Туллия в Риме, видимо, предшествовала по­литическим преобразованиям в других этрусских городах-госу­дарствах. Это более или менее очевидно из сходства органи­зации этрусских полисов и Рима (см. гл. II).

Вопрос о структуре этрусского полиса — сложная и запутан­ная проблема главным образом из-за отсутствия этрусской историко-литературной традиции. Практически единственным прямым свидетельством о структуре этрусского города-государ­ства служит краткая характеристика Вергилием своей родины Мантуи:

Мантуя! Предками славишься ты, но не единого рода. Рода имеешь ты три, по четыре племени в каждом. Ты же сама их глава, сильная кровью этрусской

[Verg. Aen. X, 201—203];

Этот отрывок потребовал разъяснений еще в древности. Осо­бенно сложным для нашего понимания, как это казалось и ан­тичным комментаторам, было выражение gens ille triplex, populi sub gente quaterni, которое мы перевели: «Рода имеешь ты три, по четыре племени в каждом». Сервий, комментатор Вергилия, понимал эти слова так: «Дело в том, что в Мантуе народ был разделен на три трибы; каждая из них, в свою очередь, дели­лась на четыре курии, во главе каждой стояло по лукумону, каковых, насколько известно, в Тусции было двенадцать. Между ними были поделены как бы наместничества всей Тусции, но из всех народов первенством обладал народ Мантуи, отсюда у поэта ipsa caput populis» [Serv. Aen. X, 202].

К сожалению, комментарии Сервия не дают ответа на все вопросы, возникающие при чтении Вергилия, а, в свою очередь, сами вызывают недоумения. Вергилиево gens Сервий трактует как triba, a populus — как curia. Но что следует понимать под

тремя трибунами в этрусской колонии Мантуя? По предположе­нию Ф. Альтгейма, три трибы Мантуи — это три этноса — этруски, умбры, греки [111, с. 151]. В пользу такого мнения го­ворят слова Вергилия, в которых подчеркивается главенство этрусков Мантуи над «родами» и «племенами»: «Ты же сама их глава, сильная кровью этрусской». Это понимание подтвер­ждается римской параллелью: в Риме, основанном по «этрус­скому ритуалу», также имелись три трибы, состоявшие из раз­личных этносов, при этом, как считали уже в древности, назва­ния триб — Tities, Ramnes, Luceres — были этрусского проис­хождения ∣[Varr. L. L. V, 55]. Связь названий трех триб с тремя этносами — латинами, сабинами и этрусками — яв­ляется проблематичной в той же мере, как и расшифровка Ф. Альтгеймом «трех триб» Мантуи. Однако этрусское про­исхождение всей этой системы видно из того, что Рим, так же как и Мантуя, считался городом, основанным этруеками по «этрусскому ритуалу», и носил этрусское название.

Еще сложнее выяснить, что Сервий понимает под курией. Согласно его объяснению, во главе каждой курии стоял луку- мон и каждый из них управлял частью всей Тусции. «Вся Tyc- ция» — явная ошибка комментатора. Речь может идти о падан- ском двенадцатиградье. Но устранение этой ошибки и замена «всей Тусции» двенадцатиградьем Северной Италии не объяс­няют сущности такого рода территориального деления.

Как всегда в подобных спорных случаях, следует выяснить, нет ли параллелей подобной системе в самой Италии и за ее пределами. В Италии принцип троичности территориального де­ления применялся в Риме, первоначальное население которого составляло три трибы — Рамнов, Тициев и Луцеров. Наряду с этим существовало тридцатичастное деление. Так, Латинский союз, представлявший собой объединение латинов, состоял из 30 государств {Plin. N. H. III, 63]. Примечательно, что введе­ние этого деления связывается с появлением в Италии беглеца из Малой Азии Энея. Именно ему боги дали знамение — белую свинью, принесшую 30 поросят, как бы предвещавших 30 буду­щих городов [Verg.Aen. VIII, 44 и сл., 81—83].

Деление народа на 30 частей, а племени на три части в древности рассматривали как волю богов и их установление. Но, судя по тем данным, которые мы приведем ниже, установ­ления эти нельзя приписывать тем богам, которых почитали местные племена Италии. Они были выработаны в странах Воз сточного Средиземноморья и рассматривались там как законопо- рядок великих богинь и богов, покровителей царской власти.

Хеттские мифы, объясняющие возникновение неситского го­сударства, используют мотив рождения 30 отпрысков, C той лишь разницей, что «царица города Канеса родила в течение одного года 30 сыновей и так себя спросила: „Неужели я их для того родила, чтобы они исчезли?**» Далее рассказывается

о том, как царица устлала ящик, положила в него своих сыно­вей и опустила в Реку. Река же понесла их в страну Цалпува. Но боги взяли из моря сыновей и воспитали их ⅛[22, с. 13].

Необычайное рождение, опускание младенцев в Реку и вос­питание их богами — все это черты восточных легенд о рожде­нии будущих основателей городов или пророков. Нам они из­вестны по преданиям о Саргоне Аккадском и Моисее. И хотя хеттский миф не говорит, что спасенные и воспитанные богами младенцы стали царями 30 братских городов, это выясняется из других переднеазиатских легенд, в которых присутствует то же число 30.

В Ветхом завете рассказывается о некоем Наире, судье из Галаада: «У него было 30 сыновей, ездивших на 30 молодых ослах, и 30 городов было у них» [Судей X, 3].

