Глава 13 РИМ И ЗАПАД

Даже самое краткое, ограниченное Европой, изложение ис­тории римского завоевания и романизации провинций потребо­вало бы написания целой книги. В начале предыдущей главы я упоминал работу Пьера Грималя, посвященную римской циви­лизации.

Вряд ли следует особенно подробно останавливаться на событийной истории римского завоевания Европы. Начавшись во время Второй Пунической войны открытием в Испании «вто­рого фронта», в ответ на смелую экспедицию Ганнибала, это за­воевание, которое достигнет своего апогея в победе Траяна над даками 1 (106 г. н. э.), продолжалось три века. Это показывает, что римляне в момент, когда начиналась экспансия, не имели про­граммы покорения собственно Европы. Эта экспансия долгое время была скорее морской, чем континентальной. Первая Пу­ническая война (264—241 гг. до н. э.) имела следствием ослабле­ние морского могущества Карфагена, фактическое поглощение Римом Сиракуз и полное восстановление по всему Средизем­номорью свободы сообщения, которая на протяжении многих ве­ков была ограничена. После завоевания Тарента римляне, ставшие

1 Имеется в виду политическое объединение гето-дакийских племен, создан­

ное в I в. н. э. под властью царя Децебала, с центром на территории современной

властителями Южной Италии, осознали свою новую роль в ка­честве морской державы. Затем, после Первой Пунической вой­ны, оккупация Сицилии и Сардинии сделала их наследниками Карфагена и Великой Греции. С тех пор римская политика ори­ентировалась на установление господства на всем Западном Сре­диземноморье, откуда римляне сначала вторглись в Иллирию (225 г. до н. э.), а позже, когда возобновилась вражда с Карфаге­ном, — в Испанию. Таким образом, после Первой Пунической войны появилась талассократическая программа Рима, в то вре­мя как в отношении покорения внутренних районов европей­ского континента сколько-нибудь определенных планов не суще­ствовало.

Что касается Испании, договор, заключенный в 228 г. до н. э. с целью остановить экспансию Карфагена, касался лишь при­брежной зоны, где располагались греческие колонии, которым покровительствовал Рим. Относительно Италии ограничимся тем, что рассмотрим нападение галлов. Когда в 225 г. до н. э. гал­лы Цизальпинии, столкнувшись с римской угрозой, призвали из- за Альп гезатов, кельты из Бельгии по-своему проводили евро­пейскую политику. Римское контрнаступление, которое за два года достигло долины реки По, изначально преследовало един­ственную цель — создать новую линию обороны вдоль реки для защиты Италии от кельтов.

После неудачи Ганнибала и взятия Карфагена Сципионом римские амбиции устремились на Восток: инициатором этой политики был сам Сципион. Он побуждал Республику к даль­нейшему наступлению в Азии. Но Сципион был также завоева­телем Испании: после его блестящих побед была основана Ита­лика, первая римская колония за пределами Италии^[21]. С тех пор господство Рима основательно закрепилось в Восточной Испа­нии. Однако долгое время оккупация ограничивалась прибреж­ными районами. Внутренние территории были завоеваны лишь позднее, ценой ожесточенных войн и огромных жертв. Во вся­ком случае, эти войны в Испании, на западной окраине Среди­земноморья, связанные с войнами на Востоке, не выбивались из

программы создания морской державы, сформулированной Сци­пионом. Однако, поскольку его могущество имело не связанное с морем происхождение, Рим мог понимать под этой талассо- кратией только владение широкими полосами земли вдоль по­бережья. Такая политика привела к лигурийским войнам, начав­шимся под предлогом защиты Марселя (Массалии), старого и верного союзника, и закончившимся покорением Южной Гал­лии. Эта программа завершилась завоеванием Македонии, втор­жением в Грецию, Египет и Северную Африку.

Впоследствии ситуация оставалась неизменной в течение восьмидесяти лет. За пределами Италии и приморских провин­ций римская политика распространялась дипломатическим пу­тем, но не военным: в Галлии альянс с эдуями, «братьями рим­ского народа», обеспечил Нарбоннской Галлии, и территориям, расположенным за ней, длительное спокойствие.

Именно Цезарь возродил идею европейской политики, ос­нованной на понятии европейского целого. Завоевание Трех Гал­лий было в его глазах лишь первым этапом. На основе политики Цезаря, а также исторически ценных «Записок» можно утверж­дать: Цезарь первый понял, что судьба Рима решается не только в Средиземноморье и что фундаментальная проблема связана с покорением других европейских регионов. И в этом проявил­ся его гений. Однако перенесение границы на Рейн вызвало не­вероятные сложности, а после убийства диктатора — граждан­скую войну, отсрочив дальнейшее наступление римлян вглубь Европы. Август попытался возобновить его по дерзкому плану.

