IV.3. Греческий ареал иберийской культуры

Теоретический аспект

Что касается греческих колонистов, то явный приоритет в освоении Иберии принадлежит фокейцам. Фактически толь­ко они стали реальными колонистами в этой части Среди­земноморья.

Среди широкого круга проблем фокейской колонизации Испании важным представляется вопрос о ее направлении,

путях продвижения фокейцев в Иберию, без чего невозможно уточнить хронологические рамки этого процесса. Долгое вре­мя в историографии господствовала теория “островного пути”, выдвинутая Р. Карпентером и поддержанная А. Гарсия и Бел- лидо^[349]. Согласно ей, фокейцы пришли в Испанию, предвари­тельно обжив Корсику и Сардинию. Затем через Балеарские острова проникли на юго-восток Пиренейского полуострова. Решающим доказательством для исследователей служат данные топонимики: юг Италии, Балеарские острова, юго-восток Пи­ренейского полуострова сохранили названия с ионийским суф­фиксом -oussa (Ofioussa, Meloussa, Kromioussa). Теория “остров­ного пути” соответствовала представлениям ученых шультенов- ской школы о Тартессе и его металлургических богатствах, как предмете вожделений греков-торговцев. Но последние исследо­вания колонизационных движений в западных регионах Сре­диземноморья сделали эту гипотезу весьма спорной. Археоло­гические изыскания в Марокко, на юге Испании, Могадоре выявили следы активной деятельности финикийцев. Даже по­селение в местечке Торре дель Мар, которое А. Шультен счи­тал первой греческой колонией Майнакой, теперь выглядит как чисто финикийское. Греческий материал на юге страны, отно­сящийся к VII в. до н.э., значительно уступает финикийскому и ограничивается шлемом, головой грифона из бронзы, фраг­ментами протокоринфских сосудов в некрополе Альмуньекар^[350].

Постоянная угроза со стороны финикийцев, которые прочно обосновались на юге страны, на Балеарах (здесь существовала крупная финикийская колония Эбее), важная торговая дорога Тир — Утика — Гадес, проходившая через торговые пункты на Сардинии, Ибиссе, юго-востоке Испании — все это не благопри­ятствовало фокейским грекам в их продвижении на юг Иберии^[351].

В решении вопроса о направлении фокейской колониза­ции важное место занимают сведения Геродота, который от­метил, что “жители Фокеи первыми среди эллинов пустились в далекие морские путешествия. Они открыли Адриатичес­кое море, Тиррению, Иберию и Тартесс” (I, 163)^[352]. Характер­но, что подчеркивается именно такая последовательность, т.е. продвижение фокейцев вдоль побережья. Среди указанных пунктов не упоминается Галлия, где находилась одна из глав­ных колоний фокейцев на Западе — Массалия. Но Геродот вообще не называет отдельных фокейских колоний, упоми­ная лишь “земли”, открытые фокейцами. На западных гра­ницах Европы, по представлению Геродота, жили этнически родственные племена кельтов (II, 33), причем они населяли побережье Галлии и Иберии, где находился крупный кельт­ский город Пирена. Владения кельтов простирались вплоть до земель кинетов на западе Пиренейского полуострова. Ве­роятно, этническое единство племен, населявших северо-во­сточное побережье Иберии и южной Галлии, а также смут­ное представление историка о западе Европы, привело к тому, что он объединил эти земли под общим названием “Иберия”.

Подобное смешение иберов и кельтов было характерно и для других античных авторов. Например, Эсхил — старший современник Геродота — также связывал некоторые искон­но галльские земли с иберами, называя даже Рону иберий­ской рекой (Plin. NH, XXXVII, 32). На первый взгляд, со­общению Геродота противоречит пассаж Юстина (X, III, 3, 5—6), который сообщает, что фокейцы “осмелились доплыть до крайних берегов Океана и достигли Галльского залива у устья реки Родана”. У Юстина есть и другое сообщение, где направление фокейской колонизации совпадает со сведени­ями Геродота: “Во времена Тарквиния в устье реки Тибра приплыли фокеяне и вступили с римлянами в дружеские отношения. Отсюда они отправились на кораблях вглубь Гал­льского залива и основали Массилию” (Just., XLIII, 3).

ставляет собой описание обычаев, образа жизни, подвигов фо- кейцев, среди которых были и плавания к Океану. Второй отрывок повествует о конкретном направлении колонизации: освоение побережья Италии, южной Франции, что совпада­ет с рассказом Геродота.

Немаловажен и аргумент Геродота в пользу указанного им направления движения фокейских колонистов — описание особого типа фокейских кораблей. Это не большие парусные корабли, а пятидесятивесельные суда, со значительным за­пасом продовольствия и воды, рассчитанные на длительный путь вдоль побережья (I, 163). Вслед за западными откры­тиями фокейцев расширяется перечень фокейских поселений, известных древним авторам. Гекатей, упоминая некоторые иберийские поселения на юге полуострова, не называет там греческих колоний и знает лишь фокейскую Массалию (фр. 22). В перипле Авиена упоминается россыпь греческих поселений у Пиренеев: Пирена, Калиполис, Тирихи, Лебедон- ция (Ora шаг., 495—515). Эфор называет уже крупные фо- кейские колонии Эмпорион и Роду (FHА, II, 67). Страбон же упоминает наиболее южные города массалиотов, среди которых самые крупные Гемероскопейон и Майнака (III, 4, 2—6).

Археологический материал, подтверждающий присутствие греков, обнаружен на всем протяжении перечисленных Ге­родотом путей. В Этрурии он представлен образцами ионий­ской керамики последней четверти VII в. до н.э., сосудами родосского типа, фрагментами протокоринфских амфор (по­гребения в Капуе, Солерно, Популонии), ионийскими граф­фити (Грависки). Однотипный материал встречен во француз­ском Провансе и Каталонии^[353]. Он более убедителен, чем на юге Пиренейского полуострова, однако не приходится пре­увеличивать его численность и древность. Он свидетельству­ет скорее о широком фронте разведывательных плаваний малоазийских греков, среди которых, несомненно, были и фокейцы.

оне археологически зарегистрировано появление фокейских поселений. Так, древние слои Эмпориона содержат образцы аттической и ионийской керамики первой четверти VI в. до н.э. Керамика этого времени обнаружена в Аллалии^[354]. Так же бесспорен фокейский материал в форте Сен-Жан (палеа- полис Массалии)^[355].

Следовательно, единичные и трудно датируемые находки греческих вещей на юго-востоке полуострова и недостаточ­ность сведений античной традиции не позволяют безоговороч­но принять тезис об использовании “островного моста” фо- кёйскими переселенцами. Можно допустить, что им пользо­вались отдельные греческие мореплаватели, но основной по­ток колонистов двигался в направлении с севера на юг, вдоль восточного побережья полуострова.

В свете последних археологических изысканий на Пире­нейском полуострове несколько иначе, чем прежде, может решаться проблема хронологии и периодизации фокейской колонизации. Традиционно считалось, что самые ранние фо- кейские колонии были основаны на юге страны, а несколь­ко позже появляются колонии в заливе Росас (Эмпорион, Кипсела, Калиполис)^[356]. Единственное свидетельство знаком­ства греков-фокейцев с южными регионами Иберии сохранил Геродот, который утверждал, что фокейцы первыми из гре­ков вступили в контакты с тартессийским царем Аргантони- ем (I, 163—165). Он предложил грекам поселиться в Тартес- се, но фокейцы отказались от предложения царя. Каким вре­менем можно датировать это событие? Ю. Б. Циркин спра­ведливо считает данный пассаж Геродота продолжением рас­сказа историка об открытиях фокейцев (открытие Тартесса завершилось знакомством с Аргантонием) и датирует экспе-

концом VII в. до н.э.^[357] Однако это событие нельзя началом фокейской колонизации полуострова. Ско-

дицию считать рее всего мы имеем сообщение о первом разведывательном плавании фокейцев в Тартесс. Именно разведывательным характером плаваний греков на юго-восток полуострова мож­но обтьяі этих земель и о “нетронутом” рынке, который обнаружил там Колей.

Трудно согласиться с возможностью основания в этот фокейской колонии Майнаки, которая упоминается їм (Ora mar., 425—430) и Страбоном (III, 4, 10) как енный финикийский или греческий город. Их сведе­шь позволяют констатировать существование грече- юселения, но отнюдь не проливают свет на проблему

ее логично связывать начальный период фокейской

снить сообщение Геродота об “открытии” фокейцами период Авиено разрушь НИЯ ЛИ! ского и его хрснологии. Приоритет Майнаки А. Шультен доказывал ССЫЛКО] (фр- 8). нобора звания лении.

Болі

колонизации с освоением южных регионов Галлии, основа­нием Массалии. Ее называет Гекатей как Μαςςαλια πόλις της λιγνςτικης και τά την κελτικήν ’αποικος Φωκαέων (φρ. 22). Пом­пей Tpor связывает ее основание со временем правления царя Тарквиния Приска (616—579 гг. до н.э.) (Just., XLIII, 3). Эта датировка принята большинством ученых^[358].

Археологические материалы достаточно убедительно сви­детельствуют о том, что одновременно с Массалией был ос­нован первый фокейский город в Иберии — Эмпорион. Осо­бенно густо были заселены предгорья Пиренеев. Здесь в зем- лях индикетов, согласно Авиену, располагался город Кипсе- ла, где “гавань раскрывается огромным заливом” (Ora mar., 527—530). Это название малоазийское, сходное с названием одного из городов в Малой Азии (Thuc., V, 33). Решить воп­рос о точной локализации и хронологии этой колонии доволь­но трудно. А. Аррибас небезосновательно предполагает, что город Кипсела располагался по соседству с иберийским по­селением Ульястрет, обнаруженным археологами в 1947 г. Раскопки, начатые в 1951 г., показали значительную зави­симость архитектурного облика города от греческой градо­строительной техники: расположенный на холме город был окружен циклопической стеной протяженностью до 450 м, высота ее в некоторых местах достигала 4 м.

й на фрагмент Гекатея: “Μαινόβωρα πόλις μαςςιηνών” . Но Гекатей недвусмысленно подчеркивал, что Май- — поселение туземное. Он не знает греческого на- Майноборы, ничего не сообщает о ее греческом насе-

Авиен упоминает еще два города — Лебедонцию и Салав- рис (Ora mar., 509, 513). А. Гарсия и Беллидо считает, что первое название ионийское, так как на побережье Малой Азии есть город Лебедос, и локализует данную колонию в окрестностях Тарраконы, к северу от реки Эбро^[361]. В 30 км южнее современной Тарраконы существует мыс под названи­ем Лебедос, где обнаружены остатки греческой керамики. Вероятно, он связан с древней колонией.

Южнее Тарраконы, на плодородных почвах восточного побережья, располагалось еще несколько греческих колоний. По Страбону (III., 4, 6), “между Сукроном и Карфагеном, не­далеко от реки лежат три городка массалиотов”. Самый из­вестный среди них — Гемероскопейон. О нем сообщает еще Авиен (Ora mar., 476), но до сих пор среди исследователей нет единства в вопросе локализации этой колонии. К. Гюб­

нер и А. Шультен помещали город по соседству с иберий­ским поселением Денией, на одноименном мысе. Однако Р. Карпентер считал, что город был расположен у мыса Пунта де Ифач. Доказательством автору служат остатки циклопи­ческой стены и несколько фрагментов греческой керамики V в. до н.э.^[362] Как видим, и он не располагает достаточно серь­езными аргументами для локализации колонии у Пунта де Ифач. А. В. Мишулин попытался соединить обе гипотезы, выдвинув предположение о существовании двух городов C названием Гемероскопейон^[363]. Первый, расположенный южнее мыса Hao, у Пунта де Ифач, на одной линии с “островным мостом”, со временем уступил место второму, возникшему севернее указанного мыса, у Дении. Автор объясняет это перемещением морских путей фокейцев в Тартесс: островной путь уступил место прибрежному, и старый маяк (Гемеро­скопейон) заменили новым.

Однако в источниках нет сведений о двух городах. Ост­ровной путь, как мы пытались показать, не играл важной роли в процессе собственно колонизации фокейцами полуост­рова. Наоборот локализация города у Дении более логична. Город действительно мог служить маяком на пути фокейцев к Тартессу, так как они, двигаясь вдоль побережья, издале­ка видели выдающийся в море мыс. C течением времени го­род стал крупным экономическим центром, о чем сохрани­лись свидетельства древних. Страбон, вероятно, вслед за Посидонием, называет Гемероскопейон наиболее замечатель­ной среди трех массалиотских колоний: он имеет высокочти­мый храм Артемиды Эфесской, а неподалеку от колонии располагались рудники (III, 4, 6). Рядом с иберийским по­селением Денией обнаружены остатки античного храма, обо­ронительных сооружений города — часть древней стены из квадратных камней с башнями. Выявлено небольшое поме­щение в скале, с крутыми ступенями, ведущими наверх. Его считают остатками древнего маяка, что соответствует гречес­кому названию города. Найдены греческие монеты типа “auriol”. В дальнейшем город чеканил собственную монету, с иберийским названием “diniu”^[364]. Гемероскопейон стал круп­ным центром эллинизации полуострова. Возникшие к IV в.

до н.э. в округе города иберийские поселения Ла Серрета, Ковалта, Сэтабис, Могенте демонстрируют сильное греческое влияние. Нет единства в источниках относительно проблемы основателей города: Страбон упоминает его в числе “масса- лиотских” поселений, у Стефана Византийского город выс­тупает как “phokeion apoikos”. Можно лишь отметить, что ко­лония была основана до битвы при Алалии, о чем свидетель­ствуют описанные археологические материалы, а в этот пе­риод трудно говорить о субколонизации Массалии. Кроме того, культ Артемиды, широко распространенный в метро­полии и отправляемый в Гемероскопейоне, также говорит в пользу фокейских, а не массалиотских основателей.

Вероятно позже, в период субколонизации Массалии, гре­ки стремятся продвинуться на юг полуострова. Страбон упо­минает здесь поселения массалиотов. Одно из них — Адо­нис. Стефан Византийский сообщает, что Алонис — “остров и город Массалии” (FHA, VII, 157). Этот отрывок — един­ственное свидетельство об основателях города. Помпоний Мела упоминает место, где располагалась колония: “Следу­ющий залив Илецитанский и на побережье своем имеет Ало­нис...” (Mela, II. 93). Сходные сведения сохранили Артеми- дор и Птолемей (Strabo., Ill, 4, 6; Ptol., II, 6, 14). А. Гар­сия и Беллида считает, что колония располагалась на ост­ровке Бенидорм, между мысом Hao и Аликанте. Зесь обна­ружены фрагменты греческой керамики^[365].

Весьма сложной представляется проблема хронологии и расположения самой южной фокейской колонии Майнаки. Вероятно, она была последней опорной базой фокейцев на юге полуострова, основанной не позднее 535 г. до н.э., т. е. до битвы при Алалии. Местоположение города определить труд­но, поскольку разногласия существуют еще среди античных авторов. Авиен отмечает, что Менака была расположена у реки Малахи, на месте финикийской колонии Малаги (Ora mar., 432). Эфор лишь подчеркивал ее самое западное рас­положение (FHA, II, 57). Страбон же отрицает тождествен­ность Малаги — Менаки (III, 4. 2). Современные исследова­тели также не единодушны в вопросе локализации города. А. Шультен помещал его в 28 км восточнее современной Ма­лаги, где есть островок с утесом Торре дель Мар. Последние археологические исследования выявили в этом месте обиль­

ный финикийский материал^[366]. Отсутствие надежной архео­логической аргументации оставляет проблему локализации города открытой.

