Глава 12 ИТАЛИЯ И СТАНОВЛЕНИЕ РИМА

В общем плане этой книги, посвященной цивилизациям древней Европы, не предполагалось изучение цивилизации Рима. Этот сюжет во всей своей полноте достаточно хорошо был про­работан Пьером Грималем в книге из этой же серии.

Традиционная хронология зафиксировала в середине VIII в. до н. э. (754 г.) основание Рима Ромулом, которого более поздняя легенда сделала потомком Энея. После полутора веков дискуссий

о достоверности свидетельств, относящихся к основанию Рима, к эпохе царей и ранней республики, эта датировка перестала быть спорной. Истоки Рима по времени совпадают с основанием вил- лановских хижин и некрополей, обнаруженных на Палатине и Форуме. Первоначальный Рим, таким образом, погружен своими истоками в эту цивилизацию железного века, которая заложила общие для Италии основы в момент ее выхода на историческую сцену. Этот необыкновенный город на протяжении всего своего существования постоянно трансформировался, — этим объясня­ется почти полное отсутствие материальных следов его наиболее отдаленного прошлого.

Именно в эпоху, когда меняется культурный облик этрусской цивилизации и Вилланова уступает место культуре, сформировав­шейся под восточным, малоазиатским, влиянием, Рим впервые предстает как организованный город. Эта эволюция, обусловлен­ная средиземноморским влиянием, наблюдается в Риме и Лации, так же как в Этрурии. Захоронения Пренесте, необычайно бога­тые украшениями и этрусскими бронзовыми статуэтками, испы­тавшими влияние малоазиатского искусства, показывают, что ла­тинская среда была вскоре «этрускоизирована» и что знатные семьи адаптировали нравы, вкусы и обряды этрусков. То, что най­денные предметы имели местное, латинское, происхождение, нельзя доказать с абсолютной достоверностью, но это тем не ме­нее вполне возможно. Известно, кроме того, что латинские ремес­ленники воспроизводили в своих изделиях этрусские формы, как, например, в золотой фибуле с грануляцией, изготовленной ремес­ленником Манием для Нумерия. На этой фибуле видны наиболее древние из известных следов письменного латинского языка, что доказывает ее латинское происхождение.

Этрусский период, который положил конец череде латинских и сабинских царей, приходится приблизительно на VI в. до н. э. — это период расцвета крупных этрусских городов. В то время Ла- ций полностью покорился их культурному влиянию; памятники

искусства не оставляют сомнений по этому поводу. Не стоит за­бывать, что в политическом плане контроль над Лацием был не­обходим этрускам, экспансия которых распространялась на Кам­панию. По легенде будущий римский царь Тарквиний Древний (616—578 гг. до н. э.) был сыном коринфянина-беженца Демарата, который остался в этрусском городе Тарквинии с художниками и ремесленниками с Пелопоннеса.

^, Эвандр — в римской мифологии внук или сын аркадского царя Палланта

и Никостраты. Убив отца по наущению матери, бежал в Италию и на холме, на­званном им в честь своей дочери Паланты Палатином, построил новый город. Принимал у себя Геркулеса и Энея, стал союзником последнего в войне с мест­ным племенем рутулов.

2 Тархон — герой этрусской и римской мифологии, сын Тиррена (или Телефа), основатель Тарквинии, Мантуи, Пизы, устроитель этрусского двенадцатиградия, союзник Энея.

3 Нелей — в греческой мифологии сын Посейдона и Тиро, брат-близнец Пелия. Популярность этого мифа в Риме, вероятно, объяснялась его схожестью с сюжетом о Ромуле и Реме: Нелей и Пелий также были брошены на произвол судьбы, были найдены и выращены в пастушеской семье, а затем стали непри­миримыми врагами.

керамики, произведения этрусского искусства и ремесла, относя­щиеся к наиболее важным свидетельствам истории Рима архаиче­ского периода.

Аристодем Малакос в 524 г. до н. э. избавил Кумы от давле­ния этрусков, настроив против них латинский национализм; этот эпизод, возможно, соответствует, по крайней мере отчасти, прав­лению римского царя Сервия Туллия (578—534 гг. до н. э.), период которого традиция связывает с прерыванием этрусской гегемонии в Лации. Приход к власти нового этрусского царя — «тирана» Тар- квиния Гордого (или Великолепного; 534—509 гг. до н. э.) — озна­чал, таким образом, реваншистский поворот, завершившийся все же в конце века падением ненавистного этрусского господства. В течение этрусского периода латиняне и римляне сохраняли свой индоевропейский язык и традиционное наследие, ту строгость нравов крестьянства, которую они противопоставляли распущен­ности и роскоши этрусков.

Именно латинская аристократия освободила Рим от власти Тарквиниев. Это событие обозначало реванш древней непокор­ной индоевропейской структуры, так же как было у греков, по отошению к абсолютной власти. Этрусские города содействова­ли падению римской монархии. Если верить легенде, один лишь только Порсенна, царь Клузия, попытался вновь вернуть Тарк­виниев на трон (507 г. до н. э.). Вероятно, это было связано с при­чинами экономического характера: Клузий, расположенный не­далеко от Лация и занимавшийся морской торговлей, столкнул­ся с необходимостью контролировать устье Тибра.

Одним из первых международных политических актов Рим­ской республики стало заключение торгового соглашения с Кар­фагеном (509 г. до н. э.). В этом Рим следовал, по-видимому, по­литике некоторых этрусских городов, которые поддерживали с Карфагеном хорошие, плодотворные отношения. Однако таким образом к экономической политике пыталось приобщиться но­вое независимое государство, которое располагалось между эт­русскими государствами и Кампанией, где влияние и этрусков и греков ослабевало. Как бы там ни было, Рим договаривался с Карфагеном, гегемоном всего Западного Средиземноморья, как

самостоятельное государство, демонстрируя свою заинтересован­ность морской торговлей на достаточно обширном пространстве.