Однако этот великий замысел тотального завоевания по­терпел неудачу: поражение легионов Вара в Тевтобургском лесу (9 г. н. э.) остановило порыв завоевателей, хотя римляне знали и более серьезные провалы Долгие походы Тиберия и Германи- ка в Германию не принесли положительных или долговременных результатов, если не считать аннексию Норика и завоевание Паннонии. Новая граница соединила Рейн и Дунай, а строитель­ство лимеса разграничило две Европы, разделив традиционный путь обмена между Востоком и Западом континента и устано­вив, если можно так сказать, барьер между историей и прото­историей.

Завоевание Дакии Траяном соответствует последней стадии этого процесса; оно укрепило на Балканах непрерывность импе­рии до самого Черного моря. Дакия стала последней провинци­ей, основанной в Европе (107 г. до н. э.); полтора века спустя она была покинута первой.

1 Так, не менее тяжелым для Рима было поражение легионов Марка Лици- ния Красса при Каррах в парфянской экспедиции 53 г. до н. э.

* * *

Романизация европейских территорий начинается не толь­ко в связи с официальным образованием провинций. Задолго до приобретения статуса провинции, например Испанией (197 г. до н. э.), Галлией (51 г. до н. э.) или Бретанью (43 г. н. э.), эти территории благодаря торговым связям подверглись влиянию Италии, которое по крайней мере прослеживается в их матери­альной культуре. Так было на всей периферии римского мира. Жители Италии пользовались в провинциях почти абсолютной монополией на эксплуатацию местных ресурсов и экспорт италь­янской продукции. При этом прибыль предназначалась приви­легированному меньшинству, вышедшему из господствующих классов Рима и зависящему от них, а эксплуатация ресурсов, свя­занная иногда со злоупотреблениями и неконтролируемыми дей­ствиями магистратов и откупщиков, часто провоцировала вол­нение и мятежи населения провинций.

стремились, по-видимому, извлечь выгоду из раздоров и соперни­чества, которые препятствовали объединению подданных, но их политика не всегда и не везде сводилась к натравливанию одних на других. В эпоху Цезаря Нарбоннская Галлия и Бетика достигли примерно одинакового уровня цивилизации с Цизальпинией и некоторыми другими частями итальянского полуострова.

Административное нивелирование, как правило, датирует­ся эпохой империи. Старые провинции и провинции, созданные заново, приобрели в то время единообразный облик, на котором иногда акцентируют внимание, чтобы подчеркнуть римское един­ство. На самом деле, если и был позитивный аспект в римской организации, он заключался, возможно, в том, что допускалось сохранение локального прошлого и навязывались только внеш­ние рамки, без которых не встал бы вопрос об истинном граж­данском сообществе.

действия этой политики был тем более широким, что урбанизм не ограничился основанием колоний, но равным образом спо­собствовал образованию центров городского типа у племен, жив­ших в сельской местности.

Однако романизация распространялась не только посред­ством элиты и городов: военная служба сближала римских граж­дан с италийскими и провинциальными социумами. В каждой ар­мии достигалось, как свидетельствуют факты, единство духа и тела, которому военная дисциплина придала моральное и политиче­ское значение, и легионы стали политической силой, зависящей от командиров и поддерживающей их в борьбе за власть. Армию сопровождали гетерогенные элементы, образовывавшие canabae — поселения, которые появлялись около лагерей легионеров и в ко­торых жили ремесленники, разносчики, трактирщики, а также множество предпринимателей, откупщиков, должностных служа­щих различных ступеней, — это было смешение иммигрантов и коренных жителей, свободнорожденных и вольноотпущенников, характерное для мира, где экономические и бюрократические ка­тегории постепенно оказались выше юридических и этнических различий. Таким образом, романизация, которую нужно рассмат­ривать как всеобъемлющий феномен, проявляется здесь на уров­не среды, в которой не говорили на изящном латинском языке, созданном элитой, но общались на простой, грубой латыни — sermo rusticus et militaris¹солдат, крестьян, работников, той разно­видности общего языка, расцвеченной специфическими выраже­ниями, неологизмами, которой суждено будет сформировать ос­новы романских языков. Это лингвистическое влияние имеет, на мой взгляд, определяющее значение для понимания истинного смысла исторического феномена романизации, которая не огра­ничивалась теми яркими, удивительными проявлениями, из кото­рых рождались риторические построения.

Таким образом, романизация развивалась двумя параллель­ными путями: первый, более быстрый, оставил грандиозные сви­детельства; второй, более медленный, не так легко проследить по памятникам и историческим документам. Один привел к едино­образию культуры, которая осталась относительно формальной

На деревенском и военном слоге (лат.)

и затрагивала только достаточно узкие круги на большей части империи, другой — к более глубокому и широкому процессу, отражающему восприятие нюансов и вариаций. Большое иску­шение сказать в заключение, что последствия одного феномена ощущались прежде всего в рамках античного мира, тогда как по­следствия другого с большим богатством проявятся в будущем. Прежде чем сразу же анализировать различные аспекты данного вопроса, хотелось бы осветить некоторые проблемы и покончить с предубеждениями, которые сегодня могут исказить нашу точку зрения. Среди них два предубеждения столь же противополож­ны, сколь глубоко укоренены: с одной стороны, утверждается, что единственно черты доримских этносов обусловили культур­ное своеобразие каждой территории, с другой — вся цивилиза­ция романизированного мира связывается исключительно с рим­ским влиянием. Тем не менее оба тезиса крайне ценные, если не доводить их до крайности, поскольку романизация — результат сложного цивилизационного процесса.

Речь идет о длительном сотрудничестве, — к этому, если можно так сказать, пришли со временем, подводя итог некоторым неоспоримым фактам: размеры римского государства предопре­делили радикальное изменение его структуры, и это изменение привело к падению республиканского строя и созданию империи. Однако Рим всем позволил воспользоваться своим опытом. Город­ское общество, представления о жизни в универсальном сообще­стве, основанной на общих юридических принципах, городская, экономическая, административная организация, язык, письмен­ность, искусство — все это Рим предложил своим подданным. Бо­лее того, римская цивилизация передала Западу наследие эллиниз­ма. Каждая локальная среда приносила свою пользу, ставя свои спо­собности и свой опыт на службу общей цивилизации. Вклад Рима бесспорен, но то же самое касается этих локальных сообществ. Тем не менее нужно воздерживаться — в этом суть вопроса — от рас­смотрения локальной среды со строго этнической точки зрения; наше исследование должно стремиться к выделению различных обстоятельств, связанных с обществом, проявления которого, на­сколько можно судить, выражаются напрямую. На самом деле не­правильно говорить о романизации в общем смысле; романизация, напротив, напоминает беседу, одновременно ориентированную на

несколько тем и фактов, это была своего рода непрерывная транс­формация, элементы которой менялись в ходе истории. Пробле­мы века Августа — другие, нежели в период правления Траяна или в эпоху тетрархии^[22][23]. Не будем забывать, что поборниками рим­ской цивилизации весьма не часто и лишь на ограниченное время оказывались собственно римляне или италики. В определенные мо­менты это были сами провинциалы, которые сыграли роль аген­тов римской цивилизации: жители Тарраконии или Бетики — по отношению к Лузитании и Испании Атлантической, жители Про­винции — к Трем Галлиям, затем галло-римляне — к германцам и британцам, паннонцы и мезийцы — к дакам, — это наиболее из­вестные примеры. И прежде всего не нужно забывать, что благо­даря очень интенсивной внутренней циркуляции и возможности любых смешений римский мир был не совокупностью непрони­цаемых ячеек, а миром открытым.

На основе этих элементов можно было бы попытаться ус­тановить периодизацию. Ростовцев сделал это для экономиче­ской истории. Несомненно, различие между «римлянами» и по­коренными народами долгое время оставалось очень сильным. Начиная с Юлия Цезаря римляне главным образом старались ассимилировать локальную элиту, способствуя ее политической интеграции вслед за культурной, и разделить римский и италий­ский образ жизни. Всем известны насмешливые стихи, которые солдаты Цезаря адресовали ему, согласно обычаю, во время его триумфа: «Цезарь тащит галлов за своей триумфальной колес­ницей, но в то же время он вводит их в сенат. Галлы сняли свои браки и надели латиклаву2»; и действительно, в сенаторское зва­ние были возведены крупные фигуры галльского происхожде­ния. До тех пор, несомненно, римский элемент явно преобладал: эта ярко выраженная двойственность привлекает наше внима­ние. Но Римская империя способствовала естественному созре­ванию явлений и процессов. По-видимому, такую позицию не стоит относить исключительно на счет римской политической

мудрости. Выше уже говорилось, что римляне и италики в опре­деленный момент перестали быть достаточно многочисленны­ми; более того, в эпоху империи в Италии начинается демогра­фический спад; несмотря на осторожность и юридические и куль­турные привилегии, нужно было доверить самим провинциям функционирование той колоссальной машины, которой стала империя. Эта необходимость проявляется в то самое время, ко­гда философская мысль утверждает моральное и духовное ра­венство людей вне этнических и социальных различий. Грече­ская и эллинистическая философия никогда не достигала в этом отношении уровня, которого достиг Сенека. В области фигура­тивного искусства, наряду с классическими адаптациями и на­пыщенной риторикой, многие произведения свидетельствуют о человеческом, неидеализированном восприятии, незнакомом гре­ческой и эллинистической традиции. Это одно из великих до­стижений, которые римская цивилизация оставила человечеству.

Со временем каждая провинциальная среда начинает осо­знавать себя, развивать свой собственный дух и учится, по выра­жению Беренса, представлять своих богов под римскими одежда­ми. Таким образом, под прикрытием римского единства расцвели локальные цивилизации, оригинальность которых не ограничи­валась художественной продукцией. Можно даже сказать, не иска­жая действительности, что I в. до н. э. стал веком цизальпинцев, I в. н. э. — веком испанцев, III в. — веком иллирийцев и африкан­цев. В эпоху республики Галлия переживала, особенно в области искусства и техники, блистательные моменты, которые затронут и позднюю империю. Романизация на севере Италии, в Провин­ции, Бетике, Тарраконии развилась еще при достаточно широком участии италиков, что объясняет почти полное уравнивание с Ита­лией, так же как в двух испанских провинциях, в которых почти не существовало собственно провинциального искусства. При Ав­густе урбанизация в Испании, Южной Галлии и в некоторой сте­пени в Иллирии стала лишь завершающей стадией уже достаточ­но прогрессивной романизации. Что касается Цизальпинии, она больше не дистанцировалась ни от Рима, ни от Апеннинского по­луострова. В других регионах города образовали очаги римской жизни внутри обществ, продолжавших жить по собственным тра­дициям. В Галлии ликвидация друидов стала чисто политической

мерой. В новых городах лишь часть граждан имели римское про­исхождение. Римляне и италики, по крайней мере до II в. н. э., скон­центрировались в лагерях лимеса, образуя ядро военной среды, которая нашла духовное проявление в том, что мы называем сол­датским искусством — искусством, составившим картину вербов­ки легионов. Когда Траян предоставил гражданское право жите­лям canabae,уподобив последние военным лагерям — castra, — он санкционировал объединение римлян и провинциалов, фактиче­ски уже реализовавшееся. Военное искусство эволюционировало в то время в сторону более сложных форм, постепенно обогаща­ясь элементами, пришедшими с Востока. Но восточные влияния, которые распространились на Западе при Северах, являлись прежде всего религиозными и затронули лишь определенную среду. Про­должаясь в период поздней империи, распространение романиза­ции сопровождалось ренессансом доримского прошлого: так, в III в. города Галлии приобрели древние названия кельтских горо­дищ: Августа Треверорум стала Тревери, Лютеция — Паризием, Диводурум — Медиоматрикой и т. д. Это позволяет оценить силу племенной галльской традиции, которая при Августе пыталась по­мешать урбанизации, но зато обнаружила в римской villaтип посе­ления, соответствующий сельским нравам кельтов. В других регио­нах, напротив, названия римских или романизированных городов прочно сохранялись и стали основой для обширной части совре­менной топонимии, даже в странах, где латинский язык в конце концов утратил всякое влияние на разговорный язык. Конституция Антонина — эдикт 212 г. н. э., которым Каракалла распространил право римского гражданства на всех жителей империи, — завер­шила первую фазу процесса правового умиротворения. Отец Кара­каллы, Септимий Север, стал реформатором, который, основывая военную и провинциальную империю, прервал длинную цепь ком­промиссов, благодаря которой с эпохи Августа сохранялись раз­личные составляющие имперской традиции. Единство, провозгла­шенное Каракаллой, касалось только права. На самом деле оно по­зволяло лишь с юридической точки зрения признать множество регионов, существовавших уже долгое время. И теперь мы можем рассмотреть культурную панораму римской Европы с запада на восток, то есть в порядке той же хронологии различных провин­ций, чтобы составить представление о локальных особенностях.

Иберийский полуостров после ожесточенных войн, — ко­торые завершились отнюдь не взятием Нуманции в 133 г. до н. э., но завоеванием внутренних территорий и атлантических райо­нов северо-запада при Августе, — после попытки итало-иберий­ской интеграции, предпринятой Серторием, играл важную роль в общей политике во время гражданских войн. Экономическое развитие сопровождалось здесь реализацией важных программ общественных работ, а архитектура долгое время сохраняла клас­сический облик, приобретенный в период поздней республики и эпоху Августа. Греческие скульпторы и ремесленники устрои­ли здесь свои мастерские, так что только северо-западные регио­ны сохранили провинциальное искусство. Образование, которо­му первый содействовал Серторий, организовавший своего рода школы, развивалось здесь очень быстро. В I в. н. э. иберо-римля- не доминировали в интеллектуальной жизни Рима; едва ли есть необходимость называть имена Сенеки, Лукана, Марциала, Квин­тилиана. Искусство, верное эллинистическим урокам, не прояви­ло подобной оригинальности, хотя испанские школы увеличили число великолепных произведений в области архитектуры и портретного изображения. Траян и Адриан, оба родом из Ита­лии (Бетика), первыми среди членов знаменитых семей новой провинциальной знати приняли императорское звание. Римская жизнь в иберийских провинциях концентрировалась в городах, что привело к ощутимому неравенству между ними и дерев­ней. Атлантический регион всегда был отстающим по сравне­нию с невероятно развитыми средиземноморскими провинци­ями, связанными тысячелетней традицией с морской цирку­ляцией.

Развитие Провинции в Галлии (после 120 г. н. э.) шло почти параллельно развитию испанских провинций. На юге она охва­тывала территорию между Альпами и Пиренеями, побережье которой задолго до того было колонизировано греками. Масса- лия (Марсель), основанная в 600 г. до н. э. фокейцами, развива­лась особенно активно благодаря удобному положению в начале ронского пути и распространила свое влияние до восточного по­бережья Испании. Но после Алалии, изолированный и частично отрезанный от остального греческого мира, этот город пережил упадок, перед тем как засиять в эллинистическую эпоху новым

светом греческих городов Запада. Что касается многочисленных традиций, связанных с интеллектуальной ролью, которую Мар­сель играл в то время, значение архитектурных следов, найден­ных в Массалии и Глануме, на пути следования будущей дороги Домициана, свидетельствуют об этом ренессансе. Когда Марсель подвергся опасности со стороны горных племен, Рим предпри­нял свои первые кампании в Галлии. Со своей стороны римляне организовали колонии, рискуя составить конкуренцию античной греческой колонии, а романизация очень быстро распространя­лась в среде, уже открытой для культуры благодаря влияниям с моря. Во времена Цезаря Нарбоннская Галлия уже была полно­стью романизирована. При его преемнике наблюдается резкий подъем в развитии архитектуры, которая умела сочетать красоту форм с величественными размерами. Иберо-романская архитек­тура со своими правильными формами несет отпечаток класси­ческих заимствований; так, архитектуре Нарбоннской Галлии свойственно включение скульптуры в архитектоническую ос­нову: особенно это заметно в необычной интерпретации мемо­риальной арки в Сен-Реми, Карпентрасе, Кавайоне и Оранже. Скульптура здесь напоминает скульптуру Северной Италии; вот почему в Нарбонне проявляется то же смешение классических и италийских форм, просвещенного искусства и провинциаль­ного духа. Наказанная Цезарем во время гражданской войны (49—45 гг. до н. э.), Массалия, потеряв всякую политическую не­зависимость, остается тем не менее очагом интеллектуальной жизни. Другие центры Нарбоннской Галлии — Виена (современ­ная Вена), Арелах (Арль), Немаус (Ним), — имевшие школы крас­норечия, также стали интеллектуальными центрами. Домиций Афер, оратор — современник Сенеки, и историк Трог Помпей, деятельность которого в некотором отношении предшествует трудам Плиния Старшего, были соответственно выходцами из Нима и Дофине.

К концу I в. н. э. нарбоннская цивилизация, по-видимому, исчерпала свой творческий порыв. Она широко содействовала романизации Трех Галлий. Территории, завоеванные Цезарем, име­ли иное прошлое по сравнению с провинциями: Цезарь в «Запис­ках» отмечает, чем южные галлы отличались от кельтских. Рома­низация Трех Галлий еще в большей степени, чем романизация

Провинции, стала результатом деятельности римского меньшин­ства и галльского большинства. Возможно, развитие здесь шло более медленно, но в итоге не разрушило локального своеобразия. Во II в., за исключением некоторых чисто римских центров, таких как Лугдун (Лион) — крупная метрополия, романская основа ко­торой проявилась в памятниках, и особенно в статуях из потряса­ющего музея каменных скульптур, — черты галло-римской циви­лизации выражаются в оригинальных формах. Лучше известны памятники более северных регионов, но в большинстве районов создавались свои собственные художественные формы. Галло-рим­ляне выделялись не только внешними деталями одежды и при­ческами, но еще — и это главное — особым складом ума. Особен­но поражает у них чувство жизни, интерес, который они всегда вкладывали в работу и проявления которого мы обнаруживаем в погребальных барельефах: предпочтение законченных форм, пре­небрежение лишними деталями, но в то же время склонность к орнаментации и чувство композиции способствовали тому, что­бы представленные фигуры или сцены не отрывались от декора­тивного ансамбля, в который они включены.

В Нарбоннской Галлии некоторые скульптуры свидетель­ствуют о новом, более человеческом направлении в отношениях между завоевателями и завоеванными: это отражено, например, в рельефах арок из Сен-Реми и Карпентрас, в трофейных стату­ях из Сен-Бертран-де-Комминж, в отношении которых чувство «симпатии» к завоеванным справедливо отметил и подчеркнул Рануччо Бьянки-Бандинелли. Следует ли считать это проявлени­ем галло-римского сознания? Во всяком случае, раньше ничего подобного в официальном искусстве Италии не было, до появ­ления колонны Траяна — знаменитого памятника древнерим­ского искусства, насыщенного этим духом. Отметим, наконец, устойчивость греческого влияния и галло-римский «филэллинизм», засвидетельствованный большим количеством копий и имита­ций оригинальных классических работ. Известно, что греческий скульптор Зенодор создал для арвернов культовую статую Мер­курия, перед тем как был вызван в Рим Нероном, для которого он выполнил колоссальное изображение бога солнца. Небольшие бронзовые статуэтки также несут отпечаток эллинистических образцов, хотя их авторы не всегда ограничивались имитацией:

тщетными оказались попытки найти прототипы двенадцати изображений богов и богинь, которые свидетельствуют о слож­ной интерпретации и переработке заимствований и приобретен­ных знаний.

В период поздней империи, в то время как лимес вот-вот должен был дрогнуть под натиском германцев, Галлия еще пере­живала период истинного величия в плане цивилизации: в то вре­мя здесь было множество поэтов, мастеров красноречия, ученых и выдающихся личностей. Но галльская имперская цивилизация III в. была только эпизодом, не имевшим завтрашнего дня. Имен­но галло-римский поэт Рутилий Намациан уже почти на исходе античного мира выразит почтение к цивилизационной деятель­ности Рима. Его стихи содержали неоднократные риторические преувеличения. В своей буквальности, соответствии контексту сре­ды и эпохи они представляют собой ясное отражение историче­ской ситуации. Еще один галло-римлянин, поэт Озон, адресовал своему другу Патере стихи, которые также представляют крайний интерес с иной точки зрения: «Ты, Байокас, потомок друидов, если верить молве...» Патера был жрецом Аполлона, судя по тем же стихам. Эти строки, в которых содержится живой след классичес­кой культуры, показывают, что современники поздней империи могли гордиться предками-друидами и это не мешало им ощущать себя римскими гражданами. Тем самым они преодолели все пре­дубеждения. Эти тексты лучше, чем любой другой комментарий, определяют процесс романизации и его историческую роль.

Британия, возможно, считалась придатком Галлии. По край­ней мере, процесс завоевания позволяет так думать: Юлий Це­зарь дважды высаживался там, чтобы помешать галлам получить помощь с острова. Впоследствии порт Булони служил постоян­ной базой для всех операций, проводившихся по ту сторону Ла- Манша. Завоевательное движение, связанное скорее с соображе­ниями престижа, нежели с реальной необходимостью, активно развивалось при Клавдии, но никогда не было полным: Экосс, остававшийся независимым, испытывал постоянную угрозу из- за Адрианова вала, который разделил остров на две части и сдер­живал угрозу с севера. Гиберния (Ирландия) никогда не знала римской оккупации. Британия являет собой пример романиза­ции стойкого локального субстрата, в данном случае кельтского

субстрата, достаточно мало эволюционировавшего и не имевшего предшествующей связи со средиземноморской средой. Урбани­зация и заселение определялись дорожной сетью; архитектура частично соответствовала военному характеру оккупации, ча­стично — местным традициям,

Галлия, как представляется, сыграла важную роль в куль­турном развитии Британии, — это обнаруживается не только в манере ораторов, но и в фигуративном искусстве, ремесле и ар­хитектуре. Цивилизация романской Британии всегда отличалась консервативностью и простотой: почти все ее памятники носят военный характер и не имеют истинной художественной ценно­сти; в сравнении с другими провинциями эволюция искусства не соответствовала здесь замечательному развитию ремесла. В частности, погребальная скульптура, особенно примечатель­ная в Галлии и провинциях Средней Европы, в Британии не име­ла оригинальных проявлений.

Две Германии, Нижняя и Верхняя, образовали своего рода пограничную зону между империей и externae gentes,окраина­ми внешнего мира, регион сельскохозяйственного и военного пограничья. В реальности они были только частично герман­скими: в не меньшей степени это были и галльские террито­рии. Впрочем, различия между галлами и германцами, особен­но в глазах римлян, были не очень явными. Германские про­винции образовывали буферные приграничные зоны, заслон, фланкированный башнями и фортификационными сооружения­ми, который простирался от низовьев Рейна до среднего течения Дуная. Колония Агриппина (Кёльн) и Могонциакум (Майнц), выросшие из военных лагерей Друза, так же как Ксантен, со­хранили свидетельства великого плана тотального завоевания, обреченного на неудачу, которое должно было расширить гра­ницы империи до Эльбы. Дивиция, аванпост Колонии Агрип­пины, по другую сторону моста, который пересекает Рейн, была в то же время для неспокойного и непризнанного варварского мира Центральной Европы открытой дверью, через которую первые волны великого переселения двинулись на приступ укреп­ленной линии лимеса.

Экономика обеих Германий долгое время переживала ис­кусственное развитие, связанное с присутствием и снабжением

римских легионов. За исключением Колонии Агриппины, став­шей с момента своего основания политической метрополией на­подобие Лугдуна, другие центры запаздывали в развитии. Сол­датское погребальное искусство стало лишь проявлением за­крытой среды, изолированной от остальной жизни и местных традиций: существование индивида определялось здесь скорее не личностью, а должностью; впоследствии большее значение, чем сходные черты, приобретают детали вооружения и декорирова­ние. Городская жизнь модифицировала формы искусства. В пе­риод средней империи германская скульптура представляется восприимчивой к некоторым галльским достижениям, особенно к опыту блистательной школы Августы Треверорум (Трир); одна­ко отличия остаются ощутимыми, это искусство формируется в Германии, в другой социальной среде, которую отличают продол­жительные контакты между солдатами и местным населением.

Ситуация в Реции, Винделиции, так же как в Норике, была иной. Эти провинции были больше чем просто укрепленный рубеж: они обладали внутренними территориями, администра­тивная организация и цивилизация которых относились к тому же типу, что и в Галлии. Реция, с развитым сельским хозяйством, и Норик, богатый минеральными ресурсами, интегрировались в экономику и торговлю Средиземноморья при посредничестве Аквилеи — морских ворот Норика. Но постепенно эти провин­ции, и особенно Реция, отдалились от итальянской экономичес­кой сферы. Дорога, которая проходила вдоль Дуная и по которой балканские провинции напрямую сообщались с германцами, спо­собствовала прекращению использования трансальпийских пу­тей, связывавших Рим с границами империи. Эта экономическая автономия привела к автономии культурной и художественной: потоки, пришедшие с юга Балканского полуострова, поднимались вдоль Дуная, где интенсивное развитие солдатского искусства прекращалось и наблюдался приток прямых эллинистических заимствований, влияние которых могло также распространить­ся и вне римского посредничества. Можно даже сказать, что на некотором пространстве Средней Европы образовалась роман­ская цивилизация, которая частично избежала притяжения Ита­лии и Средиземноморья. На самом деле, хотя римляне, полно­стью «перерезав» рейнским лимесом многочисленные поперечные

дороги, завладели великим дунайским путем, который играл важ­ную роль в течение всей предыстории и протоистории, в конце концов этот путь обретает автономность, исключая Италию из крупных потоков европейской циркуляции. Северные субальпий­ские провинции извлекают из этого выгоду. Трансальпийским районам свойственны многочисленные типы архитектуры; то же самое касается Германии; публичные здания отдаляются от рим­ских типов; религиозные сооружения в Трех Галлиях и Панно­нии, как правило, представляют локальные формы, дома и вил­лы разительно отличаются от итальянских. Некоторые типы со­оружений, например арки, широко распространенные в Галлии, почти неизвестны Центральной и Восточной Европе. Только по­гребальная стела присутствует во всех романизированных реги­онах. Фигуративное искусство свидетельствует о равном культур­ном уровне. Наряду с типологиями, заимствованными в Италии, особенно в погребальных монументах, отмечают целую серию эллинистических заимствований, которые, как показывает тер­ритория современного Пьемонта, характерны для регионов, где римский элемент составлял меньшинство по сравнению с локаль­ными группами и субстратами. Таким образом, здесь дуализм проявлялся не в отношении просвещенного и провинциального искусства, но в последствиях заимствований, о которых мы пого­ворим ниже; этот дуализм отражен также в более или менее отра­ботанных формах и технике. Статуи терм в Вирунуме сходны со скульптурами Центральной Европы гораздо больше, чем статуи Аквилеи. Отметим повсеместные попытки представить понятия, свойственные местной среде, через эллинизированные формы. Этот фигуративный язык напоминает речь людей, изъясняющих­ся на иностранном языке. Надписи на латинском языке — един­ственное свидетельство литературной культуры — сочетали книж­ную изысканность с неточностями едва освоенной грамматики и лексики.

Еще в большей степени, чем фигуративное искусство, по­всеместно развивалось художественное ремесло: его произведения, получившие колоссальное распространение, прекрасно свидетель­ствуют о жизни и вкусах соответствующих регионов. Культур­ные проявления романизированной Европы, за исключением ста­рых республиканских провинций, характеризуются небольшим

количеством надписей, сравнимым с количеством рельефов и фи­гурных памятников. Эти цивилизации, под которыми понима­ются Три Галлии, предпочитали скорее изобразительные формы, нежели эпиграфические. Надписи из Лиона — целые страницы, выгравированные на камне, — исключение. Школы и центры об­разования были распространены повсюду, но кажется, что цент­ральные и восточные провинции Европы не были богаты литера­турными талантами больше, чем талантами художественными. Скульптура редко выходит за рамки популярного уровня и не до­стигает, как в районе Трира, истинной оригинальности.

Ситуация в центральных провинциях была почти такой же, как в северных балканских провинциях: в восточных пределах, ограниченных Дунаем, могла извлекаться выгода из обширного внутреннего пространства Паннонии, земледельческой и ремес­ленной. Вдоль Дуная, по Саве и Драве проходили основные до­роги, которые сходились к Сирмию и Виминакию. Плотность городов здесь была меньше, чем в Средней Европе; можно даже утверждать, что она ощутимо сокращалась с запада на восток. Причиной тому было состояние провинций до завоевания и вне­дрение римской организации.

Прибрежные города Далмации развивались прежде всего благодаря активной адриатической навигации; в самом деле, хо­зяйственная жизнь Далмации, почти полностью изолированной от соседних территорий горными хребтами, ориентировалась в основном на море. Этой ситуации, которая способствовала кон­тактам с Италией и Грецией, Далмация обязана развитием куль­туры своих городов, о котором можно судить по памятникам и фигуративному искусству.

Другие балканские провинции все же ощущали последствия греческого влияния, так же как прежде они находились под вла­стью или, по крайней мере, испытывали влияние македонской политики. Здесь политика романизации проводилась с большой осмотрительностью: урбанизация долгое время ограничивалась греческими городами, распространяясь вдоль побережья Черного моря, от Византия до Херсонеса и лагерей легионов, расположен­ных на крупных перекрестках, таких как Найсос, Стобия, Серди- ка (София), Ратиария, Эскус. Во внутренних фракийских райо­нах и в Нижней Мезии Траян начал осуществлять масштабную

программу урбанизации, завершенную Адрианом: это была урба­низация по греческому типу, и началась она только после завоева­ния Дакии. Жизнь балканских провинций на самом деле была бы весьма напряженной, если бы Рим позволил Дакийскому царству сохранить свою независимость: события эпохи Домициана дока­зывают это. Перемирие, заключенное с Децебалом, предполагало выплату дакам обременительной дани; Траян принял решение ос­вободиться от этой зависимости и угрозы, рассчитывая также при­соединить к империи территории, богатые сельскохозяйственны­ми и рудными ресурсами. Завоевание, которое иллюстрируют ба­рельефы колонны Траяна, завершилось сравнительно быстро, а романизация новой провинции не заставила себя ждать. Хотя Дакия стала первой из оставленных римлянами провинций, она навсегда сохранила свое римское наследие, свою лингвистическую романскую основу, преодолев славянское и турецкое влияние.

Траян, таким образом, завершил формирование римской Европы; начиная со времен Адриана империя сосредоточила все усилия на обороне границ, навсегда отказавшись от завоеватель­ных кампаний, продолжив укрепленную линию лимеса до Чер­ного моря. Эта линия разделяла две Европы: план тотального завоевания Европы не удался, интуиция Цезаря, предвидевшего географическое единство континента, утратила свою ценность; Европа, включенная в Римскую империю, лишь расширила про­странство средиземноморского влияния. Завершенная, стабиль­ная организация внутри лимеса опиралась на городские струк­туры, тогда как дорожная сеть регулировала их расположение и товарообмен. За лимесом обитали варварские племена, кото­рые постоянно перемещались, знали лишь несколько периодов покоя, детали которых нам неизвестны: в исторических источ­никах рассказывается о перипетиях этих народов только начи­ная с момента, когда они вступили в контакт со сферой римско­го влияния: регионы, с которыми их соотносили географы, варь­ируются в зависимости от автора. Археологические данные указывают на культуры протоисторического типа. Все доступные нам сведения об организации и социальных структурах произ­водят то же впечатление.

Не следует оставлять без внимания Грецию и прилегающие территории, представлявшие, от Македонии до Эпира, переднюю

периферию, к которой граждане полисов Центральной и Юж­ной Греции относились с некоторым пренебрежением. Эти полу­эллины-полуварвары были на самом деле греками, которые ос­тались изолированы от крупных средиземноморских потоков и блистательной жизни прибрежных городов. Македония первая поднялась до роли великой державы, подчинив греков и провоз­гласив себя ведущей нацией всей Эллады в реваншистской вой­не с Персией. Эта история всем известна. Этолийцы, акарнийцы и их соседи стали главными действующими лицами греческой политики наряду с царствами из македонского наследия после падения Спарты и Афин. Распространение римской политики остановилось. В то время как Македония, Эпир и другие регио­ны мирно сосуществовали, а их структуры интегрировались со структурами балканских провинций, Греция оставалась практи­чески вне континентальной жизни, так же как, впрочем, и вне морской. История городов Греции при римском господстве пред­ставляет собой постепенный патетический закат, с полным осо­знанием великого прошлого и смирением перед настоящим, во­преки попыткам культурного и общественно-политического воз­рождения Эллады, провозглашаемого некоторыми императорами, в частности Нероном и Адрианом. Греция замкнулась на себе самой, стремясь восстановить свое классическое прошлое в свое­образном полемическом противостоянии эллинистической эпо­хе. С этим связана роль Афин, этого крупного центра культуры, который быстро стал ключевым местом для мастерских худож­ников и копиистов. Неоклассическое искусство добилось попу­лярности в эпоху Августа и стало официальным искусством империи. Время от времени Греция одерживала подобные победы: ее культурное превосходство, хотя и лишенное в дальнейшем возможности новых творений, оставалось нетронутым на протяжении многих веков. Не Римская империя, а Визан­тия нанесла смертельный удар этой традиции, унич­тожив философскую школу Афин — хранитель­ницу духовной традиции классического мира.