Отдельные фокейские мореплаватели проникали и далее на юг, к Гибралтарскому проливу, но основать там постоян­ные поселения они не смогли, ибо это ущемляло интересы финикийцев, прочно обосновавшихся на юге. Археологичес­ки не засвидетельствовано поселений греков в проливе, о проникновении их сюда можно судить по сохранившимся топонимам. Например, гора на побережье Гибралтара назы­валась Кальпа (Av. Ora mar., 87, 344, 348). О греческом про­исхождении этого слова можно судить по аналогии с горой Кальпой, расположенной у входа в Понт. Название связано со сходством горы с чашей. Страбон (III, 1, 7) передает со­общение Тимосфена о морской стоянке, основанной Гераклом и названной Гераклеей. Таков, судя по сообщениям антич­ных авторов и археологическим данным, перечень фокей- ских поселений на восточном побережье Пиренейского полу­острова.

Колонизационную деятельность фокейцев в Испании мож­но разделить на несколько этапов. При этом необходимо учи­тывать не только изменения в характере деятельности фокей­цев, но и перемены в иберийской среде, порожденные коло­низацией.

Попытаемся схематично наметить важнейшие перемены в жизни иберов на различных этапах колонизации. Ее ус­пеху вначале способствовала благоприятная международная обстановка. В этот период фокейцы усиленно проникают на северо-восток полуострова, где создают постоянные колонии. Это не могло не отразиться на положении местного населе­ния. Иберийские поселки становятся столицами племенных союзов. В них поселяется родовая знать, нуждающаяся в продовольствии, предметах роскоши. Поэтому такие посел­ки быстро становятся центрами ремесленного производства. Помимо греческих изделий, бывших предметами повышен­ного спроса, широкое распространение имели изделия тузем­ных ремесленников, что несомненно влияло на объем, а со­седство греков — на технику производства. Уже в начале VI в. до н.э. в районе северо-востока полуострова появляется “се­рая ампуританская керамика” — продукт местного производ­

ства, где чувствуется значительное греческое влияние. По­стоянный спрос на продукты питания приводил к расшире­нию сельскохозяйственного производства местных племен, что благотворно сказалось на их экономике.

Битва при Алалии ознаменовала новый период деятель­ности фокейцев на полуострове — 535 г. до н.э. — первая половина IV в. до н.э., — когда интересы фокейцев были направлены на усиление их позиций в Испании. Это период качественно новых отношений с иберами: оформляются свое­образные политические институты, синкретические греко­иберийские культы, смешанные греко-иберийские некропо­ли. Это время расцвета туземного ремесла, что проявилось в создании лучших образцов иберийской керамики. Послед­ний период деятельности фокейцев в Испании (конец IV— III в. до н.э.) имеет место в условиях общего кризиса поли­сной жизни, захватнической политики Рима и Карфагена.

В существующей литературе нет единства в вопросе о характере фокейской колонизации. Проникновение фокей- ских греков на Запад связывается с богатством этих регио­нов полезными ископаемыми, откуда следует вывод о бес­спорном приоритете торговли во взаимоотношениях иберов и греков. Подобная схема настораживает исследователей, обратившихся к тщательному анализу письменной традиции и археологических материалов. Показателен, например, вы­вод Ф. Вияра и Э. Лепоре, вынужденных признать, что “фо- кейская колонизация началась позже эпохи торговых коло­низаций, но опередила аграрные”^[367]. Кроме того, при опреде­лении характера колонизации необходимо учитывать, что переселение фокейцев на Запад было связано с разрушени­ем метрополии, захватом Фокеи полководцем Кира Гарпагом. Практическое отсутствие связей с метрополией, самостоятель­ность фокейских поселений в Испании привели к раннему развитию в них многоотраслевого хозяйства.

Начальному этапу колонизации предшествовали разведы­вательные экспедиции греков, в числе которых были и фо- кейцы. Чем же завершались разведывательные плавания,

можно ли связывать с ними создание сети торговых поселе­ний — эмпориев, своеобразных опорных пунктов греков, хронологически предшествующих колониям? Дж. Бордмен считает, что привлекаемые на крайний Запад греки непре­менно отмечали свой путь такими торговыми станциями. Что же касается фокейцев, то это их обычная тактика — обере­гать свою торговлю. Несколько противоречит концепции ар- тора фокейская колония Эмпорион, расположенная вдали от торговых путей, в частности, от знаменитого “оловянного пути”. Он объясняет это противоречие стратегическими за­мыслами фокейцев в деле освоения Пиренейского полуост­рова. Более осторожен в выводах М. Финли, который, не раз­граничивая, как и Дж. Бордмен, собственно колонизацион­ный процесс и разведывательные плавания, все же настаи­вает на отсутствии каких-либо торговых станций; он спра­ведливо подчеркивает информативную роль этих плаваний^[368]. Эти станции должны были бы иметь минимальный контин­гент населения, способного контактировать с местными пле­менами, защищать эмпорий от враждебных действий, если бы таковые возникли. Ни традиция, ни археология не под­тверждают существования подобных постов-эмпориев на во­сточном побережье полуострова. Думается, что это было труд­но, практически невозможно для столь отдаленных регионов.

А. Грейхем отмечает, что поселения VIII—IV вв. до н.э. обозначались у греков весьма объемным термином “’αποικία”, под которым автор справедливо понимает самообеспечиваю­щиеся полисы (self-sufficient). Лишь с течением времени появились другие термины: “клерухия” (особый тип афин­ских колоний) и “эмпорион” (поселение с сильно развитой торговлей типа Навкратиса)^[369].

В письменной традиции о фокейской колонизации Испа­нии встречается термин “эмпорион”, который впервые ис­пользует Геродот. Рассказывая о плавании Колея, историк сообщает: “απίκοντο ες ταρτηςςόν... τό δέ έμποριον τούτο ήν ’ακηρατον τούτον τόν χρόνον...” Как видно из текста, до по­

сещения Колея эмпорион Тартесс не был доступен грекам. Таким образом, его нельзя считать поселением, хронологи­чески предшествовавшим колонии. Вероятно, ко времени Ге­родота, когда дальние торговые экспедиции стали обычным делом, за известными портами утвердился термин “эмпори­он”. Описывая далекие западные земли, Геродот употребля­ет привычный термин. Название Эмпорион носила и круп­ная фокейская колония на северо-востоке Пиренейского по­луострова. Но в ранних источниках (Гекатей, Авиен) оно не встречается, хотя существование города археологически про­слеживается с начала VI в. до н.э. Данное противоречие вы­звало в свое время обширную дискуссию^[370]. Как выяснилось, название это появилось достаточно поздно, когда город дей­ствительно превратился в крупный торговый центр. Таким образом, доколонизационные плавания греков к полуостро­ву нередко завершались торговыми операциями, однако они не привели к созданию сети постоянно действующих торго­вых факторий-эмпориев.

Фокейская колонизация совпадает с важным периодом в истории греческих полисов: их конституирования, бурного прогресса ремесла, земледелия, торговли. Началась новая фаза колонизации — освоение разнообразных регионов пу­тем создания собственно фокейских поселений. Археология подтверждает, что они возникли почти одновременно на всем протяжении побережья северо-восточной Испании и Галлии. Поселенцы вели обычную для греческих полисов жизнь: за­нимались земледелием, ремеслом, торговлей. Можно ли счи­тать аграрный фактор одной из причин фокейской колони­зации полуострова? При ответе на данный вопрос необходи­мо учитывать значительную роль сельского хозяйства в эко­номике античного полиса^[371]. Своеобразие структуры полиса в том, что коллектив граждан в полисе совпадает с коллекти­вом земельных собственников. Носило ли сельское хозяйство товарный характер или оно удовлетворяло лишь текущие нужды населения полиса — оно существовало практически

всегда. И среди колонистов, несомненно, были люди, стре­мившиеся получить земли. Примером этому освоенные гре­ками ранее территории южной Италии и Сицилии. Так, гре­ческие поселения Питекусса и Кумы контролировали значи­тельные территории пригодной для обработки земли на по­бережье Неаполитанского залива (Strabo., V, 4, 45; Liv., VIII, 22, 5). Колония Наксос в Сицилии имела мало плодородной земли, поэтому ойкист Наксоса Теокл колонизовал к югу от Этны плодородную равнину (Thuc., VI, 4—6). Стремясь най­ти плодородную равнину, колонисты Занкл укрепились у горного хребта Пелоритас (Thuc., VI, 4—6; Strabo., VI, 2, 3; Herod., VI, 22, 24). Процветающая колония Сибарис не имела хорошего порта, ее богатство определялось господством над плодородными землями (Strabo., VI, 1, 13—15; Just., XX, 2—4)^[372]. Не были чужды аграрные интересы и тем полисам, создание которых связывалось с определенной борьбой внутри метрополии. Так, жители Феры в подобной ситуации осно­вали колонию Кирену, причем переселенцы долго искали плодородные земли (Herod., IV, 158). О важности аграрного фактора на начальном этапе колонизации свидетельствует Платон, который, проектируя “идеальное” государство, преж­де всего предполагал раздел земли (Plat. Leg., 745).

Экономика Фокеи определялась во многом ее выходом на металлургические районы Фракии, расположенные непода­леку. Это привело к быстрому развитию торговли. Юстин (XI, III, 3, 5—8) сообщает, что недостаток плодородных земель за­ставил фокейцев стать мореплавателями и пиратами. Но в метрополии, вероятно, сохранялся определенный процент населения, занимавшегося земледелием. Существует фраг­мент Николая Дамасского (фр. 51), который свидетельству­ет о наличии у полиса земель и о периодическом подтверж­дении наследниками лидийского престола прав фокейцев на эти земли. Не были исключением и фокейские колонии. Известно, что ранняя фокейская апойкия Лампсак своим бы­стрым экономическим развитием обязана земледелию (Char.Lamps., 262, f.7; Diod., XI, 57; Strabo., XIII, 1, 12). Ве­роятно, и испанские фокейцы, привлеченные на полуостров его легендарными металлургическими богатствами, не мог­

ли не оценить и других его достоинств. Совершенно прав М. Финли, заметивший, что вслед за моряками и торговцами на вновь открытые земли устремлялись и земледельцы^[373]. И если разведывательные экспедиции фокейских мореплавателей за­вершались удачными торговыми операциями, то в составе фо­кейских колонистов были люди, жаждавшие получить при­годные для обработки земли. Этим определялось и располо­жение фокейских колоний в Испании, удивлявшее современ­ных исследователей отдаленностью от месторождений полез­ных ископаемых. Фокейские переселенцы осмотрительно выбирали место для поселения: вблизи от моря, но с плодо­родными землями.

Именно таким требованиям отвечало восточное побережье полуострова. Уже в перипле Авиена перечисляются особен­но плодородные места: древние Тирихи, славившиеся “пло­дородием земли, которая кормила обильные стада, растила виноградники и дары златокудрой Цереры” (500—504); ок­рестности Тарраконы, где “сладкой водой земля всегда на­поена” (520—521). Страбон подчеркивал плодородие всего восточного побережья Иберии — от Пиренеев до страны тур- детан (II, 5; III, 4). C ним перекликаются Диодор (V, 16— 17), Плиний (III, 37), Ливий (XXX, 26. 5). Археологические материалы (масса простой грубой керамики VI—V вв. до н.э. больших объемов, которая использовалась для хранения зер­на, масла, вина) в местах бывших фокейских колоний подтверждают сообщения древних авторов. Все это свидетель­ствует о наличии земледелия в испанских колониях Фокеи. Однако колонистам было не чуждо и ремесло. По мере вжи­вания их в условия новой родины происходила специализа­ция полисной экономики.

Немаловажную роль в эволюции хозяйственной деятель­ности фокейцев играло доминирование среди западных ко­лоний Массалии. Расположенная на пересечении важных торговых путей, она быстро втянула в орбиту своей торгов­ли фокейские колонии Пиренейского полуострова. Этому способствовало и богатство Испании металлами. Диодор, под­черкивая обилие запасов олова, передает легенду о великом

пожаре, расплавившем Пиренеи, на поверхности которых выступило олово (V, 33—38). Полибий (III, 57) и Плиний (IV, 119) упоминают о золотых и серебряных россыпях Иберии. Помпоний Мела сообщает о богатстве полуострова “людьми, лошадьми, железом, оловом, медью, серебром и золотом” (II, 86). Указанные причины способствовали быстрому развитию ремесла в колониях и расширению обмена с туземными пле­менами. О возрастании роли торговли в экономике фокей- ских колоний Испании свидетельствует чеканка ими с сере­дины V в. до н.э. собственных монет.

Таким образом, характер деятельности фокейских коло­нистов не укладывается в схематичное определение “торго­вой”, “аграрной” или “ремесленной”. Он постоянно эволюци­онировал под влиянием внешнеполитических обстоятельств и по мере “вживания” колонистов в пестрый этнический мир Пиренейского полуострова. Попытаемся проследить этот про­цесс на примере истории крупной фокейской колонии полу­острова — Эмпориона.

Эмпорион — типичная греческая колония в Иберии

Местоположение фокейского Эмпориона не вызывало со­мнений еще у древних авторов. Псевдо-Скилак и Эфор по­мещали его в землях лигуров, неподалеку от Пиренеев (FHA, I, 11; II, 67). Страбон оставил более подробное описание ме­стоположения города и его округи: “Эмпорий, основанный массалиотами, отстоит от Пиренеев и от границ Иберии с Кельтикой почти на четыреста стадий; вся его область обла­дает прекрасной почвой и хорошими гаванями” (III, 4, 8). Вплоть до сего времени в Каталонии, на побережье залива Росас, существует Кастель де Ампуриас, выросший из древ­него Эмпориона. Город располагался на небольшой возвышен­ности, один склон которой спускался к морю, а другой пе­реходил в обширную плодородную равнину, орошаемую ре­ками Клодиан и Тер. На современных картах территория от предгорьев Пиренеев на севере до Тарраконы на юге, геогра­фически тяготеющая к Эмпориону, получила название соот­ветственно Большого и Малого Ампурдана.

Весьма сложной представляется проблема датировки ос­нования города, что вызвано расхождением между археоло­гическими материалами и дошедшими до нас сообщениями древних авторов. Как уже отмечалось, наиболее ранние све­

дения о греческих поселениях на Пиренейском полуострове сохранились в стихотворном перипле Авиена, однако город с таким названием в нем не упоминается. Это заставило А. Шультена датировать появление Эмпориона 535 г. до н.э., т.е. исследователь считал, что Эмпорион возник лишь после битвы при Алалии^[374]. Не сохранилось упоминаний об Эмпо- рионе среди дошедших отрывков Гекатея, не упоминается город и в произведении Геродота. Впервые поселение с та­ким названием встречается у Эфора, автора IV в. до н.э. (FHA, II, 67). Однако датировать основание города IV в. до н.э. — значит, явно противоречить археологическому материалу. Археологами установлено, что город заселялся в два этапа.

Самые ранние греческие вещи обнаружены на небольшом островке Эль Портиколь, который исследователи называют Палеалолисом. Все материалы, обнаруженные здесь, датиру­ются рубежом VII—VI вв. до н.э.^[375] Это позволяет предполо­жить, что Палеаполис был основан на раннем этапе колони­зации, практически одновременно с Массалией. По мере ро­ста колония была перенесена на материк. Стратиграфичес­кий срез на территории нового города (Неаполиса) выявил культурный слой мощностью 4,5 м. Самый нижний (5-й) слой изобилует серой фокейской керамикой и чернофигурной ат­тической, относящейся к первой половине VI В. ДО Н.Э., что позволяет датировать перенесение города на материк не позд­нее 550 г. до н.э.^[376] Чем же можно объяснить странное мол­чание древних авторов о столь известной и крупной фокей­ской колонии? Тем более, что и Эмпорион, и Рода (которую также не упоминают перечисленные авторы) продолжали су­ществовать в первые века нашей эры, когда создавалась по­эма Авиена.