Почти в тот же период, когда было заключено торговое со­глашение с Карфагеном, договор, заключенный Римом в лице консула Спурия Кассия с латинянами (493 г. до н. э.), санкциони­ровал бесспорное верховенство римлян над их союзниками. Рим должен был стать «столицей» и укрепить свою власть в сердце Центральной Италии. В течение столетия поле его деятельности оставалось ограниченным окрестностями латинской территории, единой культурной средой, на фоне которой он выделялся своей структурой и организацией. Лаций в V в. до н. э. оставался под культурным влиянием этрусков. Но в 493 г. до н. э. римляне по­ручили греческим художникам Дамофилу и Горгасу украшение святилища Цере. Было ли это противодействием этрусскому куль­турному влиянию или же речь идет о заказе, сделанном по слу­чаю или благодаря известности художников? По крайней мере, это свидетельствует о том, что связи римлян распространялись за пределы их обычной центральноиталийской среды. В самом деле, относительно этого времени установлено, что этрусское и греческое влияние продолжает сталкиваться в Лации. В религи­озной сфере авторитет Сибилловых книг был тесно связан с эт­русской практикой предсказаний. Но в рамках латинского линг­вистического пространства, включающего территорию фалисков, политически связанных с Этрурией, фигуративное искусство обнаруживает явную эллинистическую тенденцию.

В Кампании отступление этрусков, ослабленных поражени­ем при Кумах (474 г. до н. э.), оказалось выгодным для самнитов и луканов, в руки которых один за другим попадают древние гре­ческие города-колонии: Кумы, Дицеархея, Посейдония, Элея и Капуя. Италики, спустившись с гор, вскоре достигли равнин и морского побережья. И начиная с этого момента становится все сложнее выделить этрусскую составляющую в этой смешанной цивилизации, образовавшейся в результате объединения гречес­ких колонистов и луканских и самнитских завоевателей. Самни­ты, которые имели индоевропейское происхождение, так же как умбры и сабины, навязали свои установления, нравы, свое так­тическое искусство и вооружение — об этом свидетельствуют

письменные памятники, погребальное убранство и настенная живопись; но устойчивые греческие традиции остались фунда­ментальными в религии, так же как в архитектуре, экономиче­ской жизни и торговле.

В Северной Италии, напомним, ситуация была совершен­но иной: заселение долины реки По галлами способствовало уси­лению многих кельтских племен, например сенонов и бойев, и придало итальянскому северу некоторое единство, по крайней мере лингвистическое. Цизальпинские территории были связа­ны с внутренними районами континента, так же как Великая Гре­ция на юге была связана с торговлей и влияниями Средиземно­морья. Из рассказа Тита Ливия мы знаем, что галлы представля­ли в глазах римлян страшную силу, но неизвестно, что произошло с народами Италии в период их господства. Только в начальный период империи можно увидеть, как северные города отстаивают

свои докельтские истоки, но римляне в эпоху, когда они завоева­ли долину реки По, отнюдь не выглядели как освободители. Таким образом, можно предположить, что эти меньшинства были ма­лозначительны или что римляне не признавали их италийский характер, подобно подчиненному югу. Венеты, которые остава­лись независимыми от этрусков и кельтов, вступили в союз с се- нонами, настолько тесный, что, согласно Полибию, две цивили­зации отличались лишь языком. Важность роли, играемой вене­тами, возможно, была преувеличена в I в. до н. э. легендой, которая объясняла набегом их племен уход сенонов из Рима. Как бы там ни было, их военное могущество и организованность раскрылись в поражении, нанесенном ими напавшему на них Клеониму Лаке­демонскому.

Галльское владычество, основанное на доисторической роли племени, развивается в ущерб этрускам, умбрам и грекам мор­ских факторий, как свидетельствует рассказ Дионисия Галикар­насского, связанный со Спиной. Однако Спина существовала еще в III в. до н. э„ в эпоху, когда римляне основали колонию Ари- мин. Фельсина, ключевой пункт северных этрусков, пала под уда­рами бойев в середине IV в. до н. э. Историки Античности отно­сят к началу того же века падение Вей, разрушенных римлянами, и Мельпа — укрепленного города или фактории этрусков в Лом­бардии, — разрушенного галлами. Это совпадение иллюстри­рует упадок прежнего этрусского господства перед лицом сил, осуществлявших экспансию. Но эти силы вовсе не были спло­ченными. Это хорошо стало видно, когда наконец кельты столк­нулись с римлянами. Кельтская цивилизация Цизальпинии была достаточно разнородна: сеноны, осевшие в Пицене, очень рано начали торговать с италиками, их некрополи крайне богаты эт­русскими и италийскими бронзовыми предметами, оружием, по­судой, италийской, этрусской и греческой расписной керамикой, не считая золотых украшений латенского типа. Но бойи долгое время сохраняли свой национальный облик; они отказались толь­ко от первоначальной строгости: в III в. до н. э. в их болонских некрополях появились италийские и этрусские заимствования. Среди предметов, найденных в захоронениях, не только военные трофеи, некоторые свидетельствовали о связи бойев с этрусками. В целом формы и типы италийских заимствований и привозной

продукции не унаследовали культуру Ла Тен II. Кажется, что эти кельты были практически изолированы от своих сородичей из других частей Европы: редкие образцы типичного галльского искусства — торквесы из Пицена и фалеры из Манербио, — воз­можно, были привезены.

Италия IV в. до н. э. находилась, таким образом, в противо­речивой ситуации: римляне, самниты, бруттии, кельты расширяли сферы своего влияния, а греки и этруски оборонялись. Однако никто не мог добиться более или менее устойчивой гегемонии в Италии. Борьба, в которой римляне столкнулись с Вейями, в 394 г. до н. э. завершилась поражением Вей, ставшим моментом чрезвы­чайной важности в развитии римской политики. Некоторые исто­рики считают эту дату началом римской экспансии. Ожесточен­ная борьба, которая разворачивается внутри Рима, показывает, что эволюция отношений между различными элементами, составляв­шими римское сообщество, соответствовала политике экспансии. Кризис, который переживался Римом, был болезнью роста. Захват города сенонами стал лишь случайным эпизодом в веренице со­бытий, где успех чередовался с трудностями и опасностями. По­сле взятия Вей Рим стал для других народов Италии врагом, ко­торого нужно сломить. В течение века римлянам, благодаря не­вероятным военным усилиям, удалось -наконец укрепить свое господство. Этруски не сумели создать необходимого единства, а италики, несомненно более сильные с военной точки зрения, не были уверены ни в их симпатиях, ни в роли, на которую они пре­тендовали. То же самое наблюдалось у галлов. После разгрома при Сентине (295 г. до н. э.) коалиции самнитов, этрусков, сенонов и умбров римляне добились господства в Центральной Италии: впредь для них был открыт путь либо на юг, либо в долину реки По. Таким образом, предпринятая этрусской дипломатией попыт­ка объединить все силы, заинтересованные в отражении римской экспансии и поражении Рима, провалилась. Только Сиракузы и Карфаген могли контролировать события в Италии — и были в этом заинтересованы, — но они вступили в войну с целью завое­вать Сицилию. После взятия Вей битва при Сентине стала второй из наиболее значимых дат в истории Италии и Рима.