Перед нами деление на 3 (30), возникшее в глубокой древ­ности. Судя по Ветхому завету, оно относится к периоду, пред­шествующему образованию государства, следовательно, речь может идти пока еще о родо-племенном делении общества. Нов складывающемся государстве продолжали функционировать трибы, филы, курии, фратрии, наполняясь новым содержанием. Объединение трибами граждан различного этнического проис­хождения, как это было в Мантуе, свидетельствует о разруше­нии древней системы племен и курий при сохранении деления на 3(30). Следующий шаг заключался в превращении триб в территориальные единицы.

Рассмотренные нами легенды характеризуют формы преоб­разования родового общества, но применительно к Италии они указывают на ту роль, которую сыграли в переходе от родо­вой организации к государству этруски.

Этрусское двенадцатиградье. Территория этрус­ского полиса, на которой находились главный город, подчинен­ные ему небольшие города и земледельческие поселения, была в большинстве случаев невелика. В пределах Этрурии, между Тибром и Арно, располагались, согласно античной традиции, 12 полисов.

Экономические связи, общие задачи правящих слоев этих полисов в отношении разрешения частых социальных конфлик­тов способствовали объединению полисов в союзы.

Вероятно, в тех же книгах этрусской дисциплины, в которых имелись правила основания городов, были и указания на прин­ципы их объединения. Йе случайно слушателями Тага тради­ция называет лукумонов, а не одного Лукумона из города Тарк- винии, в окрестностях которого, как считали, был выкопан из земли этот сын Гения [Cic. Div. II, 50]. В образе легендарного Тага как бы объединились черты афинских героев и политиче­ских деятелей Тезея и Драконта, живших также в период фор­мирования полисов. Таг был преобразователем общественной жизни и автором писаных законов.

Этрусская колонизация в Италии

Римские и греческие писатели I в. до н. э., -опиравшиеся на анналистическую традицию, говорят о трех двенадцатиградьях: древнейшем, между реками Тибр и Арно, и двух более позд­них — в Северной Италии и Кампании. Из этого же источника мы черпаем сведения о составе двенадцатиградья и его функ­ционировании. Один из его городов был столицей, а его царь выбирался главой союза городов с особой почетйой властью и с соответствующими инсигниями. Характер его власти, однако, не совсем ясен. Судя по походу Порсенны на Рим, в обязан­ности главы двенадцатиградья входило военное руководство ополчением всех городов. Однако решение о такой акции мог принять лишь совет представителей входящих в двенадцати- градье государств. Согласно Ливию, такой совет имел своей резиденцией город Вольсинии. У храма Вольтумны происходи­ло совещание principes и одновременно устраивались весенняя ярмарка и общенародные игры (Liv. IV, 25, 7; V, 1, 5; VI, 2, 2; X, 16]. Решения совещания носили характер рекомендаций, а не приказов. Некоторые города-государства могли не участво­вать в общих акциях JLiv. IX, 32, 1].

Раскрыть характер этрусского двенадцатиградья помогут ио торические параллели. Сходную организацию мы встречаем в Малой Азии, а также в ряде других восточных регионов. Союз 12 городов Панионий существовал в Малой Азии, его связую­щим началом был культ Посейдона Геликония на горе Микале, близ Приены j[Herod. 1, 148; Strab. XIV, 1, 12; Plin. N. H. V, 135]. Хотя возникновение Паниония современная наука относит к 700—680 гг. до н. э. _tf364, с. 64], культ Посейдона на Микале был, видимо, известен еще Гомеру [Hom. II. II, 869]. Согласно преданию, первым совместным мероприятием ионийского две­надцатиградья было нападение на Мелиту, заносчивости кото­рой они не могли вынести ([Vitr. IV, 1]. Под Мелитой надо по­нимать карийский город Мелию, известный Гекатею Милетскому {FHG I, Hec.frg. 336]. Карийские и фригийские, во всяком слу­чае, негреческие названия носили десять из двенадцати ионий­ских городов. Поэтому мнение У. Виламовиц-Меллендорфа, что Мелия первоначально была греческой деревней, название кото- рой образовалось от ионийского слова melia («ясень»), неубе­дительно [378, с. 134]. Мелия была, вероятно, древнейшим цент­ром картийско-фригийского двенадцатиградья, включавшего появившиеся позднее ионийские города. Для нас важно подчерк­нуть, что двенадцатиградье в Малой Азии было древнее гре­ческой (ионийской) колонизации и восходит к выработанным еще до нее представлениям о параллелизме между обществен­но-религиозными учреждениями людей и небесным порядком.

Не менее значимым было число 12 и в истории древней Па­лестины: это 12 племен Израиля [Бытие XLIX], измаилитов [Бытие XVII, 20], арамейцев [Бытие XXII, 20—24], эдомитов (Бытие XXXVI, 10—14]. Царь Соломон поставил над всем Из­

раилем 12 должностных лиц, которые заботились о нем и его доме ([III Книга царств IV, 1 и сл.]. Таким образом, Соломон, подобно Тезею в Аттике и гомеровскому Алкиною, был «вели­ким тринадцатым».

Знакомство с некоторыми восточными союзами 12 племен (или городов) обнаруживает Гомер, дающий описания избрания народом феаков 12 блестящих священных басилеев во главе с Алкиноем {Hom.Od. VIII, 309 и сл.]. Такую же двенадцатичлен­ную организацию имел, согласно Страбону, древнейший союз пеласгийских городов Аттики при царе Кекропсе, пока Тезей путем синойкизма не объединил их в Афины [Strab. IX, 1, 2].

Это архаическое объединение было известно Платону, кото­рый использовал его как прототип для своего идеального госу­дарственного устройства. Страна, подчиненная философам, де­лится на 12 районов, а город — на 12 частей. Соответственно административные и религиозные учреждения также возглавля­лись 12 должностными лицами и советниками, двенадцатая часть которых управляла двенадцатую часть года. 12 главным богам было посвящено 12 праздников, названия которых полу­чили месяцы и 12 фил. Каждая из этих фил выставляла 12 во­инских подразделений, которые попеременно ежемесячно несли службу в одном из 12 районов государства {Plat.Leg. V, 14; VI, 4—7; VI, 15; XII, 3].

В этой искусственной системе лежит то же представление о числе 12 как идеальной основе деления космоса и соответ­ственно общества. Использование такой основы этрусками при создании двенадцатиградья на территории Умбрии и позднее двенадцатиградий в Северной Италии и Кампании [32] являет­ся одним из наиболее очевидных доводов в пользу теснейших контактов этрусков с малоазиатским регионом.

Рассмотренный нами выше договор между сибаритами и сердаями указывает, что этрусский союз имел внешние сноше­ния и заключал важные договоры с другими государствами. Ливий рисует картину функционирования совета (concilium) этрусских государств в разных обстоятельствах. В одном слу­чае говорится о собрании глав этрусских государств для раз­бора нарушений в области религии ∣[Liv. V, 2, 5]. Чаще всего главам государств приходилось обсуждать военные вопросы. В 434 г. до н. э. по настоянию городов Вейи и Фалерий был собран совет этрусских государств для обсуждения мер про­тивоборства римской экспансии J[Liv. IV, 23, 5]. В 433 г. до н.э. на общем собрании глав этрусских государств вновь разбира­ется вопрос о войне с Римом _t[Liv. IV, 23, 5]. В 405 г. до н. э. главы общеэтрусского совета были собраны в связи с осадой Римом города Вейи {Liv. IV, 61, 2]. В 397 г. до н. э. был вновь поднят вопрос об оказании этому городу военной помощи [Liv. V, 17, 6]. В 389 г. до н. э. собрания общеэтрусского совета до­бились этрусские κvπ∏bi. очевидно обиженные римлянами {Liv.

VI, 2, 2]. В 298 г. до н. э. главы этрусских государств собрались для заключения союза с галлами, направленного против Рима [Liv. X, 13, 3].

Регулярные собрания представителей двенадцатиградья соб­ственно Этрурии проводились в начале весны ∣[Liv. VI, 2_i 2], т. е. в марте, что было, очевидно, связано с необходимостью тор­жественного жертвоприношения. В этой связи следует принять высказанное еще К. Мюллером предположение о ежегодном собрании глав этрусских государств [267, I, с. 330].

Судя по римской литературной традиции, на собраниях глав этрусских государств избиралось высшее должностное лицо этрусского союза — претор. В этрусских надписях мы нахо­дим титул zilath mexl rasnal, который дословно можно переве­сти «претор за правителя царя государств», или претор с цар­скими полномочиями. Раньше в этом титуле ошибочно искали слова «двенадцать» или «пятнадцать» и «этрусских» (см. гл.

Одно из свидетельств Дионисия Галикарнасского [Dion.Hal. III, 61] позволят считать, что собрание назначало предводителя воинских отрядов всех городов, входящих в двенадцатиградье. Таким предводителем скорее всего был и царь Клузия Порсен- на, которому было поручено вернуть в Рим- изгнанных оттуда Тарквиниев (см. ниже).

C утратой этрусскими полисами суверенитета союз 12 госу­дарств лишается своих военно-политических функций, превра­щаясь в чисто религиозное объединение. Очевидно, в правле­ние императора Августа в союз вошли три новых города, и с это­го времени в латинских надписях он называется союзом 15 горо­дов. По-прежнему на союзных собраниях избирают союзных должностных лиц — «претора Этрурии» и «эдила Этрурии». О том, что это были лишь почетные должности, свидетельствует избрание претором Этрурии римского императора Адриана. По­следние данные о существовании союза этрусских государств относятся к IV в. В одном из своих рескриптов император Константин разрешил умбрским городам, добивавшимся своего собственного союза, выделиться из союза 15 городов и одновре­менно подтвердил дальнейшее существование этого объеди­нения.

Царская власть в Этрурии. Величайший исследо­ватель государств античного Средиземноморья Аристотель на основании колоссального фактического материала пришел к выводу, что царская власть была исходной формой политиче­ского развития [Arist. Pol. III, 9, 1285 а 1—39]. Этот вывод опирался и на этрусские факты. Среди 146 «Политий», напи­санных Аристотелем в процессе подготовки им обобщающего труда «Политика», имелась и «Тирренская политая». Находив­шиеся в распоряжении Аристотеля данные позволили ему вы­делить древнейшую и более позднюю форму царской власти.

Такая же задача стоит и перед современными этрускологами, хотя они обладают лишь фрагментами некогда богатой исто­рико-правовой традиции. Кроме того, перед ними встает и про­блема происхождения царской власти.

Древнейшими признаками царской власти в этрусских поли­сах служили атрибуты, которые, согласно римской традиции, перешли к представителям высшей власти Рима: переносное сиденье=курульное кресло, фасции, тога, разрисованная или расшитая пальмовыми листьями, скипетр [Dion. Hal. III, 61 и сл.; Sil.lt. VIII, 484 и сл.; Flor. I, 1]. У нас нет оснований,как и у Г. Радке ∣[318, с. 49], видеть в рассказах об этрусском про­исхождении римских знаков отличия должностных лиц басню, поскольку римские авторы передают латинские, а не этрусские названия атрибутов власти. Аутентичность традиции явствует прежде всего из того, что они раскрывают характер власти бо­лее развернутой, чем та, которая существовала у италиков.

Согласно описанию Тертуллиана, в «этрусской короне» были воспроизведены из золота листья и желуди дуба [Tert. Cor. XIII, 1]. Дуб считался символом высшего небесного божества. Зевсу был посвящен дуб древнейшего пеласгийского святилища в Додоне ∣[Hom.Od. XIV, 327]. Культ дуба был и у этрусков. В Риме во времена Тарквиниев имелся дуб, священность кото­рого удостоверялась золотой табличкой с этрусскими письме­нами. Все это говорит о том, что «этрусская корона» была свя­щенным атрибутом царской власти, связанным с представлени­ем о царе как земном воплощении Тина.

По оформлению латинское слово corona напоминает этрус­ские апеллативы с окончанием па и выглядит как этрусское заимствование. Но Э. Перуцци считал это слово греческим за­имствованием, происходящим от koro∏e :[297, I, с. 402], ука­зывая на индоевропейский характер основы сог. Однако заимст­вованием как в греческом, так и в этрусском языке могло быть соответствующее пеласгийское слово.

Переносное сиденье из слоновой кости — атрибут высших должностных лиц Рима — имело этрусское происхождение, что явствует не только из сведений античных авторов, но и из изо­бражений его на этрусских погребальных фресках и на распис­ных глиняных табличках, хранящихся в Лувре.

От переносного сиденья следует отличать трон. Великолеп­ный его экземпляр найден в гробнице «Реголини — Галасси». Ножки трона имеют форму звериных лап, спинка и сиденье украшены изображениями в «зверином стиле». Сакральный ха­рактер трона этрусских царей подтверждает посвящение царем Аримнестом трона Зевсу Олимпийскому [Paus. V, 12, 5].

В этрусском искусстве и культовой практике сохранились традиции, уходящие в Малую Азию, где трон был принадлеж­ностью богини-матери и владычицы зверей. На статуэтке из Ча- тал-Хююка (VII тысячелетие до н. э.) богиня-мать восседает

Погребальная стела Авла Фелуска. Ветулония. V в. до н. э.

на троне, подлокотники ко­торого сделаны в виде спи­ны леопарда [110, с. 79]. В хаттских мифах, дошедших в хеттском переложении, трон обожествляется и предстает как богиня [16, с. 161]. Хаттокое происхож­дение имеет и хеттский тер­мин «трон» в значении «бо­гиня трона» [39, с. 28].

упал с неба на его голову. Значение орла в религиозно­мифологических представле­

ниях этрусков засвидетельствовано глоссой antar («орел») [TLE 807]. Хотя в этрусских надписях это слово не выявлено, но его

Признаком власти эт­русских царей, как и царей Анатолии, был скипетр. Орел на его навершии был символом верховного бога неба. Орел считался пти­цей Зевса, который, соглас­но греческому мифу, мог сам превратиться в- орла. В хеттских мифах орел — ве­стник бога Солнца [16, с. 166]. В легенде о воцаре­нии Тарквиния Древнего царскую власть ему пред­сказывает орел, который изолированное положение среди известных нам слов древних языков со значением «орел» позволяет думать, что это этрус­ское слово.

В эгейско-анатолийский регион уводит и двойной топор, вхо­дящий как элемент в фасции —- атрибут власти этрусских ца­рей, а затем римских консулов. Греки называли его лабрис, иногда связывая это название со святилищем Зевса Лабрадея в Карии ∣[Plut. Quaest.Gr. 45]. Само это слово, видимо, заимст­вовано из ликийского, где оно имело форму labra _i[194a, с. 162]. На древнекритских печатях лабрис держат жрецы и жрицы. Множество вотивных бронзовых лабрисов найдено в критской пещере Аркалахори [74, с. 231]. По таким находкам одна из гробниц близ Кносса получила название «святилища двойных топоров».

От слова Iabris происходит слово Iabyrinthos («лабиринт»), образованное с помощью чуждого греческому языку суффикса -nthos (в анатолийских языках это суффикс -anda), удостове­

ренного также топонимами типа «Коринф», «Тиринф». Впервые лабиринт упоминается в кносских табличках и имеет форму Jepuritoic;[ 194а, с. 263]. За ним написано слово potinija-potnia, позволяющее понять сочетание из двух слов *daburinthoio pot- nia как («владычица лабиринта». Лабиринт здесь не «дворец», не «царский дом», как опрометчиво истолковал его открыватель Кносса А. Эванс, назвав раскопанную- грандиозную наземную постройку «лабиринтом». Это обширное погребальное сооруже­ние сложной планировки, как естественное (пещера), так и ис­кусственное (подземный храм с погребениями).

Эгейско-анатолийские параллели помогут нам понять значе­ние лабриса и лабиринта у этрусков. В этрусском мире лабрис был связан с культом мертвых. Он изображался на погребаль­ных стелах, в частности на стеле Авла Фелуска. В вытянутой руке покойный держит двойной топор. Плиний Старший гран­диозную гробницу Порсенны в Клузии называет «лабиринтом» [Plin. N. H. XXXVI, 13]. Как он сам указывает, сведения он брал непосредственно из труда Варрона. Но Варрон вряд ли лично видел лабиринт Порсенны и скорее всего опирался на подроб­ное описание его в этрусских источниках.

Лабрис как сакральный предмет, связанный с культом мертвых, мог служить и признаком царской власти, поскольку она имела сакральный характер. Царь, как и Зевс карийский или критский, получал власть от богини-матери, владычицы при­роды, рождения и смерти, госпожи лабиринта. Лабрис в руках царя служил орудием, с помощью которого он мог казнить лю­дей, принося человеческие жертвы подземным богам.

Рассмотренные нами атрибуты царской власти говорят о ее сакральном характере, который раскрывается также из рели­гиозных обрядов и праздников, заимствованных у этрусков рим­лянами. Наиболее примечателен праздник регифугий («бег ца­ря»), отмечавшийся 24 февраля и связанный с жертвоприно­шением богам подземного мира — манам. Сущность церемонии состояла в том, что, принеся на комиции жертвы, царь убегал с форума. Бег царя может быть понят как опасение соприкос­нуться с манами, которые должны были выйти из своих под­земных жилищ на запах жертв. В подтверждение такого пони­мания говорит ряд строгих запретов на контакт со всем, что связано со смертью, накладываемых на носителя сакральной власти — царя-жреца.

О древнейшей сакральной власти этрусских царей мы мо­жем судить также по церемонии триумфа. В своем исследова­нии, посвященном триумфу, Л. Уоррен выделяет три его ста­дии: 1) протолатинскую и доэтрусскую — до VI в. до н. э.; 2) этрусскую — VI—III вв. до н. э.; 3) эллинистическую — III-I вв. до н. э. _l[371, с. 49—65].

Существование доэтрусской стадии триумфа в Риме и в дру­гих городах Италии вызывает сомнение. Церемонию религиоз-

ного «очищения войска», которую американская исследователь­ница отождествляет с протолатинским триумфом, она восстанав­ливает на основе Игувинских таблиц. Однако следует учиты­вать, что перед нами документ III в. до н. э. Игувинский рели­гиозный ритуал мог испытать этрусское влияние. И то, в чем хотят видеть описание древнейших, исконно италийских на­чал, на самом деле может указывать на раннее заимствование.

Этрусское происхождение триумфа мы считаем бесспорным и видим в нем одно из наиболее ярких проявлений представле­ний о сакральном характере царской власти, сложившейся за пределами Италии. Этрусское слово triumpe соответствует до- греческому (триамб), имеющему значение «гимн». Триамбы ис­полнялись во время вакхических процессий, распространение которых в Риме вызывало наиболее решительный протест со стороны приверженцев староримской религии и образа жизни. Сходство этрусского и греческого терминов не может рассмат­риваться как результат греческого влияния на этрусков со сто­роны греческих колонистов Великой Греции или многочисленных лиц греческого происхождения, обосновавшихся в VII—VI вв. до н. э. в этрусских городах. Процессии (богов или людей) на скалах Язылыкая [214, с. 65—76; 279, с. 222—240] имеют сходство с римской триумфальной процессией. В Анатолию ве­дут и хорошо известные нам детали этрусского триумфа.

Главным лицом в церемонии римского триумфа был полко­водец, одержавший победу, или, согласно римской республикан­ской терминологий, imperator. Но все знаки отличия, которых он удостаивался по специальному решению сената, были иден­тичны этрусским царским атрибутам и являлись общими для многих малоазиатских, персидских и иных восточных царей.

Подобно верховному божеству Тину, этрусский царь появ­лялся на квадриге в одеянии бога — в тунике и тоге, расшитых или разрисованных пальмовыми листьями. В руке он держал скипетр. Обнаженные части его тела были окрашены той же краской, что й культовая статуя Тина. Так раскрывается идея триумфа, очевидно связанная со вступлением царя на трон и сакральным характером его власти. Важным для ее понимания является также и не имеющая в Италии каких-либо паралле­лей роль царицы. Этрусская царица менее всего напоминает «родо-племенную матрону», как ее определяет Л. Ельницкий [25, с. 109]. Она — носительница сложившейся в эгейско-анато- лийском регионе концепции «священного брака».

Римское предание о вступлении на престол Тарквиния Древ­него включает как составную часть легенду о Танаквиль. Бег­лец из Коринфа Демарат нашел убежище в Этрурии. От брака с этрусской женщиной у него родилось двое сыновей — Луку- мон и Арунт. Будучи этрусками лишь наполовину, они не поль­зовались полными правами гражданства. Поэтому, когда Луку- мон женился на знатной этрусской женщине Танаквиль, та уго­

не

ворила erp перебраться в Рим, где у него не могло возникнуть препятствий для карьеры. Распродав имущество, Лукумон и Танаквиль сели в повозку и отправились в Рим. По дороге про­изошло удивительное происшествие. На голову Лукумона кам­нем упал с неба орел. Танаквиль истолковала это знамение в том смысле, что супруг станет в Риме царем. Лукумон, или Луций Тарквиний, как его стали впоследствии называть, полу­чил царскую власть, сменив умершего Анка Марция [Liv. IV, 1, 1].

Может быть, ни одна из связанных со вступлением на цар­ский трон легенд не близка так к этрусской, дошедшей в рим­ской передаче, как легенда о начале династии фригийских ца­рей. На дышло повозки, принадлежавшей поселянину Гордию, сел орел и не улетал. Отправившись к оракулу за разъясне­нием, Гордий по пути встретился с девушкой из жреческого рода. Она велела ему, вернувшись к своей повозке, принести жертву Зевсу-царю. Гордий, не зная, как это делать, уговорил девушку пойти вместе с ним. Затем Гордий сочетался с девуш­кой браком, и у них родился сын Мидас. Вскоре после этого во Фригии разгорелась междоусобица, и оракул предсказал, что прекратит ее тот, кто приедет на повозке. В это время появилась повозка с супругами и их сыном Мидасом. Увидя в Мидасе того, о ком возвестил оракул, жители города, впослед­ствии получившего название Гордий, сделали сына поселянина царем. Мидас прекратил междоусобицу, а отцовскую повозку поставил в акрополь как приношение Зевсу-царю за ниспослан­ного орла [lust. XI, 7, 5; Curt. Ill, 2; Агг. An. II, 3,4]. Здесь мы видим те же элементы: незнатный человек становится царем благодаря воле верховного божества, пославшего орла в каче­стве вестника своей воли. Истолкование ее дает женщина, ста­новящаяся супругой носителя царской власти. Без Танаквиль и безымянной девушки из жреческого рода ни Тарквиний, ни Мидас не стали бы царями. Особую роль во всей этой метамор­фозе играет повозка. Будущий царь въезжает в город на по­возке. Повозка была символом царской власти.

И этрусская и фригийская легенды объясняются хеттскими текстами, обрисовывающими положение царицы как участницы «священного брака», без которого нельзя было получить цар­скую власть. Царица приносила жертвы богам, покровительст­вующим царю и государству. Она рассматривалась в качест­ве заместительницы великой богини-матери.

Эти же представления наблюдаются и в римских культовых пережитках этрусских обычаев. Жрец того самого бога, который во фригийской легенде носил имя Зевса, а римлянами почитался как Юпитер, отличался от других жрецов многочисленными ре­лигиозными запретами. Он не должен был прикасаться к мерт­вецу и к предметам, относящимся к культу мертвых (бобы, ко­за, собака), и даже не имел права произносить слово «бобы».

В его одежде не могло быть узлов. Бороду ему разрешалось брить лишь бронзовой бритвой и т. и. ,[62, с. 100—101]. Но са­мым удивительным из всех предписаний жизни жреца-царя бы­ло то, что он сохранял свою власть до тех пор, пока была жива его супруга. Здесь концепция священной царской власти совер­шенно чужда примитивной Италии. Если жрец был замести- іелем верховного бога Зевса (Тина, Юпитера), то его супру­га — заместительницей богини-матери, дарующей царю власть. Расторжение брака вследствие кончины жреца-царя или жрицы- царицы лишало власти и покровительства богов.

Этрусская знать. В ходе завоевания страны вторгши­мися извне этническими группами образовывалось общество, в котором завоеватели составляли господствующий слой. Класси­ческий пример такого общества — Спарта, в которой потомки дорийских завоевателей на протяжении столетий сохраняли гос­подствующее положение. Разумеется, это не означает, что этрус­ское или иное общество, сложившееся в процессе завоевания, было точным слепком спартанской модели, но можно ожидать, что ему были присущи главные ее черты с теми модификация­ми, которые привнесла историческая обстановка.

Тит Ливий в своих рассказах о врагах римского народа, к числу которых относились и этруски, вынужден был в общей форме коснуться существующих у них общественных и полити­ческих градаций. Особенно показательно то место его труда, в котором речь идет о подготовке к войне этрусков и находив­шихся с ними в союзных отношениях самнитов [Liv. X, 13, 3]. В первом случае набором войска ведают principes, во втором — magistratus. Речь идет о событиях IV в. до н. э., когда выбор­ные должностные лица (магистраты) существовали в большин­стве этрусских городов. Но если Ливий применительно к этрускам говорит не о магистратах, а о принципес, это указы­вает на то, что в его глазах этрусское общество отличалось от самнитского. Употребление слова «принципес» не является у Ливия однозначным. Принципес играли решающую роль на собраниях всех «народов», т. е. городов Этрурии ι[Lfv. II, 44,8]. Они же организовывали сельских жителей для защиты терри­торий, которым угрожал Рим ,[Liv. IX, 36, 6].

Слово principes в латинском языке имеет много значений: «главы», «предводители», «вожди» и т. д. Определением его смысла в этрусском контексте занимались Б. Нибур [271, с. 124] и К. Мюллер [267, I, с. 327]. Они пришли к выводу, что принципес — это этрусская родовая знать, но не пытались вы­яснить, чем она отличалась от римской.

Еще В. Шульце обратил внимание на чрезвычайную ред­кость распространения в архаическом Лации гентилициев, обра­зованных от названий- местностей и городов, и, напротив, на наличие в ту же эпоху таких имен у этрусков ∣[336, с. 535 исл.]. Б последние годы этот феномен вновь привлек внимание иссле-

дователей. К. Де Симоне [SE. 1974, с. 145 и ел.] и Дж. Колон­на ₅[146, с.181 и сл.], развивая тезис В. Шульце, сделали из него социологические выводы и указали на связь между ха­рактером распространенных у этрусков гентилициев и более интенсивным развитием городской жизни в Этрурии, чем в Ла- ции. В то время как в Лации трибы имели имена патрицианских родов, этрусская знать стала называться по местностям, в ко­торых располагались ее владения, или названия находившихся здесь городов, озер, рек. Для того чтобы эта закономерность стала яснее, приведем соответствия между этрусскими гентили- циями и топонимами:

При образовании гентилициев от топонимов использовался суффикс па, указывающий на принадлежность, например sutni («могила»), suthina («могильный, принадлежащий к погребаль­ному культу»), или на содержимое какой-либо емкости, как-то eliva («масло»), a asca eleivana («сосуд с маслом»). Как масло, помещенное в сосуд, давало сосуду новое название и ценность, так и название местности, вставленное в стандартную форму гентилиция, придавало его носителям, не имевшим родовитых предков, лишенным рода в обычном смысле этого слова, ви­димость благородства. Образовавшаяся на новом месте из раз­ных этнических элементов этрусская знать была создана по образцу тех родов, какие имелись у соседей — латинов, саби­нов, умбров.

О богатстве и политическом авторитете этрусской верхушки свидетельствуют монументальные погребальные сооружения ти­па курганов, обложенных камнем у основания, с дромосами, ведущими в подземные склепы. Со времени первых хищниче­ских раскопок начала XVIII в. были обнаружены десятки этих «княжеских гробниц» — tombi principesci, как их называли ар­хеологи, настоящих !«дворцов мертвых», по которым судят о несохранившихся дворцах этрусской знати. Гробница семьи Bo- лумниев в Перузии воспроизводит в камне интерьер аристо­кратического дома IV в. до н. э. с дорогой мебелью, украше­ниями стен, светильниками [129, с. 102]. Гробница «расписных рельефов» в Цере имитирует спальню с альковами и приле­гающие к ней помещения с повешенными на стенах предмета­ми домашнего обихода, оружием и инструментами {257, с. 131].

Имитация мебели — нередкое явление и в других этрусских гроб­ницах.

В «княжеских гробницах» находят редкое для Италии обилие предметов из драгоценных металлов и слоновой кости. Боль­шинство из них изготовлено далеко за пределами Этрурии — греческими, фйникийскими, египетскими, вавилонскими и даже урартскими мастерами. Об этом можно судить не только по- характеру изображений на скарабеях, фигурных вазах и блю­дах, на бронзовых котлах, но и по надписям — греческим, еги­петским иероглифическим, вавилонским клинописным ∣[190, с. 291 и сл.].

Об изобилии сельскохозяйственных продуктов, получаемых от эксплуатации труда рабов или пенестов, говорят погребаль­ные фрески: туши животных, сосуды с вином, столы, ломящиеся от яств. Независимо от того, являются ли эти изображения вос­поминанием о каждодневной жизни умерших или фантастиче­ским воспроизведением загробного существования, они отра­жают этрусскую реальность {305, с. 80].

Вероятно, основой экономического и политического могуще-. ства этрусской знати была собственность на землю, отличаю­щуюся не только плодородием, но и наличием руд. Нет основа­ний для предположения, что добыча металла находилась в ру­ках полиса. Торговля металлами также сосредоточивалась в руках частных владельцев, тех же принципес, использующих в качестве рабочей силы труд невольников и поручающих посред­нические операции вольноотпущенникам.

О частнособственнических отношениях в Этрурии можно су­дить по ряду косвенных фактов. В свое время мы остановимся на этрусских пророческих сочинениях, в которых нарушение прав собственности на землю рассматривалось как преступле­ние против богов (см. ниже). Здесь же уместно сослаться на работу М. Кристофани, характеризующую собственнические от­ношения на основании надписей этрусских дарителей [156, с. 132 и сл.]. Из девяти надписей, в которых указаны имена получателей вещей, в шести случаях это женщины, в трех — мужчины. Но из 30 имен дарителей женское имя не встреча­ется. Возможно, это говорит о том, что ценностями обычно рас­поряжались главы фамилий — владельцы земель, крупные тор­говцы, военачальники. Все эти лица имеют двойные имена (пре- номен плюс гентилиций), что свидетельствует о высоком об­щественном положении.

Общественное положение этрусской знати характеризуется не только обширностью ее заупокойных сооружений, богатст­вом содержащегося в них инвентаря и фресками, воспроизводя­щими роскошь пиров. Эпитафии IV—III вв. до н. э. сохранили сведения о занятии покойными высших гражданских и жрече­ских должностей, об их политической карьере.

Чаще всего мы встречаем титул zilc, zilath. Долгое время

различия в написании этих двух слов относили за счет функцио­нальных различий, полагая, что zilath был главой двенадцати- градья, а правители отдельных городов, входящих или не входя­щих в союз, именовались зилками. Ныне эта терминологическая путаница как будто устранена. По вполне резонному мнению А. Пфиффига, zilath и zilc — это разные написания одной и той же должности, в общем соответствующей латинскому «пре­тор» [304, с. 311]. Глагол zil, от которого образованы zilc, zilath, встречается в хаттской или в хурритской лексике в слож­ном слове Httahzilat («трон», «резиденция») [39, с. 43]. Очевид­но, этрусские слова от этой основы имеют значение «правитель». Однако семантика слов zilc, zilath может оказать нам дурную услугу, если мы будем представлять себе лиц, занимающих эти должности, неограниченными правителями, сосредоточивавшими в своих руках всю полноту власти. Обращает на себя внима­ние, что зилками в этрусских городах были и совсем молодые люди, скончавшиеся в возрасте до 25 лет. Об ограниченности полномочий этих магистратов говорит и то, что зилками избира­лись по нескольку раз. Так, Ларт Сефру занимал должность зилка восемь раз .[TLE 324].

Среди должностей, о которых свидетельствуют этрусские надписи, давно уже привлекает внимание ρurth (purthne). Так же как и зилк, она имеет эгейско-анатолийские параллели. В старофригийской надписи VII в. до н. э. Гордия упоминается титул proitawos |[69, с. 72 и сл.]. Здесь мы видим то же слия­ние двух семантических элементов, что и в латинском praetor, т. е. *pro («вперед»), it («идти»). Очевидно, purth более близко к греческому prutannis («притан»), восходящему к древнейше­му индоевропейскому субстрату эгейско-анатолийского региона. Семантика и на этот раз не раскрывает реального содержания этрусской должности purth (purthne). Вряд ли это были «судьи», как греческие пританы. Наиболее резонным-нам пред­ставляется предположение А. Пфиффига, отождествляющего purth с латинским dictator [304, с. 229]. Принимая эту иден­тификацию, мы, как и С. Кортсен [151, с. 126 и сл.], можем связать с этрусским purth дошедшее в римской традиции имя Порсенна. Вполне логично предположить, что римские истори­ки, не знавшие этрусского языка, приняли должность человека, осаждавшего Рим, сначала врага, а затем союзника римского народа, за личное имя. Но Порсенна, с которым имел дело Рим, был не царем, как это считали и С. Кортсен, и многие другие этрускологи, а диктатором. В чрезвычайных обстоятельствах, грозивших этрусскому двенадцатиградью серьезными последст­виями, царь города Клузия мог быть наделен широкими дикта­торскими полномочиями для возвращения в Рим изгнанных Тарквиниев. Только в этом случае можно понять вмешательство паря отдаленного от Рима Клузия в конфликт, непосредственно затрагивавший интересы соседних с Римом государств Вейи,

Цере и Тарквиний. Как диктатор Порсенна действовал в ин­тересах всего этрусского двенадцатиградья, но его полномочия должны были быть ограничены определенным сроком.

Много споров вызывает и термин marunux JTLE 137, 165, 234], входящий в титулатуру должностных лиц. Основа таг, в отличие от рассмотренной выше zil, на первый взгляд кажет­ся индоевропейской. Однако мы полагаем, что отнюдь не все слова древней анатолийской или этрусской лексики с основой шаг являются индоевропейскими. В частности, составное назва­ние древней реки Малой Азии Марассанта включает в качест­ве второго элемента слово в значении «вода» (см. выше). Пер­вый элемент таг в данном сочетании может означать «боль­шой», «главный» или что-либо в этом роде. От этой основы об­разовано и слово, означающее лемносскую должность maras. Наличие должности таго у умбров не говорит о том, что сло­во marunux в этрусских надписях является местным заимство­ванием. Скорее всего, как уже считал А. Розенберг, название таго было заимствовано у этрусков .[331, с. 48]. В пользу умбр­ского происхождения титула marunιιx А. Харсекин приводит тот факт, что у умбров титул был распространен повсеместно, а у этрусков засвидетельствован лишь в некоторых городах [66, с. 105]. Но ведь и титул «зилк» встречается далеко не во всех городах Этрурии. Очевидно, окончательно понять долж­ность marunux можно будет тогда, когда выяснится семантика основы таг.

Ограниченность нашего понимания этрусской магистратуры связана наряду с недостаточным знанием семантики этрусских слов также и с тем, что мы черпаем сведения о ней из поздних надписей. Поэтому открытие в Риме надписи с упоминанием должности зилка (см. выше, гл. II) заставляет изменить наши взгляды на этрусские должностные лица. Возможно, не только в Риме, но и в других этрусских городах-государствах в цар­скую эпоху этрусская знать принимала какое-то, пусть и ог­раниченное участие в управлении государством. Речь модсет ид­ти о том, что царь назначал на военные или административные посты тех или иных лиц. Отмена царской власти сделала эти должности выборными, хотя в силу традиции их занимали пред­ставители аристократических фамилий.

Этрусская надпись в Риме донесла до нас имя Спурианьг, видимо одного из сподвижников Мастарны (Сервия Туллия).

О фамилии Спуринна (Спуриана) в Тарквиниях известно не только из этрусских архаических надписей, но и из латинских элогий времени императора Клавдия, составленных романизо­ванными представителями этой семьи. Поэтому в настоящее вре­мя возможно просопрографическое исследование, посвященное фамилии Спуринна.

Надпись на стене гробницы «Орка» сообщает об одном из фамилии Спуринна как о zilath тех rasnal '[TLE 87]