М. Альмагро провел сравнительный анализ описанного Авиеном побережья от Тарраконы до Пиренеев с современ­ной картой Пиренейского полуострова и пришел к выводу о большой точности этого описания. Он объясняет неупомина- ние Авиеном Эмпориона поэтической формой произведения, которая давала право автору на свободное изложение фак­тов^[377]. Однако такое определение не соответствует выводу

М. Альмагро о большой точности авиеновской географичес­кой карты. Мотивы, заставившие Авиена заменить широко известные названия, излагает сам поэт, подчеркивая, что он исследовал все, что только в древности “было об Испании написано таинственного” (Ora mar., 5—15), т.е. стремился придать большую древность своим сведениям, выискивая за­бытые древние названия. Мы полагаем, что автор мог назы­вать город по-другому. Н. Ламболья предположил, что Эм- порион назван в произведении Авиена Кипселой^{67 [378]. Тождество Эмпориона и Кипселы кажется все же маловероятным, так как Авиен не дает никакой характеристики древнего посе­ления и отмечает, что “суровая почва не сохранила следов древнего города” (Ora mar., 525). Это пояснение вряд ли мог­ло относиться к Эмпориону, который существовал и во вре­мя создания поэмы. Характеризуя интересующий нас отре­зок побережья, Авиен сообщает: “На границе сордиценской земли некогда, говорят, стоял богатый город Пирена, и жи­тели Массалии часто по своим торговым делам ходили сюда и обратно” (Ora mar., 525). Вероятно, Пирена и есть древ­нее название Эмпориона. О существовании на Западе, “в зем­ле кельтов”, города Пирены упоминает Геродот (II, 33), со­хранилось аналогичное сообщение Аристотеля (Meteor., I, 13. 350b). Возможно, утерянное сообщение Гекатея передает Сте­фан Византийский, упоминая лаконично о городе Пирене в земле кельтов (FHA, III, 21). Совпадает и географическая карта окрестностей Эмпориона и Пирены. По Авиену, рядом с Пиреной протекала река Анист и простиралось болото Тони. Из сообщений Страбона следует, что в окрестностях города были болота и протекала река, берущая начало в Пиренеях (Ora mar., 550—560; Strabo., 4, 8). Топографическая карти­на Эмпориона и Пирены также весьма сходна. По Авиену, до Пирены 7 дней морского плавания (Ora mar., 560), а Псев- до-Скилак помещает колонию Эмпорион в 6 днях морского путешествия, но несколько меняет точку отсчета (FHA, II, 67). Авиен подчеркивал тесные торговые контакты Пирены с Массалией (Ora mar., 560—565), а Страбон (III, 4, 8), Псев- до-Скилак и Эфор (FHA, II, 67) вообще считали Эмпорион колонией Массалии. Древние авторы стремились, таким об-}

разом, подчеркнуть контакты Эмпориона—Пирены с Macca- лией, специализировавшейся на торговле оловом. Можно предполагать, что Авиен, стараясь акцентировать внимание на роли фокейцев в торговле полуострова металлами, назы­вает его древним именем, производным от богатых металла­ми Пиренейских гор.

Очень сложна проблема основателей города. Древние ав­торы сохранили две полярные версии: Эфор, Псевдо-Скилак (FHA, II, 61, 67), Страбон (III, 4, 8) считали его колонией массалиотов, в то время как Ливий (XXXIV, 9), Плиний (III, 14), Силий Италик (Pun., XV, 176) рассматривали город как только фокейскую колонию, дружественную массалиотам. Противоречие в источниках нашло отражение и в современ­ных исследованиях: А. Шультен, П. Бош-Гимпера, А. В. Ми­шулин придерживались первой версии, но А. Гарсия и Бел- лидо, Р. Карпентер считают, что город был основан непос­редственно фокейцами^[379]. Археология не дает конкретных доказательств в пользу той или иной гипотезы. В Эмпорио- не обнаружено много серой керамики фокейцев, но опреде­лить в ней продукт массалиотского производства не представ­ляется возможным. Все же следует отметить, что археоло­гические материалы Эмпориона практически одновременны Массалии. Помпей Tpor же сообщает, что массалиоты очень рано вступили в войну с лигурами (Just., XLIV, 5). Трудно представить, что в таких неблагоприятных условиях масса­лиоты могли основать новую колонию. Именно одновремен­ное основание двух крупных колоний, на наш взгляд, вно­сит путаницу в источники.

Археологические материалы дают возможность выделить несколько этапов в развитии городской территории. Началь­ный период существования города датируется первой поло­виной VI в. до н.э. Небольшое и небогатое поселение греков располагалось на крохотном островке Эль Портиколь, отде­ленном от материка заливом. Самые древние слои города сохранились в трех местах (кв. А, π. 1, 3, 4 и район баш­ни). Нижний (9-й) слой относится к началу VI в. до н.э. и содержит фрагменты греческой малоазийской керамики, не­

сколько образцов этрусского буккеро. Обнаружены остатки циклопической стены, окружавшей поселение и датируемой также началом VI в. до н.э. Циклопическая кладка в цент­ре поселения, по мнению М. Альмагро, исследовавшего Эм- порион, является остатками древнего храма Артемиды^[380]. Однако ограниченность материалов VI в. до н.э. не позволя­ет судить об архитектурном облике Палеаполиса.

Второй этап (середина VI в. до н.э. — первая половина V в. до н.э.) характеризуется значительным ростом город­ской территории. Прежде всего это выразилось в перенесе­нии города на материк. Новый город (Неаполь) классического периода большей частью скрыт под эллинистическими сло­ями, однако делались попытки определить его размеры и архитектурный облик. Археологи выявили древнюю стену, которая защищала город с суши и обрывалась у порта. Сте­на неоднократно реконструировалась, но сохранились огром­ные камни, ставшие фундаментом в ходе реконструкции. Стратиграфический срез (№ 32) на территории агоры выявил в 5-м слое, на глубине 3 м, значительное количество фраг­ментов аттической керамики, массалиотских амфор VI в. до н.э., серой фокейской керамики того же периода. Таким об­разом, судя по археологическим документам, агора существо­вала практически с момента основания города^[381]. Вероятно, Эмпорион классического периода имел обычный для грече­ских городов облик: агора, ведущая к ней центральная ули­ца, расположенные вокруг жилые кварталы.

Третий этап охватывает вторую половину V—IV вв. до н.э. Значительный рост экономической и политической роли Эмпориона вызвал необходимость перестройки города. Дату городской реконструкции можно установить по археологичес­ким документам. Второй и третий слои стратиграфического среза на агоре Эмпориона (1,5—2 м) изобилуют строитель­ными остатками, появившимися в результате расширения агоры и слома жилых зданий. Керамические материалы от­носятся к рубежу V—IV вв. до н.э.^[382]

Архитектурный облик Эмпориона сохранился в описании Ливия (XXX, 9), хотя хронологически оно относится к пе­

риоду Пунических войн, но можно думать, что архитектур­ное лицо города стабилизировалось и менялось мало. Соглас­но Ливию, Эмпорион был окружен стеной, соединявшей гре­ческий город и иберийскую Индику. Между этим своеобраз­ным диполисом находилась смежная стена. В город можно было попасть через единственные ворота, которые охранялись двумя башнями. Иберийское поселение было больше гречес­кого. Археология подтвердила описание Ливия: город имел форму параллелограмма площадью 200 х 130 м, окруженного мрщной оборонительной стеной с юга и запада и открытого со стороны моря. В Эмпорионе четко выявляется религиоз­ный, политический и экономический районы. Сразу же от ворот тянулась улица, по обе стороны которой располагались два больших храма: первый (более древний) посвящен Аск­лепию, второй — Зевсу (относится к римскому времени). Рядом с храмами вскрыта небольшая площадь, от которой через жилые кварталы вела довольно широкая улица. Пере­секаясь под прямым углом с центральной улицей, она обра­зовывала еще одну площадь — политический центр Эмпори- она. В северо-восточной его части вскрыто здание с неболь­шими портиками. В центре сохранились остатки строения, состоявшего из двух просторных комнат, которое считают булевтерием. На центральной улице располагалась небольшая по размерам агора. Здесь вскрыты остатки торговых рядов, обнесенные колоннадой. Они подобны известным торговым рядам эллинистической Пирены^[383]. Такой архитектурный об­лик был обычным для греческих городов IV—III вв. до н.э.

При исследовании структуры государственных институтов Эмпориона необходимо иметь в виду некоторые важные об­стоятельства, сопровождавшие сам процесс колонизации. Во- первых, уже ранние плавания фокейцев в западное Среди­земноморье, в ходе которых они “открыли Адриатику, Тир- рению, Иберию и Тартесс” (Herod., I, 163), представляются процессом целенаправленного изучения богатых и неизвест­ных земель, который поощрялся, а может быть, и направ­лялся государством. Так, Геродот сообщает, что в колониза­ционных целях фокейцами использовались не обычные тор­

говые корабли, а военные суда (I, 163). Во-вторых, появле­ние целой группы фокейских поселений на Западе в начале VI в. до н.э. не было связано с политической борьбой и вы­селением противников существовавшего в Фокее государ­ственного режима, отсюда и политическое устройство фокей­ских колоний на Западе могло быть сходным с метрополи­ей. Наконец, последующее передвижение фокейцев в Запад­ное Средиземноморье было вызвано нашествием персов, т.е. представляло собой фактически бегство фокейцев из Ионии. Жители вывезли государственные святыни и казну, дав клят­ву никогда не возвращаться на родину (Herod., I, 164). Та­ким образом, фокейцы лишились возможности поддерживать связи с метрополией, что, несомненно, ускорило оформление западных фокейских поселений в полнокровные политичес­кие организмы.

Анализ развития городской территории Эмпориона, а так­же данные письменных источников показывают, что процесс политогенеза охватывал VI — середину V в. до н.э. Уже в самых ранних источниках, когда Эмпорион выступал под именем Пирена, он квалифицируется как полис (Herod., II., 33), община (^uCivitasⁿ) (Av. Ora mar., 565). Археологические материалы, относящиеся к начальной истории поселения, крайне ограничены, но и они добавляют некоторые штрихи, свидетельствующие о стремлении к быстрому конституиро­ванию поселения в развитой полис: Пирена—Эмпорион имел городскую стену, в центре поселения находился храм.

Перенесение города на материк указывает на рост числен­ности населения. Этот процесс совпадает с “бегством” от пер­сидского нашествия, но рост населения Пирены—Эмпорио­на мог быть вызван и втягиванием населения близлежащих греческих поселков в крупный, развивающийся центр. В непосредственной близости от Эмпориона располагались не­сколько поселений: Кипсела, Калиополис, Салаврис, Лебедон- ция, Тирихи (Av. Ora mar., 451—529). А. Шультен считал их торговыми факториями греков, А. Гарсия и Беллидо после топонимического анализа констатировал их малоазийское ионийское происхождение^[384]. Авиен ничего не сообщает об их основателях. О том, что они не принадлежали местному на­селению, свидетельствует контраст в описании могущества и

процветания поселений и дикости окружающих их местных племен (Ora mar., 485—575, 510—515, 550—560). Нетузем­ное происхождение этих поселений подтверждается характе­ром экономики, ориентированной на выращивание олив, цит­русовых, винограда, развитую торговлю. Поскольку поселе­ния находились в зоне фокейской колонизации, можно пред­положить их фокейское происхождение.

Одной из причин перехода населения этих поселков в Эмпорион явилось доброжелательное отношение проживаю­щих рядом с городом индикетов, что гарантировало фокей- цам спокойное существование. Археология свидетельствует, что самые древние некрополи туземцев соседствовали с Па- леаполисом; перенесение города на материк также не вы­звало враждебности местного населения, так как их некро­поли и поселение (Индика) соседствовали с поселениями гре­ков. Вероятно, экономические и политические связи горожан с племенами индикетов обеспечивали им безопасное суще­ствование.

Стремление к консолидации вообще характерно для ионийских греков, традиционно живших среди варварского населения. Геродот сообщает о союзе 12 городов Ионии с центром в Панниониуме (I, 142). Консолидация сопутствовала и формированию средиземноморских полисов-колоний. При­мером тому история роста и развития Сиракуз, где процесс синойкизма охватывал весь VI—V вв. до н.э. Результатом явилось включение в общину поселений Камарина, Гелы и Леонтин (Herod., VII, 56; Thuc., VI, 5; Xen., 26, 3, 5). Про­цесс объединения протекал либо безболезненно, либо в усло­виях острой политической борьбы и сопровождался разруше­нием колонии и переселением ее жителей в город-победи­тель^[385].

Трудно высказать сколько-нибудь категоричное суждение о ходе синойкизма в фокейских колониях Испании. Однако археологически выявляется, что более или менее городской облик имела Калиполис, которую А. Аррибас помещает в соседстве с иберийским Ульястретом^[386]. Остальные поселения не оставили о себе почти никаких археологических следов, т.е. жители их были, вероятно, “втянуты” Эмпорионом на раннем этапе формирования полиса. Практически единствен­

ной самостоятельной греческой колонией вплоть до IV в. до н.э. оставалась Рода. Город чеканил собственную монету, что свидетельствует о его самостоятельности. Лишь в IV в. до н.э. Рода и Эмпорион унифицируют монетную систему, приняв за основу монетные эмиссии Сиракуз. Однако очень скоро Рода начинает чеканить монеты с Пегасом и Хризаором, по типу монет Эмпориона, что заставляет думать об определен­ной зависимости Роды от Эмпориона^[387].

Судя по археологическим материалам V в. до н.э., город превратился в крупный экономический и политический центр. Псевдо-Скилак, впервые упоминавший его под назва­нием Эмпорион, употребляет термин “апойкия” (FHA, I, 11), т.е. самостоятельный политический организм. Археологичес­кие раскопки выявили в Эмпорионе несколько греческих надписей, датируемых IV—III вв. до н.э. Среди них облом­ки черепицы с клеймом “ДНМ”, демоса Эмпориона. Этим же временем датируются ручки амфор, на которых сохранились надписи: “επί Γοργωνος; επί Χενοφώντος”. М. Альмагро читает их, как “в архонство Горгона”, “в архонство Ксенофонта”^[388]. На месте эллинистической агоры найден обломок камня со словом “Phemidos”, который М. Альмагро считает частью большой посвятительной надписи Фемиде, украшавшей зда­ние городского судебного учреждения^[389]. Эти, хотя и весьма ограниченные, эпиграфические материалы позволяют пред­полагать существование в городе типичных полисных ком­понентов — демоса и магистратур.

О преобладании аристократических или демократических элементов в полисной структуре Эмпориона можно судить лишь по аналогиям и косвенным данным. Общепризнано, что для ионийских городов VIII—VII вв. до н.э. было характерно гос­подство родовой аристократии. Двенадцать ионийских полисов, объединенных в федерацию с политическим центром в Панио- ниум, Робак считает даже возможным назвать “квази царством”,

управляемым царем Ионии^[390]. Против подобной гипотезы реши­тельно выступает Дж. Кук, убедительно доказавший ее несос­тоятельность, но и он подчеркивает олигархический характер политических режимов ионийских полисов^[391].