История Рима не может быть на самом деле отделена от истории Италии, касается ли это гражданских столкновений

и войн или италийского единства, которое постепенно реализо­вывал Рим. На территории Италии римляне осуществили пер­вый опыт пространственной организации — той организации, которая стала источником их господства и базой для дальнейших предприятий в рамках мировой экспансии. Однако до эпохи Ок­тавия римляне не занимались итальянской политикой, в том смысле, что они не стремились вызвать у италиков осознание связей, которые их объединяли. Напротив, их политика всегда основывалась на противопоставлении одних другим — для того чтобы италики столкнулись с Римом один на один, для того что­бы сломить опасные объединения и устранить всякую возмож­ность образования новых союзов. Когда в этом отношении упо­минают об италийском единстве, имеют в виду только результа­ты, а не намерения или средства. Сами римляне считали залогом своих успехов главным образом военную силу. Только Полибий впервые дал иное объяснение их достижениям, связав их с осо­бой, созданной римлянами политической структурой. К этому до­бавляется способность к организации в самом широком смысле слова. Именно этим обусловлена медлительность, часто подчерк­нутая, процесса римской экспансии: здание римского господства возводилось терпеливо, камень за камнем, по крайне мере пока они не соединились последовательно друг с другом, и не было здесь ни блеска выдающихся операций, ни личности вне обще­ства. Часто упоминают, без какой бы то ни было риторики, этот народ крестьян-солдат, который владел и мечом и плугом и ко­торому война была необходима в той же степени, что и жатва.

У римлян обращение к оружию восходит к взаимным набе­гам и грабежам, которые характеризуют любое доисторическое общество. Было бы, однако, интересно проследить, как споради­ческая война за выживание переросла в планомерную экспансию. Римляне всегда беспокоились о том, чтобы представлять каждую из своих войн как оборонительную: они противопоставили духу мести юридическую концепцию возмещения ущерба. Хотя часто предлог создавался в целях оправдания перед общественным мне­нием, внутренним и иноземным, явной агрессии, это юридическое сознание стало одним из знаковых моментов римской цивилиза­ции. Битва за битвой, война за войной — экспансия могла интер­претироваться как наиболее подходящее средство для устранения

любой возможной угрозы вторжения. Занятая территория обра­зовывала полосу безопасности, которую римляне, естественно, стремились расширить. Колонии на долгое время стали аванпос­тами, сдерживавшими наступление врагов. Эта стратегия актив­ной обороны в конечном итоге позволила римлянам выйти за пределы латинской среды и осуществить завоевание Италии.

Со временем появились новые мотивы: необходимость ис­пользования новых земель, поиск ресурсов для обеспечения по­требностей возрастающего населения, — ресурсов, которых не могло предоставить нестабильное распределение добычи. Чтобы решить важные экономические и социальные проблемы, римля­не стремились захватить районы с минеральными богатствами, дорожные узлы и плодородные земли. Но поскольку невозмож­но было организовать новые территории, где вместо римлян и латинян были местные элементы, новую проблему породила ин­теграция последних, их использование в экономических интере­сах господствующей власти. Древние квириты, подпоясанные цетеги — cinctuti Cethegi', — скорее всего не питали мысли о ми­ровом господстве; лишь в результате более поздней интерпрета­ции римского «мира» римлянам давно минувшей эпохи припи­сали эти амбиции, которых у них еще не было. Вначале их экс­пансия имеет, напротив, как мы часто наблюдаем, методический и педантичный характер, который ведет происхождение от при­вычки крестьянина организовать свой труд и образ жизни в соот­ветствии со временем года.

Римский календарь, который установил различие между благоприятными днями и днями неудачными, в действительно­сти стал жизненным кодексом, хотя и обусловленным астроно­мическими и сезонными ориентирами. К этой концепции доба­вились к тому же предписания натуралистической религии, за­бота об обеспечении расположения богов и высших природных сил. Нужно подчеркнуть, что календарь играл значительную роль в римской историографии. Известно, что понтифики начинали с определения чередования удачных и неудачных дней в году,

' От лат.cinctutus — опоясанный одним лишь набедренником; cinctuti Cethegi — древние римляне, еще не знавшие туники, т. е. римляне, придержи­вавшиеся старых принципов, римляне Старого закала.

затем добавили к этому имена магистратов и, наконец, список публичных мероприятий и основных событий: именно с этих «дней» и анналов началось становление письменной истории. Эта история, которая не останавливается на проблемах, а просто пе­речисляет факты в их хронологической последовательности, от­ражает древний дух римлян, планы которых, политические и во­енные, также не выходили за пределы года. В этом чувствуется некоторый детерминизм, характерный для всех древних народов, но он отличается строгим соблюдением правил, которые пред­писывал календарь. Не нужно недооценивать роли, которую сыг­рала религиозная скрупулезность в формировании сознания рим­лян, хотя иногда они использовали ее не самым честным обра­зом, чтобы скрыть политические планы.

Религия римлян была по существу конкретной, полностью замыкаясь на контакте между человеком и божественными сила­ми. Антропоморфизация божеств была заимствована у этрусков и греков. Если говорить точнее, до антропоморфизации божество представлялось римлянам чем-то неведомым — без лица и чело­веческих параметров, — являло грозный характер и требовало, чтобы его почитали и никогда не забывали о его божественной силе. Эти туманные концепции впоследствии были упорядочены под влиянием этрусской традиции и Сибилловых книг, то есть гре­ческой архаической религии. Римская религия, став практически эклектичной, сохранила, однако, отпечаток своих древних основ. Конформистский характер этой религии, наблюдения за календа­рем были тесно связаны с правовым сознанием. И на самом деле неизвестно, какая из этих концепций стала основой для появле­ния других. Можно заметить, что это запутанное смешение в ре­лигии и поведении было присуще всей протоисторической среде. Однако римляне подобным образом добивались невероятного результата в праве, благодаря которому они выжили, и в организа­ции, которая позволила им завоевать древний мир. Эта разница, заметная при сравнении с другими италийскими народами, объяс­няется центральным расположением Рима, которое позволило ему извлечь пользу из опыта других народов, в частности этрусков и греков; римляне интерпретировали его в практическом духе, одинаково далеком от угнетающей предопределенности этрусков и абсолютного рационализма греков.

При этом Рим играл роль не просто катализатора сторон­них идей, он осуществлял синтез, благодаря которому развитие и обновление продолжалось несколько веков. Это открывает ис­токи римского превосходства, которое проявилось сначала в Ла- ции, затем в Центральной Италии и, наконец, во всей Италии.

Хотя ожесточенные войны долгое время сталкивали их с эт­русками, римляне всегда добровольно признавали свой долг пе­ред ними, иногда очевидно преувеличивая его, но это легко объяс­нить. Римская эрудиция развивалась в эпоху, когда сильное влия­ние оказывала эллинистическая культура, однако римляне плохо относились к грекам, которые искали в собственном прошлом и в своем интеллектуальном превосходстве компенсацию полити­ческого упадка. Значит, мы должны искать истоки римской циви­лизации в Италии. Поскольку римляне не могли, за неимением до­кументов, восстановить свое собственное прошлое, они не отка­зывались признавать за этрусками авторитет и престиж ведущей нации. Было создано нечто вроде мифа об Этрурии. Мы уже на­мекали на некоторые сферы, в которых римляне ощущали себя должниками этрусков. Они были обязаны этрускам за обычай ос­нования городов, разделения территорий, за искусство предсказа­ния воли богов. Последнее было полностью заимствовано у эт­русков, хотя примитивная латинская религия земледельческого, довольно отсталого характера, весьма отличная от религии этрус­ков, изначально плохо поддавалась этому влиянию. Римляне, впро­чем, использовали это знание в практических и политических це­лях и организовали свои города оригинальным способом: прямо­угольный план — наследие Средиземноморья, которому этруски придали религиозное значение, — у римлян принял военный ха­рактер; в колониях благодаря четырехугольному периметру мож­но было наблюдать извне за внутренним порядком. Более того, в центре новых городов форум образовывал ансамбль, отвечавший различным потребностям каждого сообщества. Действительно, форум был одновременно религиозным, политическим и эконо­мическим центром; он также использовался для зрелищ; капито­лий, возвышавшийся с одной из сторон, являл собой главное со­оружение, но выполнял не только религиозную функцию. Эту не­способность разграничить, разделить разные аспекты или цели жизни также считают особенностью римского гения.

Долгое время обсуждали — и еще долго будут обсуждать — связи между этрусским храмом и римским. Конечно, как пока­зывает традиция, сЬязанная с капитолийским храмом Юпитера, этот тип здания должен был существовать в Этрурии еще до того, как греческое влияние трансформировало его. Недавние исследо­вания, в особенности исследование Л. Банти, доказывают, что три целлы здания соответствуют адаптации этрусской техники к ре­лигиозным потребностям римлян; кроме того, высокий фундамент, подиум, просторные, массивные формы первоначального римского храма, который называют тосканским, также обнаруживаются в этрусском храме; то же самое наблюдается в декоре из обожжен­ной глины — simulacra pictilia, — образах, представлявших богов, которые в эпоху Катона Старшего^[9][10]дискредитировали интеллиген­цию, пропитанную эллинистической культурой. Нет сомнений, что изначально именно этруски научили римлян придавать человечес­кие формы божествам, но мы забываем, что римляне на первых порах связывали своих божеств с мифами, заимствованными из греческих легенд в эллинистическую эпоху. К заимствованиям из этрусского искусства относится, кроме того, введение тосканского ордера, упомянутого выше. Витрувий приписывал им также изоб­ретение атрия — центральной части римского дома, — крыша которого над имплювием имела отверстие.

Хотя слово зилат и переводят как претор *, этрусские ма­гистратуры, впрочем плохо известные, практически не соответ­ствуют римским. Как представляется, коллегиальность магист­ратов была институтом собственно римского происхождения. Она неизвестна другим цивилизациям Античности. В Италии, у самнитов, верховный магистрат, meddix tuticus,имел коллегу, meddtx minor,но если говорить о магистрате второго ранга, это

был скорее magister equitumприближенный к римскому дикта­тору. Нам ничего не известно об организации магистратур в эт­русских городах, которые не имели царя. Однако знаки должност­ных отличий, подобные фасциям ликторов, составляли элемент этрусского церемониала и были, возможно, наследием монархи­ческой традиции. То же самое относится к триумфу и toga picta — пурпурной тоге триумфатора, расшитой золотом: торжественные кортежи появляются в искусстве только в погребальном репер­туаре и лишь в более позднюю эпоху, но они отражают, несом­ненно, обычный, реальный факт. И наконец, обычай шествия, характерный для церемонии триумфа, благодаря которому появи­лась арка, соотносится с этрусским погребальным культом. Эти связи вызывают большой интерес еще и потому, что римляне ин­терпретировали эти концепции и формы согласно своему духу. Их колебания между этрусской традицией и Сибилловыми кни- 'гами, тем более что они не подвержены влияниям, показывают характерную черту римской религиозной мысли — стремление ничего не оставлять без внимания, даже вне привычных форм, что приводило к некоторому синкретизму, совершенно чуждо­му, казалось бы, концепциям этрусков.

Что касается права, позиция Рима, по-видимому, была пол­ностью независима. По правде сказать, нам почти ничего не из­вестно об этрусском праве. Законы XII таблиц (451—450 г. до н. э.), которые восхищали Цицерона как памятник юридической муд­рости и которые коррелировали с законами Солона²,хотя и появи­лись на полтора столетия позже, кажутся крайне примитивными. Известно, что магистраты кодифицировали их под давлением ^[11][12]

плебса, следуя в первую очередь греческим законам, в частности законодательству западных греческих колоний, консервативный характер которого привел к отставанию в политическом и соци­альном развитии по сравнению с Афинами.

Но законы XII таблиц не стремились ни зафиксировать кон­ституцию, ни установить политические отношения, это был лишь гражданский и уголовный кодекс. Они ограничивались изложе­нием правил и обычаев. Их суровость отражала жесткую стро­гость mos majorum^[13]этих крестьян-солдат, добродетелей, немно­го идеализированных позже, которые лежали в основе римской морали. При этом поражает, что народ, которому нравилось об­новлять правовые институты, даже новые, придавал некодифи- цированным принципам большее значение, чем писаным зако­нам. Так, в начале римской правовой деятельности весьма обшир­ный материал был преднамеренно изъят из законодательства. Эта гибкость, связанная, нужно сказать, со стойкими консерватив­ными тенденциями, была одной из сильных сторон римлян; дол­гое время она позволяла им избегать твердых позиций, возве­денных в ранг принципов, и адаптироваться к различным ситуа­циям как внутри, так и вне своего общества.

В недрах города, таким образом, право сложилось в процес­се расширения права, первоначально характерного для среды пат­рициев. Типично, что обновление происходило на протяжении все­го дальнейшего процесса эволюции Рима. Этим объясняется зна­чение, придаваемое римлянами индивидууму, и особый оттенок, который приобрело у них понятие свободы. В этом патриархаль­ном обществе грозная власть была сосредоточена в руках dominus и pater familias^[14]. Магистраты частично наследовали эту силу и власть некоторых из них — власть почти абсолютную. Триумф чуть ли не обожествлял победителей, возродился культ предков, и воз­водились почетные статуи магистратов, погибших на службе госу­дарству. •

Что касается почетных памятников, состоявших из ста­туи и надписи, которые были связаны не с погребением, а явно

с гражданскими мотивами, они восходят к более раннему пе­риоду. Права индивида резюмировались в понятии Iibertasⁱ, которое абсолютно оригинально и не должно смешиваться ни с греческой eleutheria,ни с современным понятием демократии. Оно соединяло права и привилегии, которые в реальности при­надлежали только ограниченной категории, по крайней мере в эпоху архаики; это был удел аристократии, прерогатива ко­торой ревностно оберегалась. Ничего подобного мы не обна­руживаем у италиков, во всяком случае при нынешнем состоя­нии знаний. Зато можно сравнить свободу, которой обладали римские женщины, со свободой, знакомой этрускам, той са­мой, которая удивляла греков и о которой они старались не говорить.

Как видно, в культурном плане Рим не претендовал на роль ведущей нации. Однако он осознавал свое превосходство в пра­вовом и организационном отношении. Фактически он преуспел там, где другие потерпели неудачу. В основе Рима было не что иное, как город-государство — полис. Но по мере того как его могущество разрасталось, возникла проблема постоянного под­держания сплоченности завоеванных земель. После заключения на равных началах договора с латинскими городами Рим застав­ляет их признать себя главой конфедерации, к которой он при­соединил смежные территории. Когда он расширил свои завое­вания, аннексия перестала быть возможной. Именно тогда Рим прибегнул к колонизации и договорам. В конечном счете все было регламентировано соглашениями. Напомним, что греческие ко­лонии, однажды организованные, становятся независимыми от метрополии. Этрусская колонизация в Кампании и Цизальпи- нии — колонизация территориальная, а не морская — носила, возможно, тот же характер. Римляне заимствовали у этрусков систему территориальной колонизации, но все их колонии по­лучили один статут — lex data 1,который определял их связи с Римом, то есть права, которые получали или сохраняли колонии. Это и единые права для граждан-солдат собственно римских ко­лоний, каждая из которых была настоящим маленьким Римом,

Свобода (лат.).

Дарованный закон (лат.).

расположенным на покоренной территории^[15], и более ограничен­ные права для жителей латинских колоний^[16]. Эти колонии были одним из средств, используемых Римом для сохранения своего положения на завоеванных землях и укрепления экономическо­го влияния. Но, организуя в инородной среде очаги римской жиз­ни, Рим равным образом укреплял свою власть, договариваясь с завоеванными регионами. Безусловно, в этом случае устанав­ливались различные типы соглашений или союзов — foedera,но в любом случае они предполагали взаимные обязательства, обес­печивавшие двустороннюю связь. Союзники — foederati, socii — в основном сохраняли свою политическую индивидуальность и институты, а значит, свою свободу на собственных территориях, но зато они больше не были независимыми в своей внешней политике. Рим всем гарантировал безопасность, но взамен тре­бовал контрибуции в виде людей, денег, продовольствия. Рим­ских завоевателей часто упрекали в лишении народов их свобо­ды: все завоеватели действовали одинаково, но мало кто навязы­вал завоеванным территориям порядок, из которого потом сам извлекал выгоду. Разумеется, римское налогообложение было жест­ким, репрессии по отношению к «мятежникам» безжалостными, но эта суровая система, которая требовала жертв, особенно в пер­вое время, позволила городам и народам Италии мирно развивать­ся под римским покровительством. Она способствовала также эко­номическому и культурному сотрудничеству: циркуляция продук­ции и идей внутри полуострова стала более широкой, если не более быстрой. Древние исторические источники рассматривали эту си­стему прежде всего с военной точки зрения. Современные ученые вернулись к изучению экономических отношений, этого мощ­ного средства объединения. В действительности римляне моно­полизировали экономическую жизнь ИтаЛии; хотя изначально они были не особенно компетентны в управлении экономикой

государства, они вынуждены были стать арбитрами итальянской экономики, особенно после того, как римская монета, распрост­ранившись по всей Италии, уничтожила или вытеснила все дру­гие автономные монетные системы. Сельское хозяйство контро­лировалось и стимулировалось колониями; кроме того, расши­рялось ager publicus — земли, принадлежавшие завоеванной территории, которые переходили в собственность римского на­рода. Торговля и индустрия, в которых патриции в принципе отказывались участвовать, фактически контролировались ими и сословием всадников, и развитие этих сфер стало одной из важ­ных проблем политической жизни Рима. Увеличение общих ин­тересов сопровождалось укреплением правовых отношений и военного союза; в результате образовалось практически единое италийское государство. В силу названных обстоятельств вся Италия вошла в это единство, которое получило название «рес­публика римского народа» — res publica populi Romani..

Особенность этого процесса заключалась в уважении римлян к местным традиционным устоям. Романизация не была обязатель­ной. колонии, очаги романизации, жили своей собственной жизнью; с другой стороны, союзники и подданные сохраняли свой язык, свои нравы и религию. Отметим еще раз, что римляне не стали спешить. Со временем последствия проявились сами собой: положение рим­ского гражданина стало рассматриваться как необходимая цель, сво­его рода награда, компенсация, которую можно получить за лояль­ность и дисциплину. Это была идеальная система, которая должна была привести к романизации; постепенно локальные особенно­сти тускнели, различия стирались. Распространялся латинский язык; из официального языка он превратился в национальный. Цивили­зация стала единообразной, но не только италики подражали Риму; в равной степени происходило обратное движение. Этот обмен уп­рощался тем, что культурный уровень у завоевателей и завоеван­ных был примерно одинаковым. Впрочем, Рим, имеющий древние италийские корни, никогда не упускал случая обогатиться опытом других народов, и это касалось не только формы шлема или меча. Такое экстраординарное начало, которое, возможно, оставило наи­более оригинальный след в этой цивилизации, позволило ей в результате тщательного и внимательного отбора ценностей осу­ществить синтез всех италийских традиций. Подобным образом

сформировались основы духовного единства Италии, а Рим под­твердил свою роль столицы по отношению к другим городам полу­острова. Так постепенно складывался крепкий союз, который вол­новал его врагов и которым объясняется финальная неудача Пирра и Ганнибала после всех их громких побед. Оба были великолепны­ми военачальниками, обладали значительно более высокими стра­тегическими и тактическими способностями, чем противостоящие им римские полководцы, но они недооценили силу римской орга­низации, испытанной временем.

Живым символом этого победного сопротивления полити­ческой организации военному гению стал во время Второй Пу­нической войны (219—201 гг. до н. э.) диктатор Фабий Максим, получивший прозвище Кунктатор — Медлитель. Во II в. до н. э. твердость римской республики засвидетельствована греческим историком Полибием, наиболее внимательным и критичным на­блюдателем той эпохи. Он объяснил успехи Рима его государ­ственным устройством, в котором видел пример тех смешанных политических систем, которые Аристотель считал совершенны­ми, потому что они были основаны на лучших принципах про­стых систем — монархии, олигархии и демократии. В своем вос­хищении Полибий идет еще дальше: наблюдая за этим неболь­шим крестьянским народом, практически достигшим господства над всем средиземноморским миром, он выдвинул знаменитую теорию о провиденциальном значении Рима, которую очень бы­стро приняли эллинизированные римляне.

Однако не стоит переоценивать влияние этой мистической концепции на римскую политическую идеологию и на самих кви­ритов, слишком реалистичных, для того чтобы с полной серьез­ностью предаваться фантазиям подобного рода. Практически не склонные к умозрительным построениям и формулированию историософских систем, римляне пытались мыслить — в фило­софском смысле слова — только под воздействием эллинизма. Римская экспансия на юг Италии и завоевание Великой Греции отмечают в истории римлян новую точку отсчета.

К концу III в. до н. э. за счет государства были построены новые дороги — viae publicae^l, — две основные имели южное

Дороги народа (лат.).

и северное направление'. Та, что стала первым открытым путем на юг, носила имя Аппия Клавдия Цека2, цензора 312 г., который воспротивился принятию мира, предполагавшего передачу Кам­пании Пирру. Другая была названа в честь Гнея Фламиния, который командовал первой римской экспедицией на северный берег реки По после разгрома галлов при Теламоне в Этрурии (225 г. до н. э.). Эти дороги, которые стали стратегическими путями, показыва­ют два направления, в которых развивалась, беря начало в Цент­ральной Италии, новая экспансия Рима. Война против Тарента завершилась в 272 г. до н. э., а в 222 г. и Северная Италия оказа­лась частично оккупированной. Накануне нападения Ганнибала Рим стал господином всей Италии до самых Альп.

Эти два предприятия имели различные последствия. Послед­ствия экспансии на юге сказались незамедлительно. Тарент и дру­гие города Великой Греции, ограниченные условиями союза, про­будили склонность римлян к морской торговле и морскому гос­подству, которая проявилась еще во время первого договора с Карфагеном. Завоевание Южной Италии, а затем Сицилии (264— 212 гг. до н. э.) з превратило Рим в морскую державу. С Апеннин­ского полуострова он мог контролировать одновременно Запад и Восток. Рим вынужден был направить свои войска и силы своих италийских союзников на поля сражений, простиравшиеся от Ис­пании до Передней Азии и от Галлии до Африки. В связи с этим развивалась сеть дипломатических отношений, охватившая почти весь древний мир. С другой стороны, контролирование городов и народов, которые ассимилировали добрую часть греческого ис­кусства и культурной мысли, оживило древние греко-латинские культурные отношения. Упадок побежденной Этрурии лишил этот древний очаг цивилизации всякой способности влиять на Рим.

^,Первая шла из Рима через Капую в Кампанию и далее, в Тарент и Брунди- зий; вторая вела к Аквилее и Аримину.

²Аппий Клавдий Цек (Слепой) — выдающийся римский государственный деятель, строитель не только первой римской дороги, но и первого водопровода, по мнению древних — основатель римского правоведения и латинской грамма­тики. В старости ослеп, за что и получил свое прозвище.

5 Сицилия была признана римской сферой влияния еще по мирному дого­вору с Карфагеном в 241 г. до н. э. Приводимая автором дата (212 г. до н. э.) связана не с покорением собственно всей Сицилии, а со взятием римлянами Сиракуз, поддержавших Карфаген во Второй Пунической войне.

Теперь, наоборот, Рим навязывает Этрурии некоторые особенно­сти, например в сфере погребального искусства: прежде всего это проявляется в портретах, мемориальных изображениях и надпи­сях на гробницах и саркофагах. Этрусская аристократия романи­зировалась, вопреки враждебной настроенности некоторых групп этрусского населения, оскорбленных этой зависимостью. Во вся­ком случае, принятие греческой культуры стало для Рима полити­ческой необходимостью: это был способ выйти за пределы ита­лийской среды, включиться в международную жизнь, расширить отношения с миром, где в культурном плане господствовал элли­низм. В ходе экспансии Рим воспринял школу греков. Ее предста­вителем был родившийся в Таренте Ливий Андроник, который создал первые образцы римской литературы. Выходец из Кампа­нии Гней Невий сложил первую национальную поэму, тогда как Квинт Энний, полугрек из Рудии, используя гомеровский гекза­метр, воспел историю Рима в своих эпических «Анналах». Коме­дия и трагедия — palliata и cothurnata,заимствованные из Гре­ции, — распространили литературную культуру Греции II в. до н. э. в народной среде. Однако в просвещенной среде столицы вспых­нула борьба между защитниками национальной традиции и сто­ронниками эллинизации. Имена Катона Старшего и Сципионов фигурируют во всех воспоминаниях современников. За этой куль­турной и литературной дискуссией в действительности скрывал­ся глубокий политический и социальный кризис, который задевал mos majorum — сами основы традиционных отношений между гражданами и государством. И вновь речь шла о болезни роста.

В ходе Второй Пунической войны союзные отношения, ко­торые связывали Ганнибала и Филиппа V Македонского (221— 179 гг. до н. э.), втянули Рим в войны на Востоке, так же как чуть раньше открытие в Испании «второго фронта» против карфаге­нян подтолкнуло его к завоеванию Западного Средиземноморья. Эта двойная экспансия придала новое значение, новый масштаб завоевательной политике Рима. Здесь кстати пришелся человек, который в одной-единственной перспективе объял все безгранич­ное пространство новых проблем, — Сципиор Старший, первый «универсальный человек» римской истории. Победив Карфа­ген после установления римского господства в Испании, он стал инициатором новой политики в отношении Востока. Опорные

пункты империи оказались распространены повсеместно. Сци­пион стал также, в отличие от Катона и традиционалистов, убеж­денным сторонником культурной интеграции Рима с эллиниз­мом. Но эти перемены — novae res — во всех отношениях пугали римский господствующий класс, который испытывал отвраще­ние к радикальным мерам. Его политика, чередующая осмотри­тельность и уступки, крестьянская недоверчивость натолкнулись теперь на мощный прогрессистский импульс. Дерзость Сципио­на противостояла выжидательности Фабия. Однако противоре­чие между этими двумя позициями не было непримиримым. Превосходство эллинистического мира заключалось прежде все­го в активности духа, а превосходство римского — в способно­сти к организации. Нужно было синтезировать эти начала в ми­ровом масштабе. Ддя создания новых необходимых отношений римляне воспользовались длительным опытом, приобретенным Италией. Опыт Великой Греции в целом соответствовал лишь «домашней» форме эллинизации, но в результате войн на Восто­ке она приобрела более широкий и ясный характер, став мощ­ным катализатором грандиозного синтеза, который приведет к созданию империи. Рим стал пропагандистом эллинизма на За­паде, одновременно осуществляя культурную интеграцию на сво­ем собственном пространстве. В Италии это особенно ощуща­лось в искусстве; изменения проявились в Этрурии, Кампании, Лации и в самом Риме, где было создано наиболее значительное собрание произведений классического и эллинистического искус­ства. Кроме того, влияние Греции, адаптируясь, впрочем, к свое­образию и потребностям каждой культурной среды, находило здесь свой способ выражения.

Именно во II в. до н. э. прорисовывается также историчес­кая роль Рима в отношении Европы. Конечно, характер и масш­таб римской экспансии в этом направлении показывают, что при­оритетным в плане завоевания и установления гегемонии пока еще остается восточное направление. Но захват Северной Ита­лии, окончательно закрепленный итогами Второй Пунической войны, поставил Рим на исходные позиции для подчинения кон­тинентальных территорий, так же как завоевание Сицилии в свое время дало импульс для покорения Средиземноморья. Захват Испании после долгих и кровавых военных кампаний повлек за

собой завоевание юга Галлии, необходимое для создания непре­рывной полосы владений от Пиренеев до Альп. На востоке, на­против, наступление в Иллирии ограничилось запугивающими экспедициями и разгромом пиратских гнезд^[17][18]. От Галлии до Но­рика и Паннонии при помощи дипломатии пытались сохранить равновесие, необходимое для безопасности Италии и ее запад­ных провинций. Европейская роль севера Италии, по-видимому, оставалась еще недостаточно ясной, даже для главных действую­щих лиц римской политики. Мы к этому вернемся. Этот регион покорялся мирно, в течение полутора веков, осуществляя пол­ную интеграцию, благодаря которой в I в. до н. э. снискал граж­данское право и похвалу Цицерона. Это позволит ему впослед­ствии очень быстро стать связующим звеном континентальной экспансии, которая развивается с конца I в. до н. э.

Последние акты италийской унификации сопровождались новым, крайне опасным кризисом, который достиг кульминации в Союзнической войне 90—89 гг. I века до н. э. На самом деле уже во II в. до н. э. термин «римский гражданин» по большей части потерял свою изначальную ценность. Римская олигархия продолжала искусственно дистанцировать «римлян» от «итали­ков». Союзническая война, которая стала следствием войн на Востоке, оказалась связана с борьбой за права италиков, колони­стов и союзников, на плечи которых всей тяжестью ложились непрерывные войны Рима. Проблема пролетариата, которая вол­новала греков, была тесно связана с юридическими и экономи­ческими требованиями народов Италии. Завершение Союзниче­ской войны военной победой римлян и вместе с тем признани­ем за италиками их прав доказывает, что Италия не могла существовать без Рима, а Рим — без Италии. Чтобы создать свою республику в Корфинии 2, восставшие взяли за образец римскую конституцию, — это показывает, что они в первую очередь пы­тались подражать римской организации, а не противостояли ей. Название «Италия» тогда впервые приняло политическое значение,

однако оно обозначало покалишь некоторые регионы централь­ной части полуострова. Союзническая война отметила послед­ний кризис организации Италии; после 89 г. до н. э. вспыхива­ют новые войны, но речь шла об отражении во всей Италии соперничества между политическими партиями Рима. Органи­зация, созданная в Северной Италии Помпеем Страбоном ^[19][20], раз­витая Цезарем, а затем Октавианом, лишила ее статуса провин­ции и завершила объединение Италии пожалованием права римского гражданства. Концепция гегемонии одного города канула в лету одновременно с поражением римской аристокра­тии. Начавшись с военных действий, это объединение завер­шилось социальной политикой. В эпоху Августа Страбон мог сказать, что весь мир стал римским, однако некоторые имену­ются этрусками, умбрами, лигурами, инсубрами. Это замечание, отражающее ситуацию в Цизальпинии, можно отнести ко все­му Апеннинскому полуострову. За некоторыми исключениями провинции во времена Августа брали названия, принадлежав­шие наиболее значительным народам до римского завоевания. Не опасаясь сепаратизма, политика и даже пропаганда импе­рии могли отныне взывать к традициям доримского прошлого. Тогда как Тит Ливий в начале своей «Истории» воскрешал в памяти кровожадность римлян и верность венетов, «Энеида» Вергилия воспевает роль италиков в завоевании Лация Энеем и подводит итог обширному наследию италийских, греческих и римских легенд. Накануне сражения при Акции²Италия под­твердила свое идейное единство клятвой верности Октавиану, которую принес каждый из ее городов. Сам образ действий объединенной Италии показывает, что нужно понимать в эту эпоху под Италией — не одну нацию в современном смысле слова, но плотную сеть городов, пользовавшихся единым пра­вом; это было «расширение» столицы, благодаря которому Ита­лия формировала географическую и политическую базу, необ­ходимую для управления империей.

Повторим еще раз: история Рима — это история длитель­ной интеграции. Это одна из составляющих римской оригиналь­ности. С давних пор римляне в собственном смысле слова, то есть те, кто был рожден в Риме, были лишь меньшинством. В I в. до н. э. кризис старой аристократии привел к смене гос­подствующего класса; новые родовые имена утвердились наря­ду с прежними. Первый век до н. э. стал эпохой «новых людей», которые не имели славы именитых предков. Сначала италики были обеспечены вспомогательными войсками, затем они под­нялись до литературных и художественных достижений; на­конец, при Флавиях они получили верховную власть. Марий, Помпей, Страбон и его сын Помпей Великий, Цицерон были италиками, так же как Азиний Поллион ¹и Меценат, не говоря уже об офицерских кадрах в армии и должностных лицах в провинциях. Римские политические деятели, за исключением Юлия Цезаря, семья которого только недавно получила доступ в курульные магистратуры², были по большей части италика­ми; потомки прежних противников и бывших подданных до­бились теперь самых высоких политических, военных и адми­нистративных должностей. Затем италики юга, ставшие жителя­ми Северной Италии, Цизальпинии, заняли первые роли: они дали Риму его великих поэтов и, возможно, его самого страстно­го историка.

Эта ситуация объяснялась эволюцией, историю которой можно проследить, отталкиваясь от некоторых фактов: опира­ясь, в соответствии со своей традиционной тактикой, на мест­ную элиту для управления союзниками, римская аристократия в то же время способствовала усилению их позиции. Столица, кроме того, привлекала много людей, тем более что невозможно было осуществлять политические права вне Рима, и все это спо­собствовало расширению функций и деятельности италийской

' Гай Азиний Поллион (76 г. до н. э. — 5 г. н. э.) — народный трибун (47 г. до н. э.), консул (40 г. до н. э.), сторонник Цезаря в гражданской войне, намест­ник Дальней Испании (44—43 г. до н э.), сторонник Цезаря, присоединившийся к Антонию, затем сторонник Октавиана. Поэт и оратор.

2 Курульными назывались магистратуры, которые давали право на куруль­

ное (почетное) кресло и считались более престижными. К ним относились кон­сул, диктатор, претор, цензор, курульный эдил.

клиентелы аристократов. Затем Сулла¹, Помпей2 и Цезарь ввели новую связь между военачальником и его солдатами, а эта связь также изменила отношения между колониями и столицей, но­вые колониальные потери были вызваны необходимостью вос­полнить уход ветеранов и вступлением колоний и муниципий 3 в политические партии Рима, который впоследствии вовлек их в гражданские войны. К прежним отношениям клиентелы и пат­роната добавился, следовательно, новый колонизационный при­ток, чисто политический: глава каждой партии пытался таким способом создать условия, благоприятные для своей деятельно­сти. Впрочем, хотя она и потребовала невероятных жертв и спро­воцировала начало политических и экономических трудностей, передача земель этим новым переселенцам, прежним солдатам, ускорила этническое смешение в Италии, а предшествующие исторические единства утратили свое значение. Тип римско­го гражданина — togatus,который воспроизводят много­численные образцы погребальной скульптуры, от Юга до Альп, передает состояние духа, которое прояви­лось во всем и везде: сознание того, что зва­

ние римского гражданина превыше всего.

' Луций Корнелий Сулла (138—78 гг. до н. э.) — консул (88 гг. до н. э.), пол­

ководец, победитель Митридата, руководитель консервативно-аристократиче­ской партии в гражданской войне 33—82 гг. до н. э., диктатор (82—79 гг. до н. э.).

2 Гней Помпей Магн (Великий; 106—48 гг. до н. э.) — римский полководец и политический деятель, консул (70, 55, 52 гг. до н. э.), участник Первого триум­вирата (совместно с Цезарем и Крассом), вождь оптиматов и противник Цезаря в гражданской войне 50—48 гг. до н. э.

3 Муниципия — город, получивший право римского гражданства и само­управления.