Глава II ЭТРУССКАЯ ЭПИГРАФИКА И ЭТРУССКИИ ЯЗЫК

Этрусские гробницы, давшие наряду с предметами быта и роскоши множество надписей, положили начало подлинному изучению всех сторон жизни STpyccKQro народа. До этого пред­ставления об этрусках покоились на сообщениях греческих и римских авторов — по сути дела, противоречивых свидетельст­вах, в которых историческое сопутствовало и переплеталось с мифическим, а порой и с сознательным вымыслом, имеющим определенную политическую окраску.

Научный интерес к этрускам возник у римлян в то время, когда этрусский этнос успел раствориться в римско-италийском и прошлое этрусского народа стало рассматриваться как слав­ная предыстория Рима. В конце I в. до н. э. и в первой поло­вине I в. н. э. был создан ряд справочников по этрусскому'язы­ку и даже написана история этрусков в 20 книгах. От этого краткого, но, видимо, плодотворного периода изучения этру­сков сохранились небольшие фрагменты в цитатах более позд­них авторов.

Археологические открытия начиная с XVIII в. увеличивают количество этрусских надписей. К началу XIX в. их было не более 300, а к концу века насчитывалось уже 5 тысяч. В настоя­щее время цифра приближается к И тысячам. Далеко не так быстро развивается понимание всего этого материала. Под­считано, что за столетие интенсивных занятий этрусскими над­писями установлено значение не более 100 слов.

Настоящая глава вряд ли сможет дать полное представле­ние о сделанном в области этрусской лингвистики. Она и не ста­вит такой задачи. Мы рассмотрим лишь краткую историю на­копления этрусских текстов и развития этрусской эпиграфики, этой юной отрасли классической филологии, успевшей выделить­ся в самостоятельную научную дисциплину. Этрусская эпиграф фика является фундаментом, на котором держатся наши зна­ния об этрусском языке. И если кроме тех сведений, которые содержатся в этрусских надписях, имеются некоторые данные, восходящие к античной традиции, то их понимание и проверка могут быть осуществлены тоже только на этой базе.

Чтение этрусских текстов не идентично их пониманию.

Накопление и публикация этрусских надпи­сей. Первые попытки собирания этрусских надписей относятся к концу XV в. и связаны с ученым монахом Джованни Витерб­ским, известным также под именем Аннио ди Витербо. В 1498 г. он написал «Семнадцать книг древностей с комментариями», труд, в котором он стремился обосновать приоритет этрусков по сравнению с римлянами. Среди аргументов в пользу пре­восходства этрусской культуры были и этрусские надписи, кото­рым он давал фантастическое толкование. Противники учено­го монаха обвиняли его в фальсификации текстов. Современное исследование показало, что Аннио ди Витербо пользовался под­линниками, но из-за незнания этрусского алфавита неправиль­но их транскрибировал {142, с. 201 и сл.].

Первая крупная этрусская надпись была обнаружена в Сан- Мано, близ Перуджи, на стене погребального склепа. Она со­стояла из 27 слов, написанных в три строки. Известный писа­тель и археолог Шипио Маффеи назвал надпись из Сан-Мано «царицей этрусских надписей».

В середине XVI в. появляется рукописный сборник из не­скольких десятков надписей. Его составителями были гумани­сты Винченцо Транквилли и Юст Липсий. В это же время со­бирал этрусские надписи и Дон Диего Куртадо, посол испан­ского короля Карла V при папском дворе. Среди 54 надписей его сборника есть несколько текстов, оригиналы которых до нас не дошли. О попытке их интерпретации свидетельствует при­ложенный к рукописи алфавит. Большая часть этрусских букв составителем не была понята {142, с. 23].

Шотландец Ф. Демпстер, работая в начале XVII в. над ка­питальным трудом «Царская Этрурия в семи книгах», интере­совался не только тем, что знали и сообщили об этрусках греки и римляне, но и памятниками, которые, судя по их письму и языку, не были латинскими. В то время этого было доста­точно, чтобы объявить их этрусскими. Так в число этрусских по­пали умбрские, оскские, ретийские, фалискские надписи.

Опубликование труда Ф. Демпстера в 1723—1724 гг., т. е. через сто лет после кончины автора, фактически послужило началом этрускологии нового времени. «Царская Этрурия» да­ла толчок этрускологическим исследованиям. Во время раскопок этрусских гробниц в XVIII в. удалось выявить несколько со­

тен неизвестных ранее этрусских текстов, которые были тогда же опубликованы. Они представляли собой небольшие погре­бальные тексты или надписи на вотивных предметах и статуях.

В 1822 г. в Перудже из земли был извлечен высокий, почти в человеческий рост, травертиновый блок, исписанный с обеих сторон, насчитывающий 46 строк и 130 слов. Он заключал, ви­димо, текст юридического содержания.

В 1877 г. в районе Пьяченцы была обнаружена бронзовая модель овечьей печени, очевидно служившая пособием при обу­чении начинающих гаруспиков. На выпуклой стороне этого са­крального предмета написаны два слова. Вогнутая сторона со сложным рельефом содержит 40 слов, которые тотчас же после находки были признаны именами богов ([TLE 719].

Самым крупным этрусским текстом является надпись на по­гребальных льняных пеленах из Загребского музея, которые по­крывали мумию, привезенную из Египта еще в 60-х годах прошлого века. Потребовалось более двух десятилетий, чтобы обнаружить на пеленах текст и установить его этрусское про­исхождение ∣[240]. Текст достигает около 3,5 м в длину и 36— 40 см в ширину и насчитывает 12 колонок, в каждой из них, кроме последней, по 25 строк. C помощью красного пунктира 8 тексте выделены названия месяцев. Сохранились следы цифр, также написанных красной краской, например IIIII-5. По фор­ме письма текст относится к I в. до н. э., что, однако, не гово­рит о позднем происхождении его содержания.

В 1899 г. в Санта-Мария-Капуа-Ветере (древняя Капуя) бы­ла обнаружена терракотовая черепица с крупной этрусской над­писью в 60 строк, из которой 29 читаются, и почти 300 слов [TLE 2]. Публикация текста капуанской черепицы была круп­ным событием в этрускологии. Надпись наносила удар по до-, статочно прочным убеждениям ученых тех лет, которые считали, что южной границей этрусских владений в Италии был Тибр. Трудности при чтении и интерпретации капуанской черепицы были значительно большими, чем при изучении Загребского текста.

Если к началу XX в. в распоряжении этрускологов было около 5 тыс. этрусских надписей, то к 80-м годам их количество возросло до 11 тыс. Однако большую часть этих надписей со­ставляют краткие погребальные надписи, ограниченные по лек­сическому материалу. Из значительных надписей, открытых в XX в., можно отметить прежде всего два текста на золотых пластинках из Санта-Северы (древние Пирги), содержащие в общей сложности 52 слова. Они сопровождаются параллельным финикийским текстом, дающим возможность понять смысл до­кументов и установить точное значение ряда этрусских слов. Как выяснено, в пространном этрусском и финикийском доку­ментах речь идет об одном историческом факте — посвящении

богине Астарте-Уни одного из помещений этрусского храма. Ввиду того что порядок слов в обеих надписях не совпадает и имеются другие расхождения, некоторые исследователи назы­вают их квазибилингвой [305, с. 12].

Из крупных текстов культового назначения имеется надпись на свинцовой пластине из Санта-Маринеллы, найденной в 1967 г. Она содержит свыше 60 слов [TLE 790].

Главные коллекции этрусских надписей находятся в Италии, в музеях Рима, Флоренции, Кортоны и др., но также и в музеях многих европейских стран и Америки. В СССР значительное собрание этрусских надписей есть в Эрмитаже ι[91, с. 76, исл.]. Публикации надписей на этрусском языке осуществлялись на протяжении XVIII и XIX вв.

Издание «Корпуса этрусских надписей» в 1893 г. ззяла на себя Берлинская Академия наук. Возглавили работу немецкий этрусколог К. Паули и профессор Упсальского университета в Швеции О. Даниельсон, издавшие в 1893—1902 гг. первый том CIE. В течение 1907—1923 гг. появилось четыре выпуска второго тома CIE, в подготовке которых участвовали О. Даниельсон и Р. Гербиг. В 1936 г. Е. Ситтиг опубликовал еще один выпуск второго тома CIE. В 1970 г. появилась еще одна часть второго тома CIE. Ее издатель М. Кристофани опубликовал надписи из мест, расположенных в районах Вольсиний и Цере, и как до­полнение— надписи из района Тарквиний. Несколькими годами позднее издатель счел необходимым внести в свою публикацию исправления и дополнения ∣[SE. 1976, с. 187—199].

Отсутствие полного, научно выверенного CIE вызвало не­обходимость издания сборников этрусских надписей. В 1935 г. М. Буффа опубликовал свыше 1200 надписей, уже издававших­ся, но ставших труднодоступными [NRIE]. На значительно бо­лее высоком научном уровне выпустил в 1954 г. сборник этрус­ских надписей М. Паллоттино. В нем представлены все типы этрусских надписей с точным указанием мест их находки, предполагаемой датировкой и другими данными, без которых невозможна работа над текстом. Во втором издании своего сборника (1968 г.) М. Паллоттино, не нарушая нумерации изда­ния 1954 г., дополнил его новыми текстами.

C 1966 г. текущие находки становятся известны исследова­телям из публикаций в специальном эпиграфическом разделе ≪Rivista di epigrafia Etrusca» ежегодника «Этрусские изыска­ния». C этого времени по 1981 г. опубликовано 1300 этрусских надписей.

Раздел «Обзор этрусской эпиграфики» знакомит также с известными, но заново прочтенными надписями. Правильное

5 Зак. 805

65

прочтение надписи открывает ее для науки.

Помимо ошибок, связанных с незнанием некоторых редких букв, считавшихся вариантами ранее известных, неправильная транскрипция могла быть результатом других факторов, изло­женных А. Пфиффигом в систематическом порядке с многочис­ленными примерами: 1) смешение сходных по внешнему виду» но различных по звуковому значению букв; 2) пропуски букв, заполненные впоследствии ошибочно; 3) пропуски букв перепис­чиком, оставшиеся незамеченными; 4) лишние буквы, не стер­тые писцом; 5) перестановка букв; 6) исправление путем по­вторения части слова или всего слова, написанного ошибочно; 7) сокращение необычного типа; 8) неграмотность переписчи­ка {307].

Из этого перечня видно, что современные этрускологи пы­таются выявить не только те погрешности, которые вкрались в прежние издания по неопытности их составителей, зависящих от уровня науки своего времени, но и ошибки, допущенные в древности самими этрусками, отклонения от языковых норм. Выполнение этой задачи представляется делом отдаленного бу­дущего. Ведь отклонение от того, что мы считаем нормой, мо­жет объясняться не ошибкой или неграмотностью писца, а диа­лектными особенностями этрусского языка.

Успехи первичной интерпретации этрусского лингвистиче­ского материала, выявление этрусских лингвистических фактов в латинском и других языках Италии способствовали лучшему пониманию значения отдельных слов и речевых оборотов. Таким образом стал возможен скорейший выпуск «Корпуса этрусских надписей» — как путем издания недостающих его частей, так и путем переиздания прежних его выпусков на современном линг­вистическом уровне.

Не менее важным является создание «научного инструмента» для приведения в порядок сырого материала надписей и для подготовки его к последующему обоснованному использованию. Необходимость такой подготовительной работы сознавал еще в начале нашего века итальянский этрусколог Э. Латтес, издав­ший в течение 1908—1919 гг. «Очерки» к словарю этрусского языка. Фактически это отдельные наброски, из которых, по мыс­ли автора, должен был сложиться этрусский лексикон. Завер­шению этой работы препятствовали как отсутствие ясности в чтении слов, так и чисто технические трудности.

Первую серьезную попытку обработки этрусского лингви­

стического материала предприняли американские исследователи М. Фаулер и Р. Вольф, пропустившие карточки с этрусскими словами через электронно-вычислительную машину СДС-1604. В результате этого появились «Материалы для изучения этрус­ского языка», основанные на надписях, опубликованных в CIE_r TLE, в книге А. Харсекина «Вопросы интерпретации памятников этрусской письменности» и др. Всего было использовано около 9 тыс. надписей [188]. Машина выдала перечень этрусских слов, расположенных в алфавитном порядке, индекс частоты употреб­ления отдельных слов и сокращений, перечень «ключевых» слов в контекстном окружении. Индексы М. Фаулера и Р. Вольфа представляют большую ценность для практической работы этрускологов, если учитывать, что издания ранних выпусков CIE, включенные в указатели, давно уже являются библиогра­фической редкостью. Машина СДС-1604 сделала все, на что она способна. Но она не была настолько компетентна, чтобы обнаружить ошибочные написания, которыми, как отмечалось выше, пестрят первые выпуски CIE, да перед ней такая задача и не ставилась. Американские программисты не учитывали тех весьма существенных исправлений, которые были внесены в транскрипцию этрусских слов после-выхода первых выпусков CIE.

1978 год для этрускологии ознаменовался выходом первого тома двухтомного «Thesaurus linguae etruscae», подготовленного группой итальянских лингвистов [291]. Это лексический ука­затель, включающий все языковые единицы, независимо от их падежа, полноты или краткости формы. Каждая статья, посвя­щенная одному языковому элементу, содержит сведения о ме­сте находки надписи с данным словом, библиографические дан­ные — источник публикации, хронологические сведения, приме­чания, фиксирующие аномалии в написании того или иного сло­ва. К этому надо добавить, что языковые элементы даются в соответствующих контекстах.

Таким образом, информация, даваемая первым томом лекси­ческого указателя, значительно полнее той, которая содержится в «Материалах для изучения этрусского языка» М. Фаулера и Р. Вольфа. К тому же в распоряжении итальянских этрусколо­гов было не 9 тыс., а 11 тыс. этрусских текстов. Примерно 700 надписей издатели сознательно опустили — либо из-за сомнений в их подлинности, либо из-за непреодолимых трудностей в сло­воразделе. Следует отметить, что в число неиспользованных над­писей попало 29 надписей из тщательно отобранных текстов TLE. Это указывает на изменения принципов отбора текстов — об осо­знании исследователями необходимости исключения сомнитель­ного материала, на котором нередко строились фантастические теории.

Система этрусского письма. Хотя этрусское пись­мо представляет собой алфавитное письмо, насчитывающее ме­

нее трех десятков букв, по конфигурации и значению весьма близких к греческим и латинским^ но потребовалось очень мно­го времени, чтобы средневековая поговорка «Этрусское не чи­тается» стала анахронизмом.

История изучения этрусского письма начинается с Т. Амбро­джо, издавшего в 1539 г. два этрусских алфавита. Значение этой публикации в том, что ее автор отличил умбрский алфавит от сходного с ним этрусского. Установленный Т. Амброджо по­рядок этрусских букв дал толчок к поискам в определении их звучания. Сам Т. Амброджо правильно определил значение буквы 8 как f; V как L if 142, с. 25 и сл.].

Ф. Буонароти в приложении к труду Ф. Демпстера сделал попытку написать руководство к этрусской эпиграфике и обра­тил особое внимание на интерпретацию этрусских букв, уста­новив левостороннее направление письма и значение некоторых числительных. Он также констатировал множество ошибочных чтений этрусских надписей своими предшественниками. Ошиб­ки, как подметил исследователь, объяснялись неправильным вы­делением вариантов в написании этрусских букв J164, II, с. 85]. Но попытку Ф. Буонароти определить варианты этрусских букв нельзя назвать удачной.

В 1737 г. вышло сочинение флорентийца Ф. Гори «Этрус­ский музей», в котором были правильно выделены варианты 15 букв этрусского алфавита. Однако его современник Ш. Маф­феи предложил иные варианты. Возникла первая в истории этрускологии полемика по проблемам этрусского письма.

В 1789 г. Л. Ланци, которого справедливо называют «отцом этрускологии», установил, что этрусская буква M соответствует шипящему звуку s (ш). Раньше ее смешивали со сходной по написанию буквой Ч (т) — ME ошибочно читалось как «ме» вместо «ше». Р. Лепсиусу (впоследствии египтологу) в 1832 г. удалось окончательно установить значение этрусской буквы 8, соответствующей звуковому значению латинской буквы f.

В конце XIX в. немецкий эпиграфист А. Кирххоф осущест­вил классификацию греческих алфавитов, имеющую существен­ное значение для понимания происхождения этрусского алфа­вита [237]. Греческие алфавиты Балканского пдлуострова, ост­ровов Эгеиды и Анатолии он назвал «синими», а греческие ал­фавиты Италии, Сицилии и других западных территорий — «красными». В «синих» алфавитах буква χ имела звуковое зна­чение «хи», в «красных» — «кси», так же как и в латинском «х». На основе тождественного звучания этрусской буквы Ψ и гре­ческой χ в «красных» алфавитах он отнес к последним этрусские алфавиты.

Последнее значительное открытие в области этрусской грам­матологии сделала Е. Физель, установившая вопреки А. Кирх- хофу, что буква х в этрусских алфавитах не является вариан­том ⅛^r, а имеет значение шипящего «ш». Исследовательница,

Этрусская надпись на сосуде. VI в. до н. э.

однако, не определила ни ареа­ла, ни времени распростране­ния в этрусских алфавитах Италии буквы х, в результате чего она ошибочно использова­ла наличие этой буквы как до­вод в пользу малоазиатского происхождения этрусков. Даль­нейшими исследованиями было установлено, что буква χ встре­чается лишь в надписях райо­нов Цере, Вей, Тарквиний в конце VII — начале VI в. до н. э. В древнейших этрусских надписях буква х не употреб­лялась и в этих районах [157, с. 408].

Если в прошлом веке при­надлежность этрусского алфа­вита к западногреческим алфавитам основывалась на сравне­ниях одной-двух букв, то в настоящее время мы имеем ряд архаических греческих надписей с о-ва Искья (древние Пите­куссы) и из Кум, дающих возможность поставить вопрос о вре­мени и путях заимствования этрусками западногреческого (точ­нее, эвбейского) алфавита.

Согласно Страбону, на Питекуссах поселились жители Эре- треи и Халкиды (о-в Эвбея) и «процветали благодаря плодо­родию почвы и золотым изделиям» [Strab. V, 4, 9]. Раскопки Дж. Бюхнером некрополя на о-ве Питекуссы в полной мере под­твердили процветание древнейшей греческой колонии на западе не только в экономическом отношении [139, с. 129 и сл.]. Здесь была найдена первая в греческой эпиграфике метрическая над­пись, свидетельствующая о знакомстве с гомеровским эпосом [100, с. 33]. Ряд надписей тех же халкидцев обнаружен в Ку­мах, куда переселились колонисты Питекуссы после сильного землетрясения. В одной из могил Кум была найдена надпись в форме магического заклинания, предназначенного для охраны сосуда от воров. «Я — лекиф Татайи. Кто похитит меня — ос­лепнет». Греческие граффити имеются также на сосуде из Мон­те ди Вико и на диске из оракула Геры в Кумах. Все эти над­писи датируются третьей четвертью VIII в. до н. э. До этого времени нет никаких следов знакомства населения Италии с письменностью.

Древнейшая этрусская надпись на протокоринфском сосуде из Тарквиний относится к концу VIII в. до н. э. Письмо указан­ной надписи и несколько более поздних надписей из Цере и Вульчи характеризуются теми же особенностями, которые при­сущи письму эвбейских колонистов в Италии [158, с. 378].

Таблица этрусских алфавитов

В самом начале истории этрусского письма надписи встре­чаются в наиболее богатых этрусских гробницах. К их числу относится гробница (670—650 гг. до н. э.) близ Марсильяно д’Албенья, откуда происходит табличка для письма из слоно­вой кости с воспроизведенным на бортике греческим алфавитом. Все говорит о том, что в VII в. до н. э. использование алфави­та относится ко времени социальных перемен в этрусском обще­стве, появлению прослоек, обогащающихся на торговле метал­лом, сельскохозяйственными продуктами, рабами ⅛[354, с. 834; 158, с. 379].

В ходе распространения этрусского письма складываются ло­кальные его особенности, тщательно выявленные современными исследователями [304, с. 17 и сл.; 158, с. 380, и др.].

Во многих этрусских надписях для разделения слов в тек­сте употреблялись точки и двоеточия. Но в надписях из Цере, Тарквиний и Кампании засвидетельствовано использование то­чек для выделения слогов в словах — интерпункция. Это дало основание некоторым исследователям высказать предположение о существовании у этрусков слогового письма наподобие микен­ского линейного письма «В». А. Пфиффиг привел в пользу этой гипотезы также свидетельства традиции о письме, введенном ар- кадянином Эвандром, переселившимся в Италию до Троянской войны [Liv. I, 7, 8; Tac.Ann. XI, 14, 3], и упоминание Иоанна Лида [Lyd De Ost. 3] о записи Тархоном религиозного учения Тага, сделанной еще до Эвандра [304, с. 23 и сл.]. Приведенные примеры интересны, поскольку они говорят, что у античных авторов имелись смутные представления о древнейшем доалфа- витном письме, Но к этрускам эти догадки не имеют отноше­ния, поскольку никто из авторов, кроме позднего Иоанна Лида, не упоминает о Тархоне II тысячелетия до н. э. Пропуск этру­сками в письме гласных, используемый А. Пфиффигом в качест­ве довода в пользу первоначального знания силлабической си­стемы, может говорить о выработанном ими способе сокращен­ного письма. Что касается самой силлабической интерпункции, то она появляется около VI в. до н. э. в Южной Этрурии. Если считать ее «пережитком» слогового письма, естественно было бы ожидать использования его уже в архаических надписях VII в. до н. э.

Более логичным является объяснение силлабической интер­пункции, предложенное Г. Риксом [329, с. 85—105] и поддер­жанное М. Кристофани [157, с. 411]. Она была выработана школой писцов при святилище в Вейях, где, вероятно, письму обучали жрецы.

К концу VI в. до н. э. в Этрурии сложились три графиче­ские системы письма, выявленные по палеографическим особен­ностям фиксации в письме отдельных звуков. Первая графиче­ская система представлена надписями из Вей и Цере. Для этой графической системы помимо отмеченной силлабической интер­

пункции характерны недифференцированное употребление букв для свистящих звуков и скрупулезное различение букв, обозна­чающих заднеязычный согласный в сочетании с разными глас­ными. Вторая графическая система (Тарквинии, Вульчи, Орвие- то) характеризуется заимствованным из Лидии знаком. 8 для обозначения L Остальные формы букв приближаются к цере- танским, за исключением «теты», обозначаемой в локальном алфавите Вульчи точкой. Существенной особенностью третьей графической системы (характерна для Северной Этрурии) была постоянная передача глухого задненебного звука с помощью «каппы». Другая отличительная черта — использование «сан» и «сигмы» со значением функционально обратным по отноше­нию к тому, что мы имеем в средней зоне Jf 157, с. 414].

Этруски и распространение алфавитного письма. Колонизация Италии этрусками способствовала рас­пространению этрусского алфавита. Древнейшие этрусские над­писи за пределами собственно Этрурии обнаружены в Лации (Пренесте, Фалерии, Поджо Соммавилла, Рим, Сатрик). В ко­лонизованной этрусками Кампании древнейшие этрусские над­писи на чернофигурных сосудах из Понтеканьяно относятся к первой трети VI в. до н. э., а надписи из Капуи, Нолы, Кале- са — к 550—450 гг. до н, э. Вероятно, этрусская колонизация Кампании на первом этапе осуществлялась морским путем.

Особенности письма подчас дают возможность определить метрополии этрусских колоний. По сходству письма надписей Кампании и Вей предполагают, что Вейи играли главную роль в колонизации южного направления. В Северной Италии этрус­ские надписи происходят из Фельзины, Спины, Адрии и Марца- ботто [32, с. 32 и сл.]. Судя по особенностям письма, в коло­низации этой обширной области ведущую роль играли города северной части Этрурии.

Как мы уже говорили, вопрос о греческом (эвбейском) про­исхождении этрусской письменности решен окончательно. Но употребление не только в Этрурии, но и во всей Италии за­имствованного у греков письма вовсе не означает, что повсе­местно это был результат деятельности греческих колонистов или активности греческих торговцев. И в самой Греции распро­странение финикийского алфавита не обязательно было связано с появлением финикийцев там, где этот алфавит был принят. Письмо, как и другие культурные достижения, может воспри­ниматься с помощью посредников. Роль этрусского посредниче­ства в распространении греческого алфавита выявляется в ходе сопоставления этрусских надписей с надписями других народов Италии.

Наиболее ранней умбрской надписью является надпись на статуе Марса из Тодй (около 400 г. до н. э.). Палеографиче­ские особенности ее письма сближают умбрский алфавит с ал­фавитом этрусских надписей из Орвието. Более поздняя умбр-

ская надпись из Кольфьоритто обнаруживает связь местного ал­фавита с письмом Южной Этрурии. В знаменитых Игувинских таблицах задненебный обозначен «каппой», что дает основание сблизить игувинский алфавит с алфавитом надписей из этрус­ских городов Перузия и Кортона.

Алфавит осков представлен в надписях из Аньоны, Нолы, Абеллы, Помпей и Капуи, в которых встречается лидийско- этрусская буква 8, что позволяет датировать надписи осков VI или V в. до н. э. Оски, как и обитатели древнего Пицена, в первой половине VI в. до н. э., подобно этрускам, писали спра­ва налево. В алфавите Новилляры этрусско-лидийская буква 8 имеет квадратные очертания.

До последних находок венетских надписей близ Падуи счи­талось, что использование письма венетами относится к сравни­тельно позднему времени, т. е. к IV в. до н. э., и было обуслов­лено влиянием этрусского жречества. Благодаря новым надпи­сям появление письма у венетов датируют V в. до н. э., т. е. эпохой колонизации этрусками Северной Италии, и еще яснее указывают, что за основу венетского письма была взята этрус­ская модель [158, с. 378]. Как и этруски, венеты в поздних над­писях использовали для обозначения слогов точки, что может быть объяснено влиянием жреческих традиций.

Внешний вид письма венетов отличается от этрусского и гре­ческого. Для него характерен отход от округленных форм.

Влияние этрусского алфавита на письмо обитателей альпий­ских областей — ретов — несомненно, но представлено оно не­большим числом надписей, относящихся к III—I вв. до н. э. Этрусское происхождение локальных альпийских алфавитов (ал­фавит Лугано, или лепонтийский алфавит, алфавиты Бозен и Магре), так же как этрусского, характеризуется отсутствием букв «беты», «гаммы» и «дельты». Все альпийские алфавиты имеют левостороннее направление, письма [233, с. 505].

C середины прошлого века идет спор о происхождении ла­тинского алфавита. По мнению одних ученых, латинский ал­фавит был ответвлением этрусского. Это мнение подкреплялось тем, что этруски, как и латины, не различали на письме гре­ческие буквы «гамму» и «каппу» [70, с. 93 и сл.]/Вывод этот был сделан на основании архаической латинской надписи из Пренесте (теперь установлено, что она является поддель­ной).

Одновременно существовала и другая точка зрения, соглас­но которой латинский алфавит произошел непосредственно от греческого (эвбейского) без какого-либо посредничества этрус­ков. А. Кирххоф обосновывал эту точку зрения тем, что в ла­тинском алфавите буква «х», как и в западногреческом, имеет звуковое значение «кс», а в этрусском — «кх».

Сторонники обеих точек зрения имеются и в наше время.. Если И. Фридрих считал латинский алфавит разновидностью 73!

этрусского [90, с. 137], то Е. Федорова вовсе исключала этрус­ское влияние на латинское письмо [87, с. 487 и сл.].

Желая подкрепить тезис о независимом от этрусков грече­ском происхождении латинского письма, Э. Перуцци прибегает к анализу латинской терминологии, относящейся к письму [297, II, с. 28 и сл.]. По его мнению, латинское Iittera соответствует греческому diphtera («кожа»), что свидетельствует о греческом происхождении латинского алфавита. Но это соответствие ско­рее говорит против тезиса о независимом от этрусков проис­хождении латинского письма. Ведь греческое diphtera могло приобрести форму Iittera при этрусском посредничестве, и это вероятнее всего, так как в этрусском алфавите греческая «дель­та» передавалась с помощью «лямбды».

В пользу этрусского посредничества в распространении сре­ди латинов алфавита греческого происхождения говорит также латинское слово elementum. Югославский исследователь М. Петрушевски убедительно показал, что elementum происхо­дит из этрусского слова *elpmeta, образованного от сочетания букв alpha и beta или alephbeth с потерей в этрусской транс­крипции «беты» [298, с. 141 и сл.]. Поддерживаемая Э. Перуц­ци точка зрения, согласно которой elementum восходит к гре­ческому elephantum («слоновая кость») [297, II, с. 33 и сл.], не убедительна ни в филологическом, ни в историческом отно­шении. Слоновая кость как материал для письма была слиш­ком дорога и использовалась в латинской эпиграфике очень редко, чтобы слово, ее обозначавшее, могло превратиться в си­ноним начальных основ грамоты.

Латинские надписи VII—Vl вв. до н. э. показывают, что со­здание латинского алфавита является общей заслугой греков и этрусков, поскольку оба народа оказали влияние на его форми­рование '[157, с. 418 и сл.]. Латинский алфавит не является точной копией ни западногреческого, ни этрусского варианта по­следнего. Направление письма в латинском алфавите было пра­восторонним в отличие от этрусского.

Язык надписей и его интерпретация. Попытки чтения этрусских надписей были связаны с преодолением труд­ностей не меньших, чем те, которые сФояли перед интерпретато­рами сложных графических систем. Если дешифровщики восточ­ных письменностей могли использовать знание того или иного древнего языка, то исследователям языка этрусских текстов опереться было не на что.

Достаточно многочисленные и сравнительно легко читаемые этрусские тексты пытались также интерпретировать, используя современные живые языки и вымершие древние. Этот путь, как выяснилось, оказался ложным. Возможно, понимание этрусской лексики и грамматики продвинулось бы далее достигнутого на сегодняшний день уровня, если бы ученые на первых этапах ис­следования избавились от соблазна этимологических поисков и

исключили бы в своей работе соображения *o сходстве этрусских слов, делая заключение из структурного сравнения различных этрусских текстов, а также из соотношения надписи с предме­том, на котором она была начертана. Но прийти к такому выво­ду смогли лишь через долгий негативный опыт этимологических изысканий.

В эпоху Возрождения на основании наблюдений о направле­нии этрусского письма справа налево и своеобразия его графи­ческого изображения был сделан вывод о родстве этрусского с древнееврейским. Тогда все надписи Италии, графически отли­чающиеся от латинских, считались этрусскими.

В XVI в. был составлен «Этрусский словарь», в который вошло 408 этрусских слов с переводом их на латинский язык. В XVIII в. этрусских слов насчитывалось уже около 300, а в настоящее время их известно не более 120. Таким образом, за время изучения этрусского языка было «потеряно» около 380 этрусских слов. Но об этом не следует сожалеть, поскольку значения этрусских слов в словаре XVI в. были ошибочными, за исключением нескольких, заимствованных из глосс. Например, имя Arunth определялось в значении «гора», а имя Larth пере­водилось как «диктатор, возглавляющий 12 лукумонов». В на­шей работе мы сможем убедиться, что прогресс в этрускологии заключается не только в новых достижениях, но и в устранении сделанных ошибок.

В XVIII в. изучением этрусских надписей занимались многие исследователи, но наибольших результатов добились Ш. Маф­феи, Дж. Пассери и Л. Ланци. Ш. Маффеи впервые выявил зна­чение двуязычных надписей для понимания этрусского языка. Ему же принадлежат ценные наблюдения над этрусскими соб­ственными именами. Дж. Пассери первоначально считал этрус­ский язык диалектом древнееврейского, а затем, пересмотрев свои взгляды, он связал этрусский язык с латинским.

Л. Ланци, автор первого монументального труда, посвящен­ного языкам древнейшей Италии [246], исследовал все откры­тые в то время этрусские тексты: на погребальных стелах и сар­кофагах, на зеркалах, монетах, различных предметах искусст­ва. По его мнению, этрусский язык является родственным древнеиталийским — латинскому, оскскому, умбрскому, но так­же и греческому. Сопоставляя этрусские слова со словами ука­занных языков, Л. Ланци старался понять их значение и устано­вить своеобразие словообразования и грамматических форм. В то же время он пользовался и комбинаторным методом, но добиться положительных результатов из-за ограниченности эпи­графического материала не мог.

В XIX в. этрусской культурой и этрусским языком стали заниматься ученые Германии, Франции, Англии, России и дру­гих стран Европы. В 1828 г. появился объемистый труд К. Мюл­лера «Этруски» [267]. Полемизируя с Л. Ланци, К. Мюллер

утверждал, что по своему типу и характеру этрусский язык от­стоял от латинского дальше, чем оскский и умбрский. Этот те­зис он подкреплял тщательным исследованием фонетики и грам­матических форм. Обогащенный приемами рождавшегося в то время сравнительного языкознания, К. Мюллер подошел с на­учных позиций к проблеме родства этрусского языка с други­ми древними языками. Но перспектив в поисках родственных этрускам языков на западе и севере Европы Мюллер не видел.

Предупреждения К. Мюллера о бесперспективности решения этрусской загадки с помощью лингвистического материала древ­ней и современной Европы, к сожалении^ не были приняты во внимание последующими исследователями. Весь XIX и первая половина XX в. для этрусской лингвистики были временем бес­плодного этимологизирования.

В середине прошлого века появилась двухтомная работа «Кельтская Этрурия» ирландского ученого В. Бетама, который стремился доказать, что можно понимать этрусские надписи с помощью кельтских языков ^ι[124]. Несколько позднее вышло много трудов, в которых делались бесплодные попытки интер­претации этрусских текстов на германской языковой основе. Вновь пошли в ход этрусско-семитские параллели. К ним не­мецкий лингвист И. Шрекель отнес сходство названий этрус­ской реки Арно и библейской Арнон. Не было недостатка в попытках применения к этрусскому «замку» армянского язы­кового ключа. Р. Эллис настаивал на армянском происхожде­нии этрусков и в то же время находил сходство между этрус­ским и баскским языками [178]. Тогда же были сделаны по­пытки интерпретации этрусских текстов с помощью русского словаря ,[41].

C выходом в 80-х годах XIX в. двухтомного сочинения В. Корссена этимологический метод достиг апогея [150]. Ис­пользуя весь доступный в то время лингвистический этрусский материал, В. Корссен пытался доказать родство этрусского с индоевропейскими языками Италии — латинским, оскским, умбр­ским, а также с греческим языком. В. Корссен, как ему ка­залось, научился бегло читать и переводить краткие этрусские эпитафии, и поныне составляющие преобладающее большинст­во этрусских надписей. Он обратил внимание на часто встре­чавшееся слово avils, которое он сопоставил с латинским име­нем Авл. Рядом с «йвилс» в надписях встречались слова Лупу, Лупуке. В. Корссен правильно их понял как глагольные формы, но совершенно ошибочно интерпретировал их значение с по­мощью греческого глагола glipe в смысле «лепить», «ваять». Таким образом, слово «авилс» было истолковано как личное имя и приписано родоначальнику целого рода художников и ваятелей.

В 1875 г., когда вышел в свет второй том труда В. Kopcce- яа, появилась небольшая брошюра В. Дееке «Корссен и язык

этрусков» {161]. Это была убийственная критика метода и построений В. Корссена. Аргументируя свои оценки, В. Дееке установил, что avils — вовсе не имя собственное, а существи­тельное косвенного падежа в значении «год» или «лет». Это яв­ствовало из следовавшего за этим словом числа лет, прожи­тых покойником. Сочетание предшествующего имени, допустим Ларт, с «лупу авилс» и числом (или цифрой) означало, что Ларт достиг таких-то лет или умер в таком-то возрасте. Эти и другие выявленные В. Дееке грубые погрешности В. Корссена показали ошибочность самого метода интерпретации текстов с помощью внешне близких по написанию и звучанию слов из­вестных языков. В. Дееке же, в свою очередь, предлагал поль­зоваться комбинаторным методом, элементы которого, как уже говорилось, содержались в труде Л. Ланци. Развитию этого метода были посвящены «Этрусские исследования» В. Дееке, которые выходили отдельными выпусками с 1875 г.

Последователем В. Дееке в разработке комбинаторного ме­тода и его применения к этрусскому языку был немецкий уче­ный К. Паули. Он полностью отказывается от поисков этимоло­гических соответствий в этрусской лексике и доказывает, что этрусский язык не имел ничего общего с индоевропейскими язы­ками ^ι[296]. Этот же путь избирают А. Topn [358], А. Бекштрем [5]. Но в дальнейшем В. Дееке отрекается от своей критики В. Корссена и признает индоевропейский характер этрусского языка. Впрочем, такие повороты, свидетельствующие не столько о непоследовательности ученого, сколько о сложности лингви­стического материала, еще имели место в этрускологии.

Несмотря на развитие комбинаторного метода и его очевид­ные успехи, некоторые исследователи еще надеялись отыскать ключ к этрусскому языку с помощью этимологических приемов. В 1877 г. итальянец А. Барромеи выпускает «Этрусскую грам­матику», в которой этрусский объясняется с помощью латин­ского, греческого и санскрита. Двумя годами позднее англича­нин Д. Бринтон в своем труде утверждает, что этрусский язык родствен языкам коренного населения Африки — берберскому, кабильскому и туарегскому. Греческий исследователь Я. Tomo- пулос возводил этрусский язык к языку пеласгов и, признавая современный албанский язык непосредственным потомком пе­ласгийского, считал возможным интерпретировать этрусскую лексику с помощью албанского ∣[348]. Позже по пути Я. Tomo- пулоса пошел 3. Майяни, книга которого «Этруски начинают го­ворить» ;[50], согласно единодушному мнению современных за­рубежных и советских исследователей, типичный пример диле­тантского подхода к сложной лингвистической проблеме [303, с. 12; 43, с. 39 и сл.; 155, с. 42].

Значительных успехов в понимании типологических и гене­тических связей этрусского языка добился в конце прошлого века датский лингвист В. Томсен [349]. Он обратил внимание

на факты этрусской морфологии, имеющие параллели в севе­рокавказских языках: 1. Образование множественного числа существительных посредством аффикса на -г (-аг, -ег, -иг, -га), 2. Наличие окончания родительного падежа существительных на -1. 3. Присутствие в этрусском и северокавказских языках сложных образований из нескольких сросшихся суффиксов. 4. Наличие в сравниваемых языках локатива на ti, thi. В. Том­сен считал характерной особенностью северокавказских языков страдательный характер, переходных глаголов и предполагал, что если такая особенность обнаружится в этрусскбм глаголе, то это будет решительным доказательством родства этрусского с северокавказскими языками. Используя типологические связи этрусского и неиндоевропейских языков Кавказа, В. Томсен был уверен в том, что изучение языков Малой Азии в будущем на­ведет этнолингвистический мост между Этрурией и Кавказом. Концепция В. Томсена встретила сочувственное отношение рус­ского этрусколога В. Модестова, который дал ее подробное из­ложение и дополнил сопоставлением имен с основой tarq в этрусском и малоазиатских языках [58]. Продуктивными ока­зались и стремления В. Томсена к выявлению сходства грамма­тических форм, а не к отысканию соответствий в лексике.

Итальянский ученый Э. Латтес в своих работах оставался верным идее Л. Ланци о родстве этрусского с италийскими ин= доевропейскими языками. Но в отличие от В. Корссена, зани­мавшего в этом вопросе те же позиции, Э. Латтес был осто­рожнее в лингвистических сопоставлениях и опирался только на те слова, италийское происхождение которых внешне выглядело очевидным.

Б. Horapa, развивая тезис Э. Латтеса об индоевропейском характере этрусского языка, пытался выяснить его место в индоевропейской группе языков. По его мнению, этрусский за­нимал промежуточное положение между хеттским и латинским языками, однако находился ближе к первому, чем ко второму [274]. Б. Грозный, относивший первоначально этрусский язык к кавказским языкам, после дешифровки им хеттского перемен нил мнение и последовательно сравнил хеттскую и этрусскую лексики ∣[229, с. 171 и сл.]. Однако хеттский «ключ» не подошел к этрусскому языку, что стало ясно уже современникам Б. Гроз­ного.

В 20-х годах XX в. к этрусскому языку был применен ме­тод, который можно назвать «панэтимологическим». Как пола­гал известный итальянский лингвист и полиглот А. Тромбетти, комбинаторный метод при его приложении к этрусскому мате­риалу, дав то немногое, на что он был способен, полностью себя исчерпал и будущее принадлежит этимологическому методу при условии «правильного его применения», под которым он пони­мал отказ при интерпретации этрусских текстов от какого-либо одного древнего или современного языка или группы родствен-

них языков. А. Тромбетти стал опираться одновременно на несколько языков, не имеющих между собой ничего общего {361; 362].

Какие результаты давал этот метод для понимания этрус­ских текстов, говорит следующий пример. Так, из текста капу- анской черепицы А. Тромбетти взял два слова, которые тогда читалась ri puiian. Значение второго (puia) из них давно было уже определено благодаря комбинаторному методу как «су­пруга».

Различие между словами puia и puiian он объяснил нали­чием во втором случае падежного окончания дательного паде­жа и перевел, таким образом, «супруге». Словечко гі тоже не -вызвало у него затруднений. В берберском, греческом, вогуль­ском, киргизском языках, а также в языке затерянного в джунг­лях Бразилии племени индейцев он нашел слово егі в значении «любить» и в связи с этим перевел ri puiian как «любимой су­пруге». Отсутствие в этрусском гі гласной «е» не смутило линг­виста, который объяснил его отпадением. А. Тромбетти не по­казалось странным и то, что за словом puiian не было личного имени (объекта любви), а через слово в той же строке стоял теоним Tin (на огромной капуанской черепице, а это можно было увидеть и в те годы, вообще нет личных имен). Наконец, А. Тромбетти не понял, что ri не самостоятельное слово, а скончание слова zizfi [TLE 2, 19].

Параллельно с А. Тромбетти, применяя сходную методику, над этрусским языком работал Н. Я. Марр. В лингвистической концепции Н. Я. Марра, если воспользоваться его определени­ем, этрусский язык нес «службу связи» между языками «яфе­тических» земель, на одном конце которого находились иберы Кавказа и пеласги Палестины, а на другом — иберы Испании. Лингвистические параллели Н. Я. Марра, ограниченные грани­цами Средиземноморья, были более разумными, чем лингвисти­ческие сопоставления А. Тромбетти. Но с этрусским лингвисти­ческим материалом Н. Я. Mapp обращался с такой же непозво­лительной вольностью, как и итальянский лингвист.

Н. Я. Mapp раскладывал этрусские слова на элементы, нё учитывая, являлись ли они смысловой частью речи или выпол­няли грамматические функции. В результате такого «палеонто­логического анализа» оказывалось, например, что «этруск» и ■«расен», «пеласг» и «плебей» — разновидности одного и того же термина. Подобно А. Тромбетти, Н. Я. Mapp использовал этрусские слова в значении, полученном благодаря комбина­торному методу, для сравнения со сходными словами в другом значении в «яфетических» языках, например этрусское zal («два»), грузинское dal, $al («рука»), делая из внешнего сход­ства далеко идущие исторические и лингвистиче'ские выводы. Составляя различные теонимы, Н. Я. Mapp руководствовался также лингвистическим подобием (например, Туран и Уран,

Сатурн и Туран), не принимая во внимание, что некоторые из этих имен происходили от различных основ.

Однако, обращаясь к наследию Н. Я. Марра, мы не должны видеть в нем лишь собрание лингвистических парадоксов. Не сле­дует забывать, что именно этому исследователю современная лингвистика обязана широким подходом к проблемам родства языков. Особой заслугой Н. Я. Марра является признание исто­рической и лингвистической реальности пеласгов, рассмотрение этрусков как этнически смешанного народа, призыв к изучению субстратных языков Кавказа й Средиземноморья в качестве «ключа» для понимания структуры этрусского языка.

Итальянский лингвист Дж. Девото не разделял уверенности А. Тромбетти в возможности интерпретации этрусского языка с помощью языков всего мира. Относя этрусский язык к «до- италийским языкам» Апеннинского полуострова, Дж. Девото считал индоевропейские компоненты этрусского языка резуль­татом проникновения индоевропейцев на территорию средизем­номорских народов. Это привело к возникновению речи, которая, несмотря на наличие индоевропеизмов, не утратила контактов с прежней языковой традицией [170, с. 255; 171, с. 175 и сл.].

Несмотря на неудачи в использовании этимологического ме­тода, особенно ощутимые после выхода труда А. Тромбетти, этимологические приемы продолжали применяться рядом ЛИНГ- БИСТОВ. Итальянский юрист У. Коли избрал древнегреческий язык основой для интерпретации этрусского [145]. Результаты могли бы показаться обнадеживающими, поскольку многие этрусские слова совпадали с греческими по форме и значению. Но, как выяснилось впоследствии, это, сходство распространя­лось только на слова, заимствованные этрусским языком из гре­ческого, таким образом, сравнивались не элементы этрусской и греческой лексики, а греческие слова с греческими же словами, только несколько преображенными законами этрусской морфо­логии и фонетики.

Болгарский ученый В. Георгиев выделил в греческом языке архаические элементы другого языка индоевропейской группы. Раньше эти элементы связывали с неиндоевропейским языком. Первоначально В. Георгиев отнес этот индоевропеоидный суб­страт греческого языка к иллирийским языкам. Затем, пере­смотрев свою точку зрения, он признал догреческий язык эгей- ско-анатолийского региона «чисто индоевропейским» и назвал его пеласгийским.

В дальнейшем В. Георгиев расширил территорию распро­странения индоевропейских языков на всю Италию. Он при­знал «родство этрусского с хеттским» и ошибочно охарактеризо­вал морфологическую модель этрусского языка как «полную аналогию хеттской морфологической модели» {202, с. 20 и сл.]. Свой метод В. Георгиев назвал комбинаторно-этимологическим.

Наряду с попытками связать этрусский язык с хеттским бы-

ла выдвинута гипотеза о близости этрусского к лидийскому. Еще Э. Феттер находил сходство некоторых этрусских и лидий­ских слов, но он опирался на неверные значения лидийских слов {367, с. 3 и сл.]. Г. Штольтенберг постулировал существо­вание особой «ларской», или «термильской», семьи языков, к которой он отнес ликийский, этрусский, лемносский и язык крит­ских пеласгов. Вся эта группа языков была, по его мнению, родственна уральским языкам [344].

Пополнение ликийских текстов новыми находками позволи­ло понять ликийский, точнее, термильский как язык индоевро­пейской группы, близкий к хетто-лувийским языкам [72, с. 322 и сл.]. В лексике этрусского и ликийского языков почти нет никаких соответствий. Существенные различия обнаруживаются в именах родства, в терминах, относящихся к общественной и сакральной сферам. Но поскольку ликийский язык мог сохра­нить некоторые слова неиндоевропейской лексики, новое в изу­чении ликийского, особенно после открытия греческо-арамейско- ликийской трилингвы, может стать полезным и для этрусской лингвистики. В частности, оказалось, что система ликийских цифр очень близка к этрусской (см. ниже).

Большие, но, к сожалению, не во всем оправдавшиеся на- дежды возлагались на применение к этрусскому материалу так называемого билингвистического метода, предложенного К. Ольцшей [276; 277]. Согласно этому методу допускалось, что длительное пребывание этрусков в италийской среде не могло- не сказаться на характере памятников, этрусков и италиков, вплоть до полного или частичного соответствия словесных фор­мул и выражений. Понимая их значение на одном языке, можно было рассчитывать на использование их в другом.

Приступая к поискам двух однотипных текстов, К. Ольцша остановился на Загребском тексте и Игувинских таблицах, на­писанных на языке соседнего с этрусками народа умбров. Удалось обнаружить сходные слова в обоих памятниках: этрус­ское и умбрёкое cletram в том же значении «носилки». Умбр­скому богу Грабовию соответствовал этрусский теоним «крапе». Но тексты не дали того параллелизма, на который рассчиты­вал К. Ольцша: в Загребском тексте присутствовали менонимы, в Игувинских таблицах их не оказалось. Загребский текст был литургической книгой, содержащей перечень жертвоприношений по дням и месяцам этрусского года. Игувинские таблицы пред­ставляли собой описание обрядов и обращенные к богам гимны, связанные с церемониями очищения города. Стало ясно, что билингвистический «ключ» мало способствовал интерпетации Загребского текста, а также и этрусского языка. Но в ходе подготовительной работы по сопоставлению обоих текстов К. Ольцша понйл структуру Загребского текста и установил значение нескольких слов, исходя из повторяемости некоторых выражений.

81

6 Зак. 805

Тем временем А. Харсекин предложил еще один метод ин­терпретации этрусского языка, назвав его комплексным. Но вряд ли соединение трех методов можно назвать новым методом. Использование этимологического метода побудило А. Харсеки- на считать этрусский язык по своей основе индоевропейским, очень близким к греческому языку. Таким образом, в этой ча­сти своего комплексного метода А. Харсекин шел по тому же пути, что и В. Георгиев, с той лишь разницей, что связывал этрусский язык с греческим, а не с хеттским. В дальнейшем А. Харсекин отошел от своих выводов об индоевропеизме этрус­ского языка: «Безоговорочное включение этрусского в индо­европейскую семью было бы, конечно, неоправданным» [95, с. 347].

Выступая против поисков этимологических «ключей» к этрус­ским текстам, австрийский этрусколог А. Пфиффиг настаивает на комбинаторном методе как единственном пути к проникно­вению в характер неизвестного языка. Называя свой метод «эпи­графико-филологическим», А. Пфиффиг имеет в виду сочетание комбинаторного метода с тщательной проверкой эпиграфиче­ского материала и с применением филологического метода ана­лиза. А. Пфиффиг исследовал крупные этрусские тексты и до­бился больших успехов, чем его предшественники [300; 303]. Не меньшее значение имеет и его обобщающая работа по этрус­скому языку, являющаяся одновременно руководством для на­чинающих этрускологов ,[304]. Это практически-первая серьез­ная попытка воссоздания системы этрусского языка в комплек­се — фонетика, морфология, синтаксис — и реконструкции его первоначального состояния. Установление законов языка, даже при недостаточном понимании его лексики, предохраняет этру- скологию от гипотез, опирающихся на одни этимологические соответствия.

Взяв за основу комбинаторный метод при исследовании эпи­графического материала, разумеется, не следует пренебрегать лингвистическими данными тех регионов, откуда прибыли пред­ки этрусков (Эгеида и Малая Азия), не рассчитывая, однако, что там найдется «двойник» этрусского языка.

В работах лингвистов разных стран неоднократно высказы­вался взгляд на кавказские языки как на сохранившуюся груп­пу когда-то обширной языковой семьи, распространенной на территории от Передней Азии до Пиренейского полуострова и включавшей языки Малой Азии и Средиземноморья, в том чис­ле и этрусский. Н. Я. Mapp рассматривал это единство в рам­ках яфетической семьи языков [51, с. 94]. А. Тромбетти, напро­тив, считал этрусский язык связующим звеном между индоевро­пейскими и кавказскими языками [362]. К. ОльЦша пришел к выводу об эргативном характере этрусского глагола и нашел ему параллели в. урартском языке [277, с. 135 и сл.]. С. Ферри •обратил внимание на сходство названий некоторых городов

Этрурии с кавказской ономастикой [184, с. 525 и сл.]. Р. Гор- дезиани постулирует существование кавказско-пеласгийского слоя, предшествующего анатолийско-тирсенскому малоазиатско­му слою в языках архаической Италии [15, с. 77 и сл.]. Вяч. В. Иванов исходит из того, что этрусский язык генетически близок к северокавказским языкам, и, таким образом, возрож­дает старое, но достаточно прочно забытое мнение, высказан­ное в свое время В. Томсеном (см. выше). Однако если В. Том­сен лишь допускал, что Малая Азия являлась лингвистическим «мостом» между Кавказом и Этрурией, то Вяч. В. Иванов стре­мится обосновать это всесторонним анализом хаттского и се­верокавказских языков [37, с. 20 и сл.]. И. М. Дьяконов не от­рицает типологической близости этрусского и хурритского язы­ков [20, с. 105].

Лингвистический материал Малой Азии и Кавказа для ин­терпретации этрусского языка имеет скорее теоретическое, чем практическое, значение. В лучшем случае он может быть ис­пользован для проверки тех или иных догадок комбинаторного метода. Но в установлении принадлежности этрусского языка малоазиатские и кавказские параллели играют первостепенную роль. В первой главе, используя сведения античной традиции и египетских источников, топонимику и археологию, мы говорили о двух волнах переселения — пеласгийской и тирренской. Мало­азиатский и кавказский материал, на наш взгляд, имеет отно­шение к тирренскому компоненту этрусского языка, пеласгий­ский же— к эгейско-балканскому индоевропейскому элементу в этрусском языке. Сам этрусский язык является языком сме­шанным по своей природе, что согласуется со сложным харак­тером этрусского этногенеза.

В. Георгиев, считая этрусский язык родственным древним индоевропейским эгейско-малоазиатским языком — хеттскому, ли­дийскому и др., не отрицает в нем некоторых неиндоевропейских элементов, но относит их к заимствованиям, полученным в ре­зультате связей индоевропейцев Малой Азии с неиндоевропей­скими народами. Таким образом, согласно мнению болгарского лингвиста, этрусский язык был привнесен в Италию в «готовом виде» с его индоевропейской основой и неиндоевропейскими «вкраплениями».

Говоря об этрусском языке как о смешанном, мы имеем в. виду иное. Этрусский язык сформировался в Италии в резуль­тате соединения пеласгийского и тирренского с участием в про­цессе глоттогонии местных индоевропейских и неиндоевропей­ских языков. При этом мы не отрицаем, что в пеласгийском языке были неиндоевропейские включения, так же как и в тир­ренском языке могли быть некоторые индоевропейские заим­ствования.

При подходе к этрусскому как смешанному языку не оста­ется надежды на открытие универсального «ключа» к этрус-

6*

83

скому «замку»,, ибо этрусская лингвистическая тайна закрыта не одним, а несколькими «запорами». Успешное открытие од­ного из них не означает, что тот же «ключ» может использо­ваться к другому и третьему «запору». Одним словом, нет ос­нований рассчитывать на «чудодейственную» поддержку внеш­них аналогий. Приходится надеяться на комбинаторный метод, на длительность поисков и мизерность открытий.

Разбор надписей. В области изучения этрусского язы­ка в науке наступил момент углубленного исследования отдель­ных лингвистических явлений. Не- излагая этрусской граммати­ки, попытаемся показать структурные особенности этрусских текстов и степень их понимания. В некоторых случаях мы пред­ложим собственные интерпретации и переводы.

Эпитафии и этрусская ономастика. Краткие ва­рианты эпитафий содержат, как правило, имя погребенного, имя его отца, реже имя матери, иногда указание на возраст. Более пространные эпитафии дают также сведения о карьере -покойного с перечислением занимавшихся им должностей.

Приведем несколько этрусских эпитафий с параллельным переводом:

1. puia arntus numsis urnasis Iautnitha ∣[TLE 591].

Жена Арнта Нумсия, Урнасия рабыня.

2. ramtha zertnai thui cesu [TLE 123].

Рамта Цертна здесь покоится (похоронена).

3. Iarth arnthal plecus clan ramthasc apatrual esliz. Ларт, Арунта Плека сын и Рамты Апатруи, бывший

дважды Zilaxnthas avils thunem muvalxls Iupu зилаком, в возрасте сорока девяти умер ∣[TLE 136] •

Нами предложен рабочий перевод для понимания соответ­ствия этрусских и русских слов. При литературном переводе вторая надпись выглядела бы так: «Здесь покоится Рамта Церт­на», а третья: «Ларт, сын Арунта Плека и Рамты Апатруи, •бывший дважды зилаком, умер в возрасте сорока девяти (лет)».

Различия в порядке слов в этрусском и русском предложе­ниях позволяют нам понять особенности этрусского синтаксиса. В этрусском языке, как и в латинском, генетивное определение •в первой и третьей надписях Urnasis Arnthal Plecus предшест­вует существительному в именительном падеже — соответствен­но Iautnitha и clan. Глагол в этрусском предложении стоит на последнем месте. Этруски говорили «Арунта Плека сын, Рамты Апатруи также (сын)», а не «сын Арунта Плека и Рамты Апа­труи». Союз «и» передавался с помощью частички «с» (в ramt­hasc), соответствующей латинской que.

В трех рассмотренных нами надписях есть два слова, ука­зывающие на родственные отношения: puia («жена»), clan («сын»), В других этрусских эпитафиях мы находим слова со значением «мать», «отец», «брат», «дед», «бабка», «внук», «пле­

мянник». В эпитафиях, естественно, встречаются и слова со зна­чением «умер», «могила», «саркофаг», а также слова, гово­рящие о профессиях и возрасте умерших.

Этрусские эпитафии важны не только для лингвиста, про­никающего в законы этрусского синтаксиса и морфологии, но и для историка, пытающегося понять, что представляли собой этруски в социальном и этническом отношении. В третьей над­писи на первом месте назван отец покойного, а на втором — его мать (см. гл. III). По именам же можно судить об этническом происхождении населения этрусских городов.

Наряду с этим заслуживает внимания и момент появления в памятниках того или иного имени. К. Де Симоне обратил внимание на то, что некоторыми кельтскими именами стали называть в VI в. до н. э., т. е. в период, предшествовавший маса совому вторжению кельтов-галлов в Этрурию и захвату ими Рима в начале IV в. до н. э. Это, с его точки зрения, подтвер­ждает правильность свидетельства Тита Ливия о двух волнах вторжения галлов, которое ранее оспаривалось ;[ 169, с. 370 и сл.]. Время появления в этрусских эпитафиях греческих имен согла­суется со сведениями античной традиции о переселении в Этру­рию коринфянина Демарата и сопровождавших его художников {Cic. Tusc. V, 37; Cic. Rep. II, 19; Liv. I, 34].

Благодаря своей массовости этрусские эпитафии могут быть ясследованы с применением статистической методики. Так, Ж. Эргон на основании 113 надписей II—I вв. до н. э. устано­вил, что средняя продолжительность жизни свободнорожденно­го этруска в то время составляла для мужчин 41,09 года, для женщин — 40,37 года. Население Северной Африки, Испании, Южной Галлии в римское время (начало принципата, когда по­являются многочисленные латинские эпитафии в указанных рим­ских провинциях) жило примерно столько же лет. Анализ этрусских эпитафий, таким образом, не подтвердил выдвинутой некоторыми исследователями гипотезы о резком сокращении на­селения Этрурии иззза прекращения дренажных работ и рас­пространения малярии [224, с. 44 и сл.].

Этрусский ономастический материал является важным ис­точником при решении вопроса о происхождении этрусков. Выше рассматривалось имя Iethe как элемент пеласгийского происхождения. К пеласгийским именам могут быть отнесены и имена с основой tit, Iar.

Имена с основой tit (tite, tites, tites, titi) представлены в этрусской эпиграфике свыше 250 раз [188, с. 132]. Наиболее четкую параллель этим именем дают фессалийские апеллятивы titax, Htas («царь») и топонимы той же Фессалии, наиболее тесно связанной с пеласгами. Имена с этой же основой встре­чаются в Аттике, Иллирии, Лидии, Каппадокии, на о-ве Крит [12, с. 88], т. е. по большей части в тех местах, где античная традиция зафиксировала присутствие пеласгов. Наличие слов с

основой tit в областях иллирийского заселения, так же как и слов с основой teut, говорит о контактах пеласгийского и ил­лирийского языков. В качестве пеласгийского наследия может рассматриваться и римское имя Тит.

Имена с основой Iar представлены в этрусской ономастике более чем в 700 случаях. Л. Гиндин возражает против пеласгий­ской принадлежности Iar на том основании, что эти имена вы­ходят за рамки пеласгийского ареала J12, с. 82 и сл.]. Однако из приводимого исследователем списка дериватов от Iar видно, что они были распространены в тех районах, в которых, со­гласно античной традиции, жили пеласги.

Античным авторам было известно имя Окрисия (мать Сер­вия Туллия) [Dion. Hal. IV, 2]. Можно его сопоставить с пе­ласгийским именем Akrisios, которое носил сын. аргосского ца­ря Абаса, основателя фессалийской Ларисы [255, с. 160j. В этрусских надписях это имя встречается в формах ucrsa_r Ucursa [CIE 1275, 2267, 2765]. При этом их носителями высту­пают лаутни.

Кроме того, в этрусской ономастике имеются имена тиррен­ского (малоазиатского) происхождения с основой tarch (tarchna, tarchnei). Они достаточно редки в ареале расселения пеласгов, но зато в массовом количестве представлены в Анатолии [12, с. 126].

Пояснительные надписи. Нередко этрусские надписи сопровождают сцены мифического содержания, изображенные на металлических зеркалах, стенках саркофагов и погребаль­ных урн, а также на фресках. Такие надписи называют пояс­нительными. Понять эти краткие тексты, состоящие преимущест­венно из имен, помогают изображения. Греческое имя Elena в этрусской транскрипции дается Elinai, Alexandros (Парис) пи­шется alksentre, alechsantre, elchantre и Menelaos — menle. Над изображениями Зевса, Диониса, Афродиты мы находим та­кие пояснения, как Tin,. Fufluns, Turan. Пояснительные надпи­си — важнейший источник для изучения этрусской мифологии и религии. C их помощью выявлены этрусские соответствия гре­ческим олимпийским богам.

В том случае, когда кроме имени в пояснительной надписи встречается какое-то слово, возникают трудности, как и при истолковании других этрусских надписей. Чтобы составить о них представление, остановимся на надписи, сопровождающей рисунок с изображением пытки. Имя Sispes дает основание ду­мать, что речь идет о наказании Сизифа. Надпись состоит из двух слов: tupi sispes JTLE 89]. Таким образом, tupi— это «на­казание», «страдание», «мука» или что-либо в этом роде. Точ­ного значения слова по этой надписи установить нельзя, а в других надписях это слово не встречается.

Нельзя ли попытаться определить точное значение слова этимологическим путем? Эту задачу поставил перед собой

Надпись «А» на золотой плас- ⁱтинке из Пирги

В. Георгиев [202, с. 77]. Он соотнес этрусское tupi с хеттским tuppi в значении «табличка из терракоты», «документ» и истолковал tupi как эквивалент латинского tabula — «таблица», «картина». Получился, таким образом, осмысленный пере­вод: «Изображение Сизифа», и этрусский лексикон как будто бы пополнился ранее неизвестным сло­вом, родственным латинскому ta­bula.

Однако в своих поисках индоев­ропейских соответствий этрусскому лексикону В. Георгиев Не обратил внимание на то, что слово tuppi в хеттском языке является заимство­ванием из аккадского [55, с. 255]. Это вполне естественно, ибо само искусство письма пришло к хеттам из Месопотамии. Этимологический метод оказался ошибочным, по­скольку этрусский язык, как это считают большинство этрускологов, не принадлежит к индоевропейской группе языков, но из этого не следу­ет, что в поисках значения этрусско­го слова нельзя прибегать к лекси­ке неиндоевропейских языков Ма­лой Азии.

Среди хаттских слов с установленным значением имеется слово tupi («страх») [39, с. 40]. Предположительно этрусское tupi означает то же, ибо содержание рисунка и сюжет мифа, известного нам из греческих источников, соответствуют понятию «страх», «устрашение», «наказание».

Приведенный нами пример показывает, что разгадка этрус­ской лингвистической тайны зависит не только от эпиграфиче­ских открытий в Италии, но в не меньшей мере и от находок на еще мало изученном Анатолийском плато.

Посвятительные надписи. Надписи на вотивных предметах, алтарях, стенах храмов, посвящаемых богам, назы­ваются посвятительными.

На правой ноге бронзовой статуи Химеры, найденной во вре­мя фортификационных работ в Ареццо, имеется следующая над­пись:

tinsquil JTLE 206], т. е. Тину дар.

Впрочем, такое имя, как Thanaquil, позволяет предположить и другое толкование tinsquil: личное имя в значении «Дар Ти-

на», так же как Танаквил — «Дар Таны». При любом толкова­нии надпись является посвятительной.

Некоторые посвятительные надписи начинаются словечками сп, ecn, ica, которые, как установлено, являются формами ука­зательного местоимения еса в значении «этот» ^l[285, с. 210].

Ряд посвятительных надписей начинается со слов mini, mi («я», «меня»):

1. mini muluvanece avile vipiιennas [TLE 35].

Меня посвятил Авл Вибенна.

2. mi titasi ever menaxe [TLE 282].

Я для Титы дар сделан.

Суффиксальный элемент кх (х) в сочетании с окончанием «е» (menaxe во второй надписи), возможно, передает пассив­ную форму глагола в отличие от се в глаголе Fnuluvanece в первой надписи. Впрочем, допустимо и другое толкование bto⅛ рой надписи: «Меня для Титы как дар сделали».

Особое место в этрусской эпиграфике занимают три посвяти­тельные надписи на золотых пластинках из Пирги, две из кото­рых написаны на этрусском, одна на финикийском языке. Бла­годаря финикийской надписи сразу же стал понятен общий смысл двух этрусских надписей — более пространной «А» и короткой «Б». Речь идет о посвящении правителем Цере даров богине Уни, отождествленной в этой надписи с богиней Ас­тартой.

Рассмотрим надпись «А».

1. ita tmia icac he- Этот вотив и эти храмо-

2. ramsva vatiexe вне дары, пожертвованные

3. Unialiastres themia- Юноне-Астарте, соору-

4. sa тех thuta thefa- жены. Правящий государством Тефа-

5. riei velianas sal рий Вежана во время обряда

6. cluvenias turu- вбивания гвоздя подарил их

7. се munistas thuvas для этого святилища

8. Iameresca Hacve и храмовой пристройки по божественному

9. tulerase пас ci avi- определению. И вот три пода

10. 1 hurvar tesiameit- как в октябре при погребении...

U. ale Hacve alsase божества...

12. пас atranes zilac- и вот слугу своего за этот

)13. al Seleitala asnasv- зилатов дар. Что касается ста-

^t14. ers itanim heram-'туй в этом храме,

15. ve avil eniaca pul- то их годы, как звез-

^ιl^,6. umxvа ды.

Наличие параллельных текстов впервые дало возможность проверить значения некоторых этрусских слов, ранее установ­ленных комбинаторным методом. Подтвердилось предположе­ние, что этрусское сі означает «три», avil — «год», ita — «это», Iuruce — «посвятил». Удалось установить также соответствие финикийского слова hkkbm’l этрусскому pulumxva («звезды»), a ’bbt — xeram («храм»).

И все же первые исследователи надписей из Пирги предпо-

читали говорить о надписи «А» и финикийской надписи как фи­никийско-этрусской квазибилингве, поскольку им не удавалось отыскать ряда соответствий финикийским словам и выражениям в этрусском тексте «А». Ныне эти трудности могут считаться в значительной мере преодоленными, что связано не только с двадцатилетней работой этрускологов, но и с уточнениями фи­никийской надписи из Пирги, предложенными семитологами [198, с. 205—304]. На данном этапе изучения текстов из Пирги, на наш взгляд, имеется достаточное основание считать финикий­скую* надпись и этрусскую надпись «А» билингвой.

В свое время, исходя из соответствия этрусского sal основе sal в названии латинской жреческой коллегии этрусского про­исхождения, а также в именах божеств Salacia и Salakia, мы определили значение этрусского слова sal как «жертва», «об­ряд»