В основании фокейских колоний большую роль играли ойкисты (вржди), за которыми стояли влиятельные семьи. Колония Лампсак связывает свою историю с династией Код- ридов и ее представителем Фобосом (Char. Lamps., фр. 7). Для Массалии такими вождями были Симос и Протис, ко­торые, согласно Юстину (XIII, 3, 4—5, 8), возглавили фокей­ских юношей. Аристотель (фр. 549) подчеркивает роль Проти- са: “γένος εν Mαςςccλioc άπο της ανδρώπου μέχρι νυν Πρωτιάδαι”. Массалия быстро превратилась в своего рода метрополию западных фокейцев. Практически все фокейские колонии Пиренейского полуострова считались в древности массалиот- скими. Вполне вероятно, что политические режимы Масса­лии и фокейских поселений в Испании были во многом сход­ны. То, что Эмпорион поддерживал тесные экономические связи с Массалией вплоть до IV в. до н.э., подтверждается многочисленными находками массалиотских монет и после­дующей имитацией Эмпорионом монетных эмиссий Масса­лии. В городе обнаружено множество массалиотской керами­ки. Тесные контакты Эмпориона с Массалией подчеркивали и античные авторы. Уже в перипле Авиена Эмпорион—Пи­рена выступает как постоянный торговый партнер Массалии (Ora mar., 560), та же мысль проводится Страбоном (III, 4, 8). Контакты двух городов, несмотря на периоды некоторо­го охлаждения, практически никогда не прерывались. В Эмпорионе найдена надпись, датируемая II в. до н.э. “θέςπι Αριςτολέου Mαςςocλτr∣τcx χαιρα”. Она подтверждает дружеские связи жителей городов в это время.

В Массалии же политические привилегии были сосредо­точены в руках элиты (Arist. Pol., V, 1305b, 2—5, 8—10), что переросло в учреждение правительства тимухов с перио­дическими чистками. Подробное его описание сохранил Стра­бон: “Массалиоты придерживались аристократического и строго законного образа правления. Они установили совет из 600 человек, занимающих эту почетную должность пожиз-

ненно; они называют их тимухами. Во главе совета стоит 15 человек из числа тимухов; им вручена исполнительная власть в текущих делах. И опять 3 человека, обладающих высшей властью, председательствуют над этими 15. Однако из них никто не может стать тимухом, если не имеет детей или происходит от лиц, бывших гражданами города в тече­ние 3 поколений. Законы у них ионические и выставлены публично по постановлению государства” (IV, I, 5).

Таким образом, аристократический характер политичес­ких режимов Фокеи и ее колоний не вызывает сомнения. Эмпорион был таким же аристократическим полисом, как и Массалия. В какой-то степени политический строй полиса отражался в его градостроительной структуре. Это заметил еще Аристотель, обобщивший градостроительный опыт гре­ков: “Наличность акрополя подходит для олигархических и монархических государств, одинаковая укрепленность всех пунктов — для демократических; для аристократических — ни то, ни другое, но скорее, когда имеется одинаково не­сколько укрепленных пунктов” (Pol., VII, 10, 4; ІЗЗОв, 19). В Эмпорионе помимо крепостных стен укрепленным местом была центральная площадь, окруженная массивными стена­ми общественных зданий. Особый интерес представляет баш­ня, расположенная неподалеку от порта, сооруженная из ог­ромных камней. Она господствовала над городом и могла выдержать длительную осаду^[392].

В страбоновском описании политических учреждений массалиотов интересно замечание, что политические права в полном объеме могли осуществлять лишь жители, имевшие гражданство в течение трех поколений. Современными иссле­дованиями установлено, что, как правило, в процессе коло­низации полные политические права и лучшие земли полу­чали лишь первые колонисты, а все последующие переселен­цы в этом отношении ущемлялись. Естественно, что первые колонисты составляли привилегированную верхушку не толь­ко в политическом, но и в экономическом отношениях. Ге­родот — основной источник сведений о передвижении фокей- цев на Запад — сообщает, что освоение этих территорий про-

265

ходило поэтапно. Вначале фокейцы “открыли” Тиррению и основали Алалию на о. Корсика, затем проникли в Иберию и Тартесс, потом бежали на Запад от персов, а после пора­жения при Алалии отправились в Регий и Элею.

Археологический материал очень убедительно подтвержда­ет связь фокейских плаваний с ростом и развитием Эмпорио- на. Город также заселялся поэтапно. Самые первые поселен­цы основали Палеаполис. Бегство фокейцев из Ионии совпа­дает со временем перенесения города на материк. Поражение фокейцев при Алалии соответствует периоду роста городской территории, что нашло отражение в разрушении иберийских могильников и использовании данной территории для строи­тельства. Все это позволяет предположить, что в Эмпорионе также выделялись слои первооснователей и последующих пе­реселенцев, что способствовало ускорению процесса правовой и имущественной дифференциации горожан. Чрезвычайно цен­но сообщение Страбона о том, что “некоторые эмпориты се­лились вплоть до победных памятников Помпея”, т.е. вплоть до предгорьев Пиренеев, где земли были менее удобны (Ш, 4, 8). Вероятно, это были участки более поздних переселенцев. Правовой и имущественной дифференциации переселенцев мог способствовать и процесс синойкизма, сопровождавший фор­мирование полиса Эмпориона.

Доказательством значительной имущественной дифферен­циации населения Эмпориона являются материалы его некро­полей, относящиеся ко всей истории города вплоть до рим­ского времени. Наиболее ранним является некрополь Эль Портиколь, датируемый периодом основания Палеаполиса. По тщательности захоронений в нем выделяются 3 могилы: обож­женные глиняные плиты аккуратно закреплены по краям специальными свинцовыми скобами и образуют своеобразный склеп, прикрытый тремя большими каменными плитами. Сопроводительный инвентарь представлен импортной чер­нофигурной аттической керамикой и значительным количе­ством украшений^[393]. К V—IV в. до н.э. относятся некрополи Бонхаон и Марти. В первом на 84 захоронения приходится около 7 наиболее богатых. Захоронение № 69, например, со­держит массу аттической и коринфской керамики VI—V вв. до н.э. Среди украшений особенно замечательно золотое коль­

цо с печаткой в виде сфинкса (вес его 12,3 г, диаметр пе­чатки 25 мм). Здесь же обнаружена терракотовая статуэтка голубки (длина 110 мм)^[394]. Некрополь Марти имел 172 погре­бения, среди которых наиболее богаты могилы № 77, 78. Помимо обилия импортной греческой керамики в могиле № 77 находилось несколько терракотовых статуэток. Наиболее интересна статуэтка мужчины с голубем в руке и змеей у ног (высота 85, длина 80 мм). Другая статуэтка — мужчина; одетый в тунику (высота 185 мм). В этом погребении пред­ставлены наиболее ценные экземпляры импортной греческой керамики. По аттическому лекифу погребение приблизитель­но датируется 475—450 гг. до н.э.^[395] Особенно сильна соци­альная стратификация демоса Эмпориона в IV—III вв. до н.э. Именно к этому времени относится некрополь JIac Корте. Многие его погребения совпадают по времени с проникновением на полуостров римлян, но некрополь остается чисто греческим. Захоронения богатых и знатных эмпоритов выделяются уже не только по обилию и ценности погребального инвентаря, но и по внешнему виду могил: появляются монументальные погре­бальные сооружения прямоугольные или круглые в плане, в которые помещаются погребальные урны.

Основные отрасли хозяйства и способы его ведения в древ­ности во многом определялись географической средой, т.е. сложным комплексом естественных факторов — климата, рельефа, почв, растительного и животного мира. Восточное побережье полуострова, где располагались основные фокей- ские колонии, относится к зоне средиземноморского клима­та, мягкого и влажного, где температура не опускается ниже нуля. Лето в этих районах солнечное и жаркое, а зима мяг­кая и дождливая. Климатические условия восточного побе­режья Пиренейского полуострова чрезвычайно близки запад­ным областям Италии. Особенностью испанского Леванта и побережья от Тарраконы до Пиренеев является влияние аф­риканского климата, что выражается в более высокой сред­негодовой температуре^[396]. Таким образом, природные условия,

в которых протекала деятельность фокейских колонистов, были весьма благоприятны. Удобное же расположение горо­да и доброжелательное отношение местного населения спо­собствовали быстрому развитию различных отраслей хозяй­ства эмпоритов.

Значительную трудность представляет вопрос о характе­ре хозяйства Эмпориона на раннем этапе колонизации, т.е. VI — начале V в. до н.э. Письменные источники не освеща­ют этот вопрос, а археологические материалы очень немно­гочисленны. Они рисуют Палеаполис как небольшое и небо­гатое поселение. До перенесения на материк город имел ми­нимальное количество земли на островке Эль Портиколь. Это заставляет думать, что основные потребности в продук­тах питания удовлетворялись за счет приусадебных участков и обмена с туземцами. Находки керамики, глиняных све­тильников, пряслиц в Палеаполисе свидетельствуют о суще­ствовании ремесленного производства. Объем его, однако, судя по незначительному количеству археологических мате­риалов, обнаруженных в городе и его округе, был невелик. Он, вероятно, удовлетворял лишь внутренние потребности города. Определенную роль в хозяйстве эмпоритов VI — на­чала V в. до н.э. играл обмен с окружающими племенами индикетов. Находки в Палеаполисе образцов импортной ке­рамики, фрагментов бытовой посуды, лепной тары индике­тов позволяют предполагать, что основными продуктами об­мена были вино и керамика. Эти продукты индикеты обме­нивали на зерно и металлы.

Однако металлообмен не являлся основой экономики го­рода, так как индикеты не были связаны с добычей и обра­боткой металлов в той степени, как племена Тартесса, а опос­редствованный металлообмен был налажен несколько позже, когда в самом городе начинает развиваться металлообраба­тывающее ремесло. Вероятно, на раннем этапе колонизации эмпориты лишь знакомились с богатыми возможностями их новой родины, это был период накопления сил, который обес­печил будущий экономический расцвет города. Последующее быстрое хозяйственное развитие Эмпориона объясняется не только благоприятными экологическими возможностями и условиями, но и тесным переплетением хозяйственной дея­тельности местного населения с деятельностью греческих пе­реселенцев. Попытаемся восстановить картину развития от­дельных, наиболее важных отраслей экономики Эмпориона.

Округа Эмпориона — одно из немногих мест на северо- восточном побережье полуострова, где была обширная пло­дородная равнина, примыкавшая к предгорьям Пиренеев. Ее плодородные земли, о которых сообщают Страбон (III, 4, 8) и Авиен (Ora mar., 510), прекрасно дополнялись обильными гидроресурсами: реками Анист (Mela, II, 89; Plin. NH, 322), Клодиан (Mela, II, 89; Ptol., II, 16), Самброка (Ptol., II, 16; Plin., 3, 22). Указанные факторы способствовали развитию сельскохозяйственного производства в Эмпорионе. Как отме­чалось выше, первоначальная округа Эмпориона включала лишь прибрежные земли, примыкавшие к Эмпориону, вер­нее, к Палеаполису. Однако с перенесением города на мате­рик хора его значительно выросла. Уже в первой половине V в. до н.э. исчезли древние захоронения некрополя инди- кетов Паралии. М. Альмагро, исследовавший его, отметил, что он был превращен в пашню^[397]. На территории хоры Эм­пориона существовали небольшие греческие поселения, пе­речисленные Авиеном. В местах предположительного распо­ложения авиеновских Кипселы, Калиполис, Тирихи найде­ны остатки стен, керамика, монеты, т.е. комплекс матери­альной культуры, сходной с ранними слоями Эмпориона и датируемой V—IV вв. до н.э. Так, монеты середины V в. до н.э., имитирующие массалиотские и афинские, встречены в Пертюс, Понт де Молине, Cerapo, Лес Ансиес, (т.е. вблизи современной Жероны и Фигерас)^[398].

Разбросанные по всей округе Эмпориона поселения и усадьбы греков существовали и позже. Аппиан (Iber., 7) со­общает о “греках вокруг Эмпориона”. Названия этих город­ков не встречаются у других авторов, так как они, вероят­но, стали составной частью хоры Эмпориона. Помимо таких поселений хора города изобилует остатками массивных ба­шен, выполненных в циклопической технике, сходной с тех­никой циклопической кладки стен Эмпориона. Назначение их спорно. Воздвигнутые в древности, они существовали и в римской Испании, поэтому археологи затрудняются опре­делить их точную хронологию. Рядом с башнями встречаются комплексы жилых построек, керамика, в том числе и гре­

ческая, монеты, зерновые ямы^[399]. По аналогии с подобными сооружениями в Сицилии, Италии, Северном Причерноморье их можно принять за остатки укрепленных сельских усадеб^[400]. Длительное же их использование на полуострове объясняет­ся его бурной историей, постоянными вторжениями чужезем­цев, что создавало угрозу сельскому населению. В округе Эмпориона обнаружено несколько таких усадеб, среди них Торре де Линас, Торре де Каласейте. Это небольшие крепос­ти из башни и огражденного двора с комплексом построек. Чем они дальше от города, тем больше укреплены. Наибо­лее. отдаленная усадьба на юге хоры — Сан Пол дель Map

— имела прямоугольную в плане башню, размер которой по основанию 9 X 12 м, толщина же стен достигала 2 м. Наи­более северная — Лесена дель Гид (Кастеллон, Каталония)

— была окружена двойной стеной, в усадьбу вели узкие во­рота. Судя по керамическим материалам, она датируется IV— III вв. до н.э.^[401] Развитие этой формы поселений связано со стремлением греков использовать плодородные земли вдали от Эмпориона, с чем созвучно сообщение Страбона о рассе­лении отдельных эмпоритов вплоть до “победных памятни­ков Помпея” (III, 4, 8), т.е. предгорьев Пиренеев. На терри­тории хоры Эмпориона существовали и поселения местного земледельческого населения: Ла Креульта, Поркерес, Сант Юлия де Рамис, Ульястрет и, наконец, Индика, вплотную примыкавшая к Эмпориону. Хорошо изучено поселение Сант Илия де Рамис. Оно довольно больших размеров — площадь достигает 7 га. Здесь вскрыты типично иберийские жилища, зерновые ямы, колодцы^[402].

К моменту появления греческих колонистов местное на­селение восточного побережья полуострова широко практи­ковало выращивание зерновых культур^[403]. Совместное про­

живание в хинтерлянде Эмпориона иберов и греков привело к смешению агротехнических приемов и расширению спек­тра выращиваемых культур.

Зерновые культивировались и греческими переселенцами, доказательством чему служат найденные зерновые ямы с остатками древнего проса на территории хоры Эмпориона^[404]. Варрон называет просо восточных регионов Испании panicum (Re rust., I, 57), а у Плиния оно фигурирует как milium (NH, XVIII, 101). Важное место среди зерновых занимали пшеница и ячмень, как показали находки остатков этих культур в зерновых ямах хоры Эмпориона. Традиция выращивания пшеницы на востоке полуострова сохранялась и в римское время. Плиний упоминает об особом сорте испанской пше­ницы — balearicum, отличавшемся более тяжелым колосом (NH, XVIII, 67). В ходе экспедиции Катона через Эмпорион было отправлено значительное количество зерна (Liv, XXXIV, 8). Применение зерновых ям свидетельствует о распростра­нении греческих хозяйственных приемов, ибо иберы имели обыкновение хранить зерно в житницах, сооруженных из лег­ких жердей, которые Плиний называет “horrea” (NH, XVIII, 108; XXVII, 120). Варрон, именуя их “granaria simbila” (Re rust., I, 57. 3), указывает, что подобные сооружения были распространены по всему восточному побережью, однако ши­роко использовались и зерновые ямы, фигурировавшие у римских авторов как “putei” (Var. Re rust., I, 57, 2; Plin. NH, XVIII, 101). Передача Колумелой (I, 6) греческого си­нонима этого слова свидетельствует о живучести греческой агротехники в римской Испании. В Эмпорионе обнаружены земледельческие орудия труда (мотыги, бороны, кирки), отно­сящиеся к IV—V вв. до н.э.^[405] К V в. до н.э. иберы восточно­

го побережья пользовались плугом, который тянула упряж­ка быков. Модель такой упряжки, выполненная иберийским мастером из бронзы, хранится в музее Барселоны и датиру­ется, как и большинство иберийских архаических бронз, IV— V вв. до н.э.^[406] Появление плуга совпадает с началом коло­низационной деятельности фокейцев, которые могли распро­странить его среди иберов. Жатву производили серпами, мас­совые находки которых зарегистрированы по всей округе Эмпориона. Молотьбу вели цепами, вариант которого встре­чен в могильнике Эмпориона^[407]. Если зерновые культуры были традиционны для Испании, то появление виноградников, — несомненно, влияние греческих колонистов. Тот же город Ти- рихи на хоре Эмпориона упоминается Авиеном как место вы­ращивания винограда (Ora mar., 499). Полиен называет один из городов на восточном побережье “городом вина” (Poliaen., VIII, 16, 6). Многочисленные находки садовых ножей, ки­рок в Эмпорионе и его округе подтверждают свидетельства литературной традиции. Эти инструменты встречаются в могильниках Эмпориона. Так, в погребении № 2 могильни­ка Бонхаон найдены ножницы для подрезания виноградных лоз^[408]. По керамике могила датируется V в. до н.э. В захоро­нении № 58 того же некрополя встречена железная мотыга с отверстием для ручки, которую широко использовали в Испании для обработки виноградников. Могила также дати­руется V в. до н.э. В Испании сложился свой метод выра­щивания виноградных лоз, когда между ними насыпали высокие кучи земли, чтобы предохранить от ураганных вет­ров и сохранить влагу. Он назывался зимним.

Широко практиковавшаяся греками культивация вино­града стала традиционным занятием населения восточного побережья полуострова. В римское время славились знаме­нитые тарраконские вина, не уступавшие лучшим сортам итальянских вин. В Риме найдены фрагменты амфор, клей­ма на которых свидетельствуют о доставке их из восточных районов Испании^[409].

Греческие поселенцы много внимания уделяли культива­ции олив. Авиен упоминает остров олив, посвященный Ми­

нерве, у болота наккаров (Ora mar., 454), близ современной Валенсии. Плиний (NH, II, 339) и Страбон (III, 4, 8) отме­чают Тарракону и восточное побережье как место выращи­вания олив.

Эмпоританская хора была одним из немногих мест в Сре­диземноморье, где выращивали лен (Strabo., III, 4, 9). Дос­таточно влажные, болотистые почвы от собственно городской округи до Тарраконы были плантациями льна. Наиболее зна­менит его производством небольшой иберийский поселок Сетабис. Юнкарская равнина к северо-западу от Эмпориона была занята под плантации эспарто (Strabo., III, 4, 9). Ли­вий сообщает, что из этих районов Гасдрубал вывез большое количество эспарто, необходимого для строительства флота (XXII, 200). Вероятно, испанское эспарто вывозили в Грецию, так как еще во времена Варрона эта традиция продолжала существовать и очень его удивляла (Re rust., XVII, 3, 4). Пли­ний называет эспарто среди товаров, которые население во­сточного побережья полуострова отправляло в южную Гал­лию (NH, XXXVII, 203).

Плодородные почвы и прекрасный климат позволили эм- поритам выращивать различные фрукты. Авиен сообщает о культивации цитрусовых в эмпоританской хоре (500—505), Колумела упоминает о необыкновенных по размерам плодах фигового дерева (XII, 15). В источниках фигурируют сливы, айва, груши (Pliπ., X, 4; Polib., XXXIV, 8, 9).

В хозяйстве эмпоритов немаловажное место отводилось скотоводству. Остеологические остатки свидетельствуют о развитии крупного рогатого скота. Это подтверждается час­тыми находками вотивных фигурок быков, выполненных иберийскими мастерами^[410]. Выращивание крупного рогатого скота было традиционным занятием индикетов^[411]. Видимо, прежде всего обилие крупного скота заставило греков свя­зать в своих мифах юг Испании с царством Гериона, славив­шемся не только многочисленностью, но и качеством быков. Диодор передает легенду о Геракле, который подарил не­

сколько быков, отнятых у Гериона, своему другу иберийско­му царю (IX, 18). Может быть, эта легенда отразила стрем­ление населения восточного побережья развести ценные по­роды тартессийских быков. Остеологические исследования свидетельствуют, что в железном веке в прибрежных райо­нах Пиренеев Каталонии широко распространяется новая по­рода быков “rasa boviπa marinera”^[412]. Важное место в стаде эмпоритов занимали овцы, которых Диодор считал главным богатством восточных регионов, отмечая их особую черную шерсть (V, 16—17). Были в Испании и мериносы, причем Колумела (VII, 2) и Плиний (VIII, 191) считали их золотис­тую шерсть более ценной. Многочисленные остеологические остатки, массовые вотивные статуэтки, обнаруженные в хин- терлянде Эмпориона, указывают на присутствие в их стаде свиней^[413]. Свинина издавна считалась лакомством у иберов, а знаменитые окорока, изготовлявшиеся ими, даже вывози­лись из Испании, принося большой доход (III, 4, 11). Осо­бое место среди домашних животных занимала лошадь, ко­торая почиталась местным населением как священное живот­ное. Диодор (V, 33) и Силий Италик (Pun., III, 335) подчер­кивали ее преимущественное использование для верховой езды. Находки вотивных фигурок лошадей в некрополе JIac Корте свидетельствуют об особом отношении эмпоритов к этому животному^[414].

Помимо развития сельскохозяйственного производства Эмпорион практически сразу выделился в качестве крупно­го ремесленного центра полуострова. Особенностью ремеслен­ного развития Эмпориона было тесное переплетение гречес­ких и туземных технических приемов, взаимообогащение их при доминировании более развитого ремесленного производ­ства колонистов. Именно эта особенность, на наш взгляд, определила чрезвычайно быстрый экономический рост города.

Наиболее ярко этот процесс отразился в развитии кера­мического производства. В Эмпорионе представлены почти все типы импортной греческой керамики VI—V вв. до н.э., распространенной в Западном Средиземноморье: малоазий- ская, кипрская, коринфская, халкидская, аттическая. На

фоне богатого керамического импорта появляются и собственно эмпоританские образцы как результат синтеза технических приемов и эстетических запросов смешанного иберо-фокейс- кого населения восточного побережья полуострова. В VI в. до н.э. в регионе господствует серая фокейская керамика. Она выполнена на круге из хорошо вымешанной серой глины, разнообразна по формам. Декор чаще всего геометрический: концентрические линии, горизонтальные и вертикальные полосы, выполненные в коричневато-оранжевом колере. Ке­рамика этого типа в изобилии встречается в Испании, Юж­ной Франции, Этрурии, Сицилии^[415].

Однако на восточном побережье полуострова она не только получила широкое распространение, но и породила новую серию — “серую ампуританскую” керамику, продукт ремес­ленного производства эмпоритов. Хронологически точно оп­ределить ее появление невозможно, так как на первых по­рах она мало отличалась от серой фокейской по форме и де­кору, лишь несколько другим было качество глины. C тече­нием времени происходит ее эволюция: формы становятся проще. Чаще всего это кувшины с горлышком, плавно пе­реходящим в ручку, небольшим носиком, широким туловом и устойчивым основанием. Так же широко распространенная форма — амфорообразные сосуды с удлиненным туловом и хорошо выраженным горлышком, с маленькой изящной руч­кой, заканчивающейся на плечике сосуда. Обе формы сло­жились к началу V в. до н.э. Вероятно, появление новой ке­рамики вызвано стремлением ремесленников-колонистов удовлетворить запросы местных жителей на тщательно вы­полненную на гончарном круге керамику, строгие формы и декор которой напоминали бы привычную туземную. Данная эволюция хорошо прослеживается на материалах керамики иберийского некрополя JIa Муралья, принадлежавшего элли­низированным жителям Индики. Здесь впервые встречены образцы “серой ампуританской” керамики наряду с фокей­ской и грубой лепной индикетской. Сосуществование всех трех типов позволяет выявить корни новой керамики (серой ампуританской). В погребении № 3 найдена типичная тузем­ная урна, вылепленная из желтой глины, с широким туло­вом и ушкообразными ручками, поддерживающими крыш­

ку, высота ее 180 мм, диаметр 108 мм, датируется началом V в. до н.э. Ярко выраженный образец типичной серой фо- кейской керамики — сосуд из погребения 10. Это кувшин с овальным корпусом, декорированный красными линиями, серией волн по плечикам сосуда. Его высота 30 см, датиру­ется также началом V в. до н.э. Синтезом описанных выше образцов представляется сосуд из погребения 7. Форма его — нечто среднее между приземистой, широкотулой туземной урной и овальным корпусом фокейского кувшина. Пропор­ционально выпуклое тулово сужается к шейке и заканчива­ется широким горлом с отогнутыми краями. По тулову на­несен орнамент в виде чередующихся широких и узких го­ризонтальных полос. Высота сосуда 254 мм, он хронологи­чески одновременен двум первым^[416]. Таким образом, “серия ампуританской” керамики обязана своим появлением лепной иберийской керамике и серой фокейской. Появление ее мож­но отнести к рубежу VI—V вв. до н.э. Эмпорион был одним из главных центров ее производства и распространения. Со­седство мастеров-фокейцев, производивших ходовую и тща­тельно отделанную “серую ампуританскую” керамику, при­вело к значительному сокращению спроса на грубую кера­мику местных мастеров. Лишь наиболее одаренные, чутко ре­агировавшие на появление новых технических приемов, ре­месленники смогли не только противостоять конкуренции, но и создать качественно новую иберийскую керамику, которая вобрала все лучшее, предлагавшееся греческими образцами, и опиралась на богатейшие местные традиции. Можно с уве­ренностью сказать, что мастерские туземцев, соседних с Эм- порионам, были той экспериментальной лабораторией, кото­рая дала ей жизнь. Производство керамики с помощью гон­чарного круга — бесспорное заимствование у греческих ма­стеров. Хронологически это совпадает с появлением Неапо­ля, так как в туземном некрополе Паралии (около 550 г. до н.э.) представлены фрагменты иберийской керамики, сделан­ной на круге^[417]. Мастерские Эмпориона породили керамику “цветных линий”, имитировавшую серую фокейскую. Наход­ки ее зарегистрированы в Каталонии, Валенсии, южной Фран­

ции и датируются VI в. до н.э.^[418] Другим приобретением иберий­ских мастеров стало появление сюжетно-вазовой живописи.

О широком развитии керамического производства можно судить и по остаткам обжиговых печей, которые были обна­ружены за городской стеной, в районе городских ворот най­дено несколько глиняных горнов^[419]. Судя по остаткам, эмпо- ританские обжиговые печи не отличались от обычных гре­ческих. Остатки печей иберийских мастеров найдены в по­селках Руби (Барселона), Фоннтскалдес (Тарракона), Боррид (Кастеллон). Хорошо сохранилась печь в поселке Боррид. Ее эллиптическое пространство делится горизонтальной кладкой на две части. Надземная часть защищена кладкой из сыр­цового кирпича (0,40 х 0,30 х 0,10 см), образуя поверхность печи. Горн был под землей и соединялся с камерой обжига шестью отверстиями вдоль стен. Находки в мастерской леп­ной и грубой, а также сделанной на круге керамики позво­ляют датировать ее VI—V вв. до н.э. Несколько иную, квад­ратную форму имела печь в Руби. Ширина ее 230 см, высо­та — 170, площадь очага — 40 см. В центре очага была со­оружена массивная колонна диаметром 0,75 м, поддерживав­шая крышу обжиговой камеры, которая соединялась с оча­гом посредством двух отверстий. Эта печь представляется более архаичной. Плохо сохранилась печь в Фоннтскалдес, где найден лишь горн, соединявшийся с обжиговой камерой четырьмя отверстиями^[420].

На спектр ремесленных профессий эмпоритов повлияло и сказочное богатство Испании металлами. Исторически на полуострове сложилось три региона добычи металлов: севе­ро-запад (Кантабро-астурийские горы, ареал западной Mece- ты), изобиловавший серебром, золотом, оловом, железом; юг, с преимущественной добычей серебра; восток (от побережья до ареалов северо-запада), менее богатый серебром и медью, но имевший золото и железо^[421]. Между ними существовали исторически сложившиеся связи, благодаря которым тартес- сии могли использовать металлы Касситерид, а на юге Фран­ции, в Эмпорионе функционировало серебро Тартессиды.

Фокейские греки нашли в испанском Леванте богатые запа­сы золота, намывавшегося в аллювиальных почвах рек, бе­рущих начало в Пиренеях. Не случайно на монетах Эмпо- риона изображался Хризаор — символ необыкновенного бо­гатства Испании золотом, которого Диодор даже называл царем Иберии (V, 17, 2).

Близость города к северо-западному металлургическому району определила довольно значительное количество сереб­ра, которым располагали эмпориты. Однако металлообмен с племенами полуострова эмпориты наладили довольно поздно. На это указывает самостоятельная чеканка городом монет, начатая лишь к середине V в. до н.э. Серебряная драхма Эмпориона совершенно уникальна, не имеет себе подобных в Средиземноморье и содержит 4,53 г чистого серебра. A. Ap- рибас объясняет значительные серебряные запасы Эмпорио­на импортом металла из Нового Карфагена^[422]. Не отрицая этого, считаем необходимым подчеркнуть богатство пиреней­ского ареала серебряными рудами. Посидоний (Strabo., III, 2, 8—10) восхищался обилием и доступностью драгоценных металлов в Иберии. Археологи обнаружили древние шахты в Алдитуро и Багуэрес де Лучен. Это позволило скорректи­ровать сообщения древних авторов, которые относились не к Пиренеям, а скорее к горам Каталонии. Эмпориты не ис­пытывали недостатка в свинце, который лишь в Испании встречается в чистом виде. Плиний сообщает о превосходстве добычи свинца в Испании над Галлией и Британией (ΝΗ, XXXIV, 164; Mela, 2, 86). Греки называли небольшой ост­ровок у колонии Гемероскопейон “Plumbaria” (Ora mar., Ill, 4, 6). Многочисленные находки свинцовых табличек, кото­рые использовали для письма индикеты, подтверждают пред­положение о достаточном количестве этого металла на вос­точном побережье Пиренейского полуострова. Важную роль в древней металлургии играло олово. Вполне понятно стрем­ление греков-колонистов обнаружить его месторождения. История сохранила имя отважного грека Мидакрита, отпра­вившегося на неведомые Касситеридские острова за оловом (Plin. ΝΗ, VII, 56). Необходимым компонентом для изготов­ления бронзовых изделий была медь. Мела (II, 86), Плиний

(NH, III, 30), Диодор (V, 36) свидетельствуют о ее добыче в Испании. Практически на полуострове существовало два цент­ра добычи меди: северо-запад (Астурия) и юг (Альмерия). Судя по находкам эмпоританских монет, город поддерживал связи с астурийским регионом. В городе зарегистрирована и развитая обработка железа^[423].

Близость к полезным ископаемым не могла не повлиять на развитие в городе металлообрабатывающего ремесла. Оно также демонстрирует симбиоз греческих и туземных ремес­ленных традиций. Причем местные мастера до прихода гре­ков накопили богатый опыт работы с металлом: северо-вос­точный регион полуострова был центром появления техни­ки черни, которая распространилась по всему полуострову^[424]. Прекрасно иллюстрируют мастерство индикетов находки бронзовых пряжек в могильниках Эмпориона. Особенно хо­рошо сохранилась пряжка из погребения 1 некрополя JIa Муралья. Она имеет форму правильного пятиугольника, по периметру которого нанесены узоры из мельчайших зерен бронзы, внутри чеканкой выполнен сложный геометрический орнамент. По фрагменту керамики могилу датируют V в. до н.э. Совершенно идентичные пряжки обнаружены в могилах 8 и 11, что свидетельствует о массовом их производстве в Эм- порионе. От греческих мастеров появились в регионе так называемые “иберийские” фибулы. Самые ранние образцы их представлены в древнейшем греческом некрополе Бонхаон (погребения 9 и 55). Большой спрос местного населения на эти фибулы подтверждается обилием находок их в иберий­ских некрополях, в частности в некрополе JIa Муралья^[425].

Греческие ювелиры изготавливали изделия из драгоцен­ных металлов. В погребениях 20, 23, 44, 55, 65 некрополя Бонхаон обнаружена серия золотых и серебряных колец, да­тируемых VI—V вв. до н.э. Они выполнены в простой тех­нике: золотая и серебряная проволока запаяна на концах. Встречаются и более сложные в техническом отношении из­делия, настоящие произведения искусства. В богатом погре­бении 71 того же могильника, например, обнаружен перстень с печаткой из янтаря (диаметр 30 мм), окантованной тонкой

золотой и серебряной проволокой. В погребении 23 найдено кольцо из серебра с выгравированной змейкой. Железное кольцо с янтарной инталией, на которой изображен воин с копьем в левой руке, встречено в захоронении 78^[426]. Прекрас­ным образцом высокоразвитой техники обработки металлов являются монеты Эмпориона. Появление их относят к сере­дине V в. до н.э., когда эмпориты копировали монетные стан­дарты Фокеи (дельфин на аверсе). Но к концу IV—V вв. до н.э. эмпориты унифицируют монетные эмиссии. На авер­се монет появляется изображение нимфы Аретусы, а на ре­версе — Пегаса. Вслед за Эмпорионом чеканить монеты ста­ли местные племена^[427].

В Эмпорионе развивались и другие ремесла, в частности ткачество. На территории города и в могильниках найдено большое количество пряслиц из глины и камня. Судя по материалам могильников, это ремесло возникло с начала ос­нования города. В некрополе Марти (могила 58) встречено даже приспособление для тканья льна^[428]. Об искусстве эмпо- ритов в его обработке сообщал Страбон (III, 4, 8).

Важной отраслью экономики эмпоритов было рыболов­ство. Среди археологических материалов, обнаруженных в Эмпорионе, много рыболовных крючков, цистерны для засол­ки рыбы. Рыболовство было традиционным занятием и мест­ного населения округи Эмпориона. В самом городе найдено иберийское орудие лова — трезубец с кольцом и сетью для ловли раненой рыбы^[429]. Не менее традиционно это занятие для греков, особенно ионийских, основавших Ольвию, Пан- тикапей, Амисы, Синопу и другие колонии с сильно разви­тым рыболовным хозяйством. Столь же успешно развивался этот промысел среди западных ионийцев. Уже освоившиеся на новом месте фокейцы-массалиоты вступили в войну с кар­фагенянами, одной из причин которой была, согласно Пом­пею Трогу, борьба из-за рыбацких судов (Just., XVIII, 3, 5). Рыболовство и изготовление рыбных продуктов широко прак­тиковалось населением Пиренейского полуострова^[430].

Интенсивное развитие земледелия, скотоводства, ремесла

в довольно короткий срок превратили город в крупный тор­говый центр северо-восточного побережья Пиренейского по­луострова. Хочется подчеркнуть, что торговое развитие города в большой степени зависело от перечисленных факторов. Недостаточное развитие ремесла и сельского хозяйства в гре­ческих колониях юго-востока полуострова (Гемероскопейон, Лебедонция) тормозило их торговлю. Они, несмотря на не­однократно подчеркиваемый современными исследователями торговый характер, не имели столь обширных торговых свя­зей, как Эмпорион^[431].

Развитию торговли города способствовало его выгодное расположение: он имел выход практически на все крупные торговые пути полуострова. Через округу Эмпориона прохо­дила одна из древнейших дорог, связывавшая юг Иберии с Галлией. Ее упоминает Тимей, как знаменитую “дорогу Ге­ракла” (FHA, III, 103). Страбон сохранил подробное описа­ние этого пути: “Некоторые эмпориты обитают даже на Пи­ренейских высотах, через которые проходит дорога из Ита­лии в так называемую Внешнюю Иберию и Бетику. Дорога то приближается к морю, то удаляется от него, особенно в западных областях. Она идет к Таррагону... Из Таррагона дорога идет к переправе через Ибер у города Дертоссы, от­сюда, пройдя через Сагунт и город Сетабий, она немного уклоняется от моря... ведет в области, лежащие около Kac- тулона и Обулкона; через эти города она ведет к Кардубе и Гад ирам — самым большим торговым городам страны” (III, 4, 9—10). Страбон описывает дорогу, которой широко пользо­вались в римское время, однако основные ее пункты, несом­ненно, совпадали с древней “дорогой Геракла”.

Горный рельеф Пиренейского полуострова ограничивал возможности широкого дорожного строительства. По крайней мере, упоминаемый Страбоном отрезок от Пиренеев до Tap- раконы — это кратчайшая прямая от современного перева­ла Пертюс, через равнину Эмпориона, меж горных хребтов Большого и Малого Ампурдана. Как видно, дорога соединя­ла Эмпорион практически со всеми крупными центрами во­сточного и юго-восточного побережья Испании. В период оже­сточенной борьбы финикийцев и греков фокейцы стремились

любой ценой удержать в своих руках эту важную торговую артерию. Первый римско-карфагенский договор (Polib., III, 22), союз с тартессиями (Just., XLIII, 5, 3) позволили решить указанную задачу. Даже в период ослабления позиций фо- кейцев на юго-востоке Испании они продолжали контроли­ровать большую часть этого торгового пути (Polib., III, 24, 4). Авиен упоминает еще одну дорогу, соединявшую Среди­земное море с Офиуссой (северо-западным побережьем) (Ora mar., 145—155). В настоящее время исследователи склонны рассматривать ее как часть пути, связывавшего Средиземное море с Атлантикой через восточное побережье и Массалию^[432]. Э1от путь широко использовался местными народами, так как на всем его протяжении обнаружены традиционные сар­динские навахи, британские бронзовые котлы, иберийские фибулы. Появление греков вызвало оживление данных свя­зей, как считает Хоукс, на всем протяжении пути “возни­кают маленькие греческие поселения типа Пирены”. Иссле­дователь располагает Пирену на пути, соединявшем земли басков, аквитанов армориканцев, которые, несомненно, по­падали в зону эмпоританской торговли^[433]. От этой дороги отходили более мелкие торговые артерии в центральные рай­оны, Месету и к северо-западу полуострова. Так, от Тарра- кона эмпоританские торговцы могли попасть к Океану: “Че­рез эти земли идет дорога от Тарракона в самые дальние зем­ли васконов на океане... протяженностью 2400 стадий” (Strabo., III, 4, 10).

Кроме сухопутных дорог большую роль в торговых кон­тактах полуострова играли реки. Торговля эмпоритов с пле­менами Месеты проходила через бассейн реки Тер, а по ре­кам Сукрону и Эбро эмпориты были связаны с племенами юго-востока полуострова. В непосредственной близости от Эмпориона протекала река Клодиан, “ее устье служило га­ванью эмпоритам” (Strabo., Ill, 4, 9). C появлением гречес­ких колонистов, постепенным втягиванием местных племен в орбиту греческой торговли широко использовались как су­хопутные, так и речные торговые пути.

Переселение пунийцев, греков на Пиренейский полуост­ров привело к выделению на его территории и нескольких торгово-экономических зон: территория северо-востока полу­острова с западом в некоторые глубинные районы Каталонии; узкая прибрежная полоса вдоль Средиземного моря; район юго-востока — территория Турдетании—Андалусии. Они эко­номически связывались с крупными городскими центрами фокейцев, пунийцев или тартессиев. В зону преобладающе­го влияния эмпоритов входили, вероятно, районы побережья и северо-востока полуострова и частично глубинные районы Каталонии. Выделение такого ареала возможно благодаря находкам бесспорно эмпоританских монет и керамики. В северо-восточном регионе автономные драхмы Эмпориона встречены в Кастель Росселон, Ceropa, JIa Баррока, Калде- тес, Пуиг Кастелляр, Ульястрет, Лес Ансиес. В глубинных районах полуострова находки автономных монет города редки (Честе, Калдетес, Тортосса, Тивиса), но встречаются более ранние монеты, имитирующие греческие образцы (Мойого, Герона, Картея). Монеты Эмпориона обнаружены и в центре полуострова (Дневес, Валера, Каудете)^[434]. Столь же четко выделяется регион эмпоританской торговли по распростране­нию керамики. Северо-восток полуострова, юг Франции изо­билуют находками своеобразных “иберийских” амфор рубе­жа V—IV вв. до н.э. У них высокое горло, удлиненное туло- во, заостренное дно. Несмотря на некоторые сомнения, их считают продуктами ремесленного производства эмпоритов^[435].

Кто же были торговые партнеры Эмпориона на полуост­рове? Несомненно важное место в системе торговых связей города занимала торговля с югом, где находилось Тартессий- ское царство. Стремление к таким контактам было традици­онным для фокейских греков. Уже Геродот сообщает о по­пытке фокейцев установить добрососедские отношения с Tap- тессийской державой на раннем этапе колонизации (I, 163). То, что самые древние торговые дороги греков заканчивались в Тартессе, также подтверждает это предположение. Напри­мер, у Авиена встречается упоминание о торговой дороге,

связывавшей Тартесс с греческой Майнакой (Ora шаг., 562— 564). Морской шестидневный путь связывал юг полуострова с Эмпорионом-Пиреной (FHA, II, 61, 67). В свою очередь, массалиоты по торговым делам часто посещали Пирену-Эм- порион (Ora mar., 555—560). Таким образом, письменные источники свидетельствуют о связях греческих поселений восточного побережья полуострова и Массалии с Тартессом. Вероятно, частые торговые поездки массалйотов в Пирену- Эмпорион объясняются большой значимостью города как посредника массалиотской торговли с югом полуострова. Интенсивные связи фокейцев с Тартессом подтверждаются и археологическими документами, которые свидетельствуют о частых контактах греков с провинцией Уэльва, входящей в состав Тартессийской державы.

В поселке Кабеса де Сан Педро, на одном из холмов к западу от Уэльвы найдена греческая керамика VI—III вв. до н.э. Из 11 культурных слоев города четыре (4—9-й) содер­жат греческую керамику различных хронологических пери­одов. Причем расположение ее свидетельствует о длительно­сти и традиционности связей греков с тартессиями. В 11-м слое много краснолаковой керамики, соседствующей с ионий­ской, украшенной полосами и датируемой VI—V вв. до н.э.; 7-й и 6-й слои связываются с поселением IV в. до н.э. и имеют в составе серую ампуританскую керамику. Сам харак­тер керамики (простая грубая тара) позволяет предполагать торговые связи, продуктом которых были металлы ближай­ших рудных районов (Рио Тинто, Одиель) в обмен на вино, оливковое масло и зерно прибрежных регионов полуострова. Раскопки в некрополе JIa Хойя (Уэльва) среди погребально­го инвентаря выявили краснолощеные чаши, серую гречес­кую керамику. В поселке Нибела найдены остатки циклопи­ческих стен и греческая керамика. В поселке Исла де Сал- тес, считающемся ядром Тартессийского царства, обнаруже­на греческая керамика^[436]. Можно думать, что немалая доля

греческих вещей, найденных в Тартессиде, принадлежала эмпоританскому экспорту.

Через Тартессиду фокейские греки поддерживали контак­ты с племенами северо-запада Пиренейского полуострова. Когда Тартесс превратился в зону финикийской доминанты, приток металлов из этих рудных регионов резко сократил­ся, что заставило фокейцев, в том числе и эмпоритов, искать самостоятельные контакты с племенами Месеты. Именно с середины V в. до н.э. греческие вещи появляются в Санхо- реха, Верруака, Каудетеола — землях страбоновых веттонов, карпетан, кельтиберов. По реке Tep эмпориты проникли на территорию лузитанов, в столице которых Иллерде обнару­жены фрагменты серой фокейской керамики. О стабильнос­ти контактов греков с этими регионами свидетельствуют на­ходки более поздних ампуританских монет в Солсона, Пуиг Кассан Форн^[437]. Аттические вазы XV в. до н.э. обнаружены в Лузитании. Проблема носителей этой керамики в Испании не решена окончательно. Эмпорион же был одним из важ­ных звеньев, связывавших Испанию с восточно-средиземно- морским миром. В городе обнаружены едва ли не самые ран­ние образцы данной керамики. Аттические вазы в Кастель- онес де Сеал разрисованы художниками школы Грифов и Гипомахии, которые хорошо представлены в Эмпорионе. Археологические документы убедительно подтверждают су­ществование торговых контактов Эмпориона с племенами кельтов-олькадов. Раскопки в поселеке Сегобриге выявили большое количество греческой керамики, среди которой есть и “серая ампуританская”. Монеты Сегобриги (III в. до н.э.) обнаружены в окрестностях Эмпориона (Граннолерс), Эльче Санс (провинция Барселона)^[438].

Основными товарами были продукты сельского хозяйства и ремесла. Большим спросом у эмпоритов пользовалась ис­панская пшеница, которая, вероятно, частично перерабаты­валась в городе. Об этом свидетельствуют многочисленные находки мельничных жерновов. В прибрежных водах горо­да обнаружили даже затонувший корабль, груженный гото­

выми жерновами, изготовленными из неизвестного на полу­острове камня вулканической породы^[439]. Местные племена могли предложить мед, лен, шерсть, металлы в обмен на вино, оливковое масло, ткани, керамику, оружие.

Экономическая значимость Эмпориона обусловила и ши­роту его внешнеторговых связей. На ранних этапах истории города его внешние контакты проходили в русле экспансии Массалии. Эмпорион был посредником массалиотской торгов­ли с народами полуострова. Именно к этому периоду исто­рии города относятся находки больших массалиотских амфор для вина, эолийского буккеро, распространяемого массалио- тагЛи^[440]. Объем массалиотской торговли на ранних этапах колонизации был значителен, что объясняется благоприят­ной для фокейцев расстановкой сил в западном бассейне Средиземного моря. Оно было охвачено сетью контролируе­мых фокейцами морских путей. Самой восточной базой были, вероятно, Энусские острова. Геродот говорит о попытке фо­кейцев купить их в собственность (I, 165). Можно думать, что этим фактом фокейцы хотели закрепить юридически уже сложившуюся ситуацию. И отказ хиосцев не означал ликви­дации фокейского присутствия на Энуссах. Внутрисредизем- номорские связи регулировали фокейцы, обосновавшиеся в Алалии (Herod., I, 165). Наиболее западными были Macca- лия и Эмпорион — ключевые точки на подступах к таин­ственным землям Галлии и Иберии где, по смутным пред­ставлениям восточных греков, проходили “янтарный” и “оло­вянный” пути, где были необжитые и плодородные земли.

Внешняя торговля Эмпориона могла осуществляться по двум основным торговым путям, известным еще с конца VII в. до н.э. Каботажный путь шел от городов Великой Греции вдоль побережья Италии, через Корсику, Галлию, вдоль восточного побережья Пиренейского полуострова. Многочисленные находки затонувших кораблей у побережья Этрурии, фрагменты гречес­кой керамики, найденные в перечисленных регионах, подтверж­дают его существование^[441]. Еще Геродот, смутно представляв­ший Западное Средиземноморье, рисует отпечатавшуюся тра­диционную схему мореходов — Адриатика, Тиррения, Иберия

и Тартесс (I, 163). Основной каботажный путь пересекался у Сицилии с путями, ведущими в Афины и на греческие остро­ва^[442]. Второй путь, вероятно, более древний, через островной мост (Сицилия—Сардиния—Балеары) вел к Гибралтару. О зна­чительной его древности свидетельствует суффикс -oussa, сохра­нившийся в названиях островов, происхождение которого уче­ные затрудняются определить. На этом пути очень рано обо­сновались финикицы, греки пользовались им мало.

Основным внешнеторговым партнером Эмпориона внача­ле была Массалия. Массалия — главный опорный пункт гре­ков на описанном нами каботажном пути — возглавляет ко­лонии западных фокейцев. Это было столь очевидным, что античная традиция объединяет всех западных фокейцев под названием “массалиоты”. Нумизматические материалы под­тверждают ведущую роль Массалии в западной торговле, где имели хождение массалиотские монеты, чеканившиеся из серебра, отличные от электровых восточных^[443]. Вероятно, созданная в Дельфах сокровищница массалиотов, о которой сообщает Павсаний (X, 18, 7), была общей для всех запад­ных фокейцев.

Массалия возглавила их борьбу против карфагенян за преобладание в северо-западном регионе Средиземноморья. Эта борьба затрагивала интересы Эмпориона, который вы­ступил союзником Массалии. Археологические материалы подтверждают тесную связь Эмпориона и Массалии: в ран­них археологических слоях города встречается масса масса- лиотской керамики, почти нет восточных вещей. Павсаний (X, 18, 7) и Юстин (X, III, 5) подчеркивали первоначальное превосходство греческих колонистов, объединенных Массали- ей, и их частые победы. Указанная борьба завершилась ус­тановлением фокейской талассократии (Diod., VII, 13), кото­рую большинство исследователей относят ко времени, пред­шествовавшему захвату Фокеи персами^[444].

Другим внешнеторговым партнером Эмпориона были го­рода Этрурии. Районы Каталонии, Прованса, Лангедока изо­билуют этрусской керамикой, в том числе буккеро — свое­

образной визитной карточкой этрусков. Фрагменты буккеро встречены в эмпоританском Палеаполисе^[445]. Первая полови­на VI в. до н.э. характеризуется чрезвычайной торговой ак­тивностью этрусков в указанных регионах^[446]. Эта активность совпала с расцветом массалиотской торговли. Именно в рус­ле торговой активности Массалии проходила торговля эмпо­ритов с этрусками. Но по мере экономического роста горо­да, укрепления его связей с народами полуострова, расши­рения внутренней торговли возрастает и внешнеполитичес­кая самостоятельность Эмпориона. Даже в период ухудше­ния экономических отношений массалиотов и этрусков тор­говые связи Эмпориона с городами Этрурии не прервались. Влияние этрусков и ионийцев переплеталось и в иберийском искусстве Каталонии. Так, в некрополе Эмпориона встрече­на бронзовая фигурка сирены, чрезвычайно сходная по сти­лю с изображениями сирен на этрусских амфорах. Она да­тируется рубежом VI—V вв. до н.э.^[447]

Знаменательной в развитии внешнеторговой самостоятель­ности города стала, на наш взгляд, битва при Алалии^[448], ко­торая породила новые передвижения фокейских греков. Ге­родот сообщает, что часть из них переселилась в Регий и Элею (I, 167—168). И хотя Геродот ничего не говорит о пе­реселении фокейцев в Испанию, можно предположить, что часть переселенцев прибыла в округу залива Леон. О росте городской территории в это время свидетельствует разруше­ние фокейцами Эмпориона соседних с городом могильников

индикетов. Можно сказать, что либо приток колонистов, либо внутренний рост городского населения привели к интенси­фикации экономики Эмпориона.

Нарушение же после битвы отработанных связей через Корсику и побережье Этрурии вызвало перебои в транзитной торговле Эмпориона с Массалией. Город получает все боль­шую самостоятельность. Об этом свидетельствует картина торговли Эмпориона с Аттикой. Сопоставление керамического импорта Массалии и Эмпориона после битвы при Алалии дает любопытные результаты. Количество аттической кера­мики в Массалии резко сокращается с 272 (525—500 гг. до н.э.) до 31 (500—480 гг. до н.э.) экземпляра. В Эмпорионе же аттический импорт значительно возрастает с 5 (550—525 гг. до н.э.) до 58 (500—480 гг. до н.э.) экземпляров^[449].

Прочные отношения эмпориотов с туземцами, развитие соб­ственного сельскохозяйственного производства позволили им вы­возить в Аттику значительное количество сельскохозяйственной продукции: вина, масла, зерна. На побережье Каталонии, в зоне хозяйственной округи эмпориотов, археологами обнаружено 8 ог­ромных зернохранилищ (2 из них более 100 м³), неподалеку от Барселоны найдена иберийская лодка, груженная зерном^[450].

Несколько иначе, чем у Массалии, сложились отношения Эмпориона с карфагенянами. Поражение греков при Алалии, падение Тартесса означали рост экспансии карфагенян на полуострове. Массалиоты наносят им ответный удар в битве при Артемисии^[451].

Большую роль во внешней торговле Эмпориона играли связи с городами Великой Греции. Знаменательно, что эм- пориоты избрали символом самостоятельной эмпоританской драхмы сицилийскую нимфу Аретусу. Вероятно, значитель­ная часть аттической керамики, распространяемой на полу­острове, связана с этими контактами^[452].

Таким образом к IV в. до н.э. Эмпорион становится круп­нейшим экономическим центром Пиренейского полуострова. Археологи отметили, что к этому времени меняется архитек­турное лицо города: увеличивается торговая площадь, расши­ряется и приспосабливается к приему больших кораблей пер­воначально небольшой естественный порт.

Эмпорион и иберийская культура северо-востока Пиренейского полуострова

Деятельность фокейских колонистов протекала на значи­тельной территории “субстрата исторических иберов”, охва­тывающей северо-восток, Каталонию, долину Эбро^[453]. Особен­ностью северо-восточного региона полуострова является его тяготение к территориям, заселенным индоевропейцами (Гал­лии, Италии, Британии). Не был изолирован он и от южных районов, рано испытавших восточное влияние. В эпоху позд­ней бронзы и раннего железного века на полуострове выде­ляются три культурных ареала: Португалия — северо-запад, Каталония — Левант, юг — юго-восток^[454].

На наш взгляд, этнические процессы интерлянда Эмпо­риона аналогичны соответствующим процессам других реги­онов античного мира, подвергшихся колонизации греков. Однако там интенсивные миграционные движения зачастую приводили к своеобразному разрыву, отсутствию преемствен­ности культур предколонизационного и колонизационного периодов^[455]. В Каталонии и Леванте подобного разрыва в культурных традициях не наблюдается, хотя миграционные движения и здесь были весьма интенсивны. Керамика, жи­

лища, образ жизни племен рассматриваемого региона сохра­няли связь с неолитическими предками. Можно думать, что тот этнос, который принято называть “иберами”, оформился на основе глубоких неолитических традиций с последующим влиянием индоевропейских племен, а также в русле более развитых культур Средиземноморья: финикийцев и греков. Это понятие, вероятно, более культурное, нежели этническое, так как оно объединяет зачастую совершенно различные эт­носы. М. Таррадель в качестве этнической характеристики понятия “иберийская культура” выделяет существование на­рода, племени, чье название известно греко-римским авто­рам^[456]. Мы бы добавили, что данные этносы должны обитать на территориях, культурное единство которых заставило древ­них авторов объединить их понятием “иберы”.

К VI в. до н.э., т.е. к началу греческой колонизации ре­гиона, племена северо-востока Иберии выступают под назва­нием “индикетов” и квалифицируются как “иберийские” (Αν. Ora mar., 522, 523—525). Археологически индикеты просле­живаются как этнос с кремированными захоронениями, по­мещенными в вылепленную от руки грубую урну. Сопрово­дительный инвентарь беден, металлы почти отсутствуют. Поселения расположены на возвышенных укрепленных ме­стах^[457]. По Авиену, индикеты “суровое и жестокое племя”, лишенное признаков цивилизованности. Вероятно, поэт пе­редает характерное для части античных авторов негативное отношение к неизвестным “варварским” народам, у Авиена практически все местные племена определяются как “гру­бые”, “дикие”, “варварские”. Это относится к иберам восточ­ного побережья (550—555) и к народам первого на полуост­рове государства Тартесс (455—460). Однако представление о “варварстве” племен, с которыми столкнулись греки и римляне, объясняется скорее нежеланием понять непривыч­ные для них формы социальной и культурной жизни.

Мысль о раннем социальном членении древнего общества имеет много сторонников^[458]. Достаточно активно обсуждает­

ся гипотеза о противопоставлении свободных зависимым людям, о выделении у свободных жреческой прослойки, вое­начальников, рядовых общинников. Вероятно, на рубеже VIII—VII вв. до н.э. иберийские племена северо-востока по­луострова знали социальное неравенство, ибо на смену кол­лективным погребениям приходят индивидуальные, появля­ются укрепленные поселки. В очерченном регионе не обна­ружено пока богатых украшений, кладов, относящихся к этому периоду, но в юго-восточных районах полуострова (к которым этнически и культурно тяготел наш регион и где позднее также протекала деятельность фокейских колонис­тов) они найдены: диадемы — Мантилья, Сечегин (Мурсия), пещера Мурсиелагос (Гранада), украшенные кинжалы и дру­гие предметы, символизирующие власть^[459].

Социальное развитие иберийских племен шло по пути образования государственности. На полуострове сформировал­ся, на наш взгляд, своеобразный дуализм политических ин­ститутов: в южных регионах появляется знаменитое Тартес- сийское царство, а на восточном побережье возникают пле­менные союзы с общим городским центром. Типичные посе­ления в долине Эбро и Каталонии — Фраго, Сан Форматге, Сегре, датируемые началом железного века. Они овальные в плане, с радиальными улицами, отходящими от центральной площади. Задние стены домов создавали сплошную оборони­тельную стену укреплений^[460].

К VI в. до н.э. колонизационная волна фокейцев докати­лась до Испании. На востоке Каталонии основывается не­сколько фокейских поселений, в их числе и Эмпорион, рас­положенный вблизи иберийского поселения Индики. Появ­ление греческих колонистов ускорило начавшуюся соци­альную дифференциацию иберов, что ярко демонстрируют последовательно используемые некрополи иберов Паралии и JIa Муралья, соседствующие с фокейским Эмпорионом. Не­крополь Паралии предшествовал основанию Эмпориона и датируется рубежом VII—VI вв. до н.э.^[461] На фоне общего скудного инвентаря 27 вскрытых индивидуальных захороне­ний выделяются 3 погребения (2, 7, 8). Могила 2 занимает площадь 4 кв. м, на метровой глубине обнаружены сильно

обожженная земля и галька, тщательно выложенная в виде параллелограмма (2x1 м), слой обожженной земли = 50 см. В погребении 7 на глубине 150 см создана вымостка из кам­ней (1 X 0,6 м), как и в предыдущем захоронении. В моги­ле найдены широкие чаши, черный шлифованный базальто­вый камень, раковины, бусины, бронзовое колечко из соеди­ненных звеньев. Абсолютно сходным по инвентарю и погре­бальному обряду является погребение 8. Интересно, что вок­руг него располагались 3 чрезвычайно бедных захоронения (9—11). В них вообще отсутствуют погребальные урны, пе­пел положен на плоский камень, совсем нет инвентаря. В со­проводительной могиле 11 встречена любопытная ваза: 3 ко­локолообразных сосуда объединены одной ножкой. Аналогич­ный сосуд встречен в поселении Роквисал дель Рулло (Ти­роль). Можно предположить, что данное погребение не ин- дикетское^[462]. Археологическая картина позволяет судить, что погребения 2, 7, 8 сопровождались особым ритуальным тру- посожжением. Могила 8, имевшая 3 сопроводительных по­гребения, указывает на особую роль покойного в жизни об­щины. Вероятно, это захоронение представителя родовой аристократии. Известно существование у иберов обычая “са­мо посвящения”, описанного Плутархом. Люди, посвятившие себя военачальнику или вождю, выполняли его желания, были телохранителями, но никогда не переживали его. Оче­видно, данный обычай уходит корнями в глубокое прошлое (Plut. Sert., XIV).

Более поздний могильник Ла Муралья расположен в рай­оне римской стены, перекрывавшей Индику. В настоящее время вскрыто 16 погребений, датируемых концом VI—IV вв. до н.э., т.е. периодом активной деятельности фокейцев на полуострове. По характеру погребального обряда (кремация) и инвентарю (лепная, грубая, традиционно иберийская по­гребальная урна) этот могильник несомненно туземный^[463].

Его материалы позволяют говорить о существенном повы­шении жизненного уровня индикетов: в могилах много ме­талла, изящной и ценной греческой керамики, украшений. Однако и в этих условиях выявляются специфические зап­росы туземной аристократии. На общем фоне явно выделя­ется погребение 11, расположенное в центре кладбища. В могиле встречен железный кинжал длиной 180 мм, треуголь-

ний в сечении, со следами костяной обкладки на рукояти; брон­зовые щипцы; великолепная иберийская бронзовая застежка, от­деланная в технике зерни; финикийская инталья с изображе­нием сфинкса в египетской короне и стоящего перед ним чело­века. По фибуле погребение датируется Vl в. до н.э.^[464] Еще бо­лее богатым (хотя весьма разграбленным) было захоронение 17, в котором обнаружен чернофигурный аттический килик (500 г. до н.э.), остатки бронзового шлема, железный, треугольный в сечении кинжал с кривым вогнутым лезвием и обкладной ру­коятью. Несомненно, богатый и знатный человек захоронен в могиле 4, характерная особенность которой — обилие импорт­ной ценной керамики. В ней найден коринфский аррибал (550— 525 гг. до н.э.), чернолощеный аттический килик последней чет­верти VI в. до н.э., чернофигурный лекиф (525 г. до н.э.), эт­русский канфар без декора, с элегантными ручками от корпу­са, на невысокой ножке (525 г. до н.э.). В этом погребении пред­ставлены едва ли не самые ранние образцы коринфской и атти­ческой керамики, обнаруженные в Эмпорионе^[465].

Таким образом, могильники индикетов демонстрируют все возрастающую социальную стратификацию индикетского об­щества, выделение из общей массы общинников слоя племен­ной аристократии. Восстановить иерархическую лестницу верхушки индикетского общества чрезвычайно сложно. Мож­но предполагать существование у индикетов слоя военной аристократии. Описанные захоронения 9, 13, 17 могильни­ка Ла-Муралья могли принадлежать военачальникам, о чем красноречиво свидетельствует найденное там богато убранное оружие, особенно шлемы. Археологически установлено, что защитное вооружение вообще характерно для захоронений вое­начальников^[466]. Заслуживают внимания многочисленные фигурки всадников, обнаруженные в разных местах восточ­ного побережья. Две из них хранятся в музее Валенсии, фон­ды которого комплектовались из находок северо-восточного региона полуострова. Датировка этих бронзовых фигурок весьма неопределенна — VI—II вв. до н.э., они выполнены в архаичной манере (высота 20—23 см, диаметр 15—20 см)^[467].

Обращает на себя внимание контраст в вооружении всадни­ков. Первый изображен сидящим на лошади без седла и стре­мени, морда коня опутана простой, неукрашенной уздечкой. Второй всадник прикрыт длинным плащом, его лошадь ук­рашена богатой упражью. Вероятно, перед нами военачаль­ник и рядовой кавалерист. Вкусам индикетской военной ари­стократии служило и особое искусство, связанное с культом воинской доблести — героический эпос. Большое количество иберийских надписей, обнаруженных в Эмпорионе и его рай­оне, пока не дешифровано. Но, видимо, многочисленные сюжеты керамики Арчены, Эльче, Лирии, рельефы Осуны, изображающие пеших и конных воинов, сцены охоты, битв, соревнований, являются иллюстрацией героического эпоса иберов^[468]. Не была исключением и иберийская керамика Эм- пориона и его хинтерлянда, где встречаются сюжеты охоты, танцев, верховой езды. Особенно интересна знаменитая “ваза охотников”, найденная Казурро. Изящное и легкое вооруже­ние охотников позволяет думать, что это не гон зверя, а ско­рее состязание в беге. Подобное обособление системы ценно­стей, присущих аристократии, наблюдается у греков архаи­ческой поры, скифов, кельтов, т.е. у народов, вступивших в эпоху классообразования.

Помимо слоя военной аристократии значительную роль в индикетском обществе играли, вероятно, старейшины, пле­менная знать. Это их упоминают римские авторы как “луч­ших людей”, членов советов старейшин (Арр. Iber., 94; Liv., XXI, 14). Можно думать, что захоронения с предметами, сим­волизирующими власть (кольцами, фибулами, скарабеями), принадлежат этому слою туземцев.

Особую группу индикетского общества составляло жрече­ство. Исследования иберийских святилищ выявили множе­ство вотивных статуэток жриц-дарительниц, вылепленных из глины или бронзовых, небольших по размерам (высота 20— 25 см)^[469]. Их отличает особый головной убор в форме остро­конечного колпака. Фигурки жриц закутаны в ритуальные покрывала с изображением священных животных, чаще змей. Как и в любом раннеклассовом обществе, роль жрече­ства была значительна. Обратимся, например, к кельтским аналогиям. Кельтские жрецы-друиды не только ведали свя­

щенными обрядами, но рассматривали частные и обществен­ные споры, улаживали военные конфликты племен, ведали делами об убийствах (Strabo., IV, 4, 4). Более того, только друиды могли выносить смертные приговоры, чем влияли на старейшин и военачальников (Strabo., IV, 4, 5).

Вопрос о категориях зависимого населения индикетов трудно разрешим. Это связано с недостаточностью Источни­ковой базы: литературных сведений не сохранилось, а архео­логически это трудно выявить. Мы упоминали о сопроводи­тельных захоронениях в могильнике Паралии. Интересно подчеркнуть нарушение традиций погребального обряда: от­сутствие погребальной урны и помещение пепла на плоский камень, полное отсутствие погребального инвентаря. В архео­логии подобная небрежность погребения, упрощение погре­бального обряда квалифицируется признаками зависимого (рабского) состояния погребенного. Но при этом для выявле­ния зависимого состояния всегда учитывается относительная ценность археологических данных. Обратимся к соседним племенам кельтов, у которых Диодор (V, 26) и Посидоний (IV, 36) отмечали существование института рабства. Цезарь (Bel. Gal., I, 4; V, 13) выделяет у них знать и плебс, харак­теризуя последний как “homines egentes”, “homines pertidi”, τ.e. неимущие, “пропащие” (V, 45; VI, 13; VIII, 30). Упоми­нает Цезарь и рабов (V, 45; VI, 19). Но при общем низком уровне социально-экономического развития рабство носило патриархальный характер^[470]. Можно предполагать существо­вание такого типа рабства и у иберов. Данные о рабах в Ибе­рии относятся чаще всего к римскому времени, но архаичес­кий характер рабства романизированной Испании позволя­ет судить о более ранних его формах. Надписи из римской Тарраконы, прежде заселенной племенами индикетов, сохра­нили значительное количество местных имен, принадлежав­ших свободным, общинникам, рабам: Tancinus, Amoneus, Aunia, Cessea, Viriatus (CIL, 942; II, 112, 161). Специальные исследования выявили, что отношения между рабами и их владельцами носили в этой крестьянско-земледельческой сре­де семейный, патриархальный характер^[471]. Вероятно, рабство не получило широкого распространения среди местных пле-

мен полуострова. Античные авторы неоднократно отмечали “варварство” иберов, предпочитавших коллективную смерть рабскому состоянию (Liv., XXI, 11—12; Арр. Iber., 12). При­мечательно, что и в римское время количество рабов-тузем­цев было незначительным. Анализ эпиграфического матери­ала показал, что среди массы рабских имен местные состав­ляли только 10 %^[472].

Основная масса индикетов — это, вероятно, свободные. Археологические материалы демонстрируют довольно низкий жизненный уровень населения хинтерлянда Эмпориона. В Ульястрет, Сант Клия де Рамис, Кастель дель Фоска дель Паламос, Индике все жилища небольшие (одно- или двука­мерные), изредка встречаются одно-два более просторных. Инвентарь также практически одинаков.

Сведения о политических институтах индикетов весьма отрывочны. Страбон, передавая версию Посидония, отметил, что индикеты хинтерлянда Эмпориона делились на 4 части (III, 4, 8). А. Шультен считает, что сообщение Страбона от­ражает этническое деление индикетов: цессетаны, лайетаны, лацетаны^[473]. Мы склонны видеть в сообщении Страбона на­мек на их политическую организацию.

Трудно согласиться с мнением о преобладании монархи­ческих институтов у народов востока полуострова и долины Эбро, так как прямых указаний в источниках нет^[474]. Есть упоминание Силия Италика (Pun., III, 423—425; XV, 494) о “господине Пирены” — иберийском правителе Бебриксе. Под Пиреной мы понимаем раннее поселение эмпоритов, сосед­ствующее с иберийской Индикой. Бебрикс явно туземное имя. Следовательно, под Пиреной в данном случае подразу­мевается соседняя с фокейской колонией туземная Индика. Скорее, это был не царь, но старейшина, военачальник.

Римским авторам свойственна некоторая неточность тер­минов при описании иберийских государственных институ­тов. В источниках, например, предводители иллергетов Ин- дибил и Мандоний квалифицируются то как ςτρατηγός, то как τυρpocvvoς, то как “reguli” (Polib., III, 76; Liv., XXXI, 2). Од­нако о монархии можно определенно говорить лишь приме­нительно к Тартессу. Большая часть населения северо-востока полуострова находилась под властью племенной аристокра-

20. Заказ 409f

тии. Так, во время покорения Испании Гамилькаром против него выступили иберийские племена и “те, кто были среди народов наиболее могущественны” (Арр. Iber., 95). У нуман- тийцев главой был Авар, которого они свергли, заподозрив в измене (Арр. Iber., 95), что явно показывает немонархи­ческий характер его власти. Иберийский город Лутилия имел совет старейшин (Арр. Iber., 94—95).

Очень часто лидеры-аристократы носят имена-эпонимы. Так, известны царь Эдек, глава племени эдетанов, характе­ризующийся в источниках как δυναςτής (Liv., XXVII, 17; Polib., X, 34. 2), уже упомянутый Бебрикс — тиран бебри- циев, Индибил — глава илергетов. Они, как правило, про­живали в городе с идентичным названием, который был од­новременно столицей союза племен. Столица же была местом поселения знати, позднее давала название монетным эмисси­ям, рядом с ней находилось святилище, что превращало сто­лицу в религиозный и политический центр. Известна Илерда — столица илергетов, Индика — столица индикетов, Касту- лон — столица кастетанов^[475].

Нас особенно интересует соседняя с Эмпорионом Индика. Стефан Византийский сообщает, что “Индика, город иберий­ский, расположенный у Пиренеев, когда-то назывался Бла- берурой”^[476]. Археологически в округе Эмпориона зарегистри­ровано несколько поселений, три из которых (Сант Юлия де Рамис, Кастель дель Фоска дель Паламос, Ульястрет) были довольно крупными. Таким образом, Индика была не един­ственным городом индикетов. Первоначально это был обыч­ный поселок Блаберура, который постепенно превратился в столицу союза индикетских племен. Этому способствовала его непосредственная близость к фокейской колонии и крупно­му туземному святилищу Пунт де Молине.

Локализация Индики вызывала определенные затрудне­ния вплоть до раскопок некрополей Эмпориона. Находка в одном из них (Балеста) свинцовых табличек с надписями по­зволила четко локализовать Индику как соседний с Эмпори­оном туземный город. Данные свинцовые таблички — типич­ные tabulae defixionis, где встречено нарицательное от Ин­дика “indicetanorum”. Могильник относится к римскому вре­мени, надписи сделаны на латинском языке^[477]. Ливий сооб­

щает, что туземный город имел общую стену с фокейской колонией и превосходил ее по размерам (XXX, 9). Археоло­гическое изучение Индики затруднено из-за перекрывавше­го ее поселения ветеранов Цезаря. Трудно представить облик туземного поселения и выяснить, насколько градостроитель­ная культура греков повлияла на него. Но археологические исследования трех индикетских городов хинтерлянда Эмпо- риона позволяют восполнить этот пробел. Сант Илия де Ра­мис имел площадь 70 000 кв. м, прямоугольные в плане дома располагались по обе стороны улицы. Кастель дель Фоска дель Паламос господствовал над морем, от которого вела к площади города широкая центральная улица. Спускавшие­ся с горы дома окружала циклопическая стена. Ульястрет также был расположен на вершине холма и имел площадь 40 000 кв. м. Широкая улица, по обе стороны которой рас­полагались прямоугольные в плане дома, вела к акрополю. Город был окружен циклопической стеной, что свидетельству­ет о его древности. Все города восточного побережья полу­острова повторяли описанный выше тип (Бурриах, Тивисса, Сагунт)^[478]. Как видим, они отличаются от первых иберий­ских поселений, чувствуется влияние греческой планировки: центральная улица ведет от порта к акрополю. Но и эти ибе­рийские города не имели особенно четкой планировки и со­храняли местный колорит.

Вероятно, в Индике, как столице иберийских племен, существовал совет старейшин. Такие советы зарегистрирова­ны у илергетов, сагунтийцев, эдетанов (Liv., XXX, IV, 17; App., 94). Члены их именуются в римских источниках как ^usenatores omnium civitatem”. Иногда отдельные представи­тели аристократии узурпировали на короткое время власть. Видимо, с подобным случаем можно связать сообщение о властелине индикетской Пирены Бебриксе.

Проблема взаимоотношений местного населения с коло­нистами — одна из наиболее важных и спорных в вопросах колонизационных движений. Ей посвящено немало исследо­ваний как в зарубежной, так и в отечественной историогра­фии. В 1974 г. она разбиралась на Международном конгрес­се античников, состоявшемся в Мадриде. В выступлениях М. Альмагро, М. Таррадель, А. Xac, Д. Адаместану затраги­вались различные аспекты указанной проблемы. Хочется,

однако, отметить некоторую шаблонность в подходе к ее ре­шению: отношения между туземцами и колонистами рас­сматриваются либо как “ассимиляция”, либо как “сопротив­ление” местных народов более высоким культурам пришель­цев^[479].

В отечественном антиковедении существует два поляр­ных взгляда на эту проблему. С. А. Жебелев, В. Д. Блават­ский высказали предположение о взаимовлиянии греков и туземцев в регионах активной колонизации, которое разде­ляют многие советские исследователи. Более осторожную по­зицию занял Д. Д. Каллистов, отмечавший практически не­зависимое сосуществование греческого и туземного миров. В. В. Лапин продолжил мысль Д. Д. Каллистова и пришел к выводу о частом противостоянии греков и туземцев, при­чем автор настаивает на “неуклонном возрастании противо­положности двух миров”^[480].

Данная проблема не теряет своей актуальности и при­менительно к колонизационным процессам Пиренейского полуострова, где с периодом колонизации совпадает расцвет иберийской культуры. Интересно выяснить степень взаимо­связанности этих процессов. Показательны две совершенно противоположные позиции, занятые М. Альмагро и А. Гар­сия и Беллидо. Первый полагает, что иберийская культура формировалась параллельно с национальными культурами греков, этрусков, в русле восточного койне, существовавшего

в Средиземноморье в IX—VI вв. до н.э. А. Гарсия и Белли- до, первоначально связывавший формирование иберийской культуры с крито-микенским миром, отказался от этой мысли. Он считал, что римское завоевание стимулировало формирование национальной культуры, поэтому именовал ее не “иберийской”, а “иберо-романской” и датировал началь­ный этап II—I вв. до н.э.^[481]

Совершенно очевидно, в свете современных археологичес­ких материалов, что формирование иберийской культуры — длительный процесс, берущий начало в древнейших культу­рах эпохи бронзы и продолжавшийся вплоть до гибели ан­тичного мира. На протяжении многих веков население по­луострова вступало в контакты с различными народами, сре­ди которых фокейские греки занимают особое место.

Мы показали, что колонизация фокейцев явилась своеоб­разным ускорителем процесса социального расслоения и пос­ледующего политогенеза у индикетов-иберов. Однако и сами греческие колонисты, внеся свою лепту в формирование го­сударственности племен одного из ареалов “иберийской куль­туры”, были вынуждены изменить привычные формы соци­альной и культурной жизни. Поселение греков среди “вар­варских” народов не было чем-то необычным, исключитель­ным. Даже Аристотель помещает свой “идеальный полис” на “варварской” территории, но при этом философ не предус­матривает включение негреческого этноса в гражданскую общину. Варварское население должно быть или рабами, или периэками (Pol., VII, 8, 5. 1329а; 24)^[482]. Однако специфика Эмпориона заключалась в том, что город был едва ли не единственным опорным пунктом фокейских греков среди безбрежного моря “варварских” народов полуострова. Это не могло не отразиться на структуре его политических инсти­тутов. Чрезвычайно важно замечание Страбона о том, что Эмпорион представлял собой δίπολις τείχει διωριςμένη, что со временем иберы и греки Эмпориона “образовали одну поли­тическую общину на основе варварских и эллинских зако­

ноположений (III, 4, 8). Специальные исследования выяви­ли, что этот пассаж Страбона восходит к Артемид ору и По­сидонию (FHA, VI, 3).

Включение негреческого населения в политическуо струк­туру Эмпориона диктовалось, вероятно, определенным соци­альным симбиозом туземцев и греков. Туземная аристокра­тия стремилась к слиянию с верхушкой греческих колонис­тов, образуя привилегированную часть эмпоританского обще­ства. Однако процесс этот не всегда протекал ровно, перио­ды добрососедства могли сменяться конфронтацией. Ливий сообщает, что было два города, разделенных стеной (“duo oppida erant, muro divissa”), но он подчеркивает напряжен­ные отношения между греческой и иберийской общинами. Источником Ливия в данном случае был Катон, сторонник жесткого курса по отношению к мятежным племенам. По­явление его с римскими легионами на полуострове (а имен­но в этом контексте Ливий упоминает Эмпорион) вызвало сопротивление иберов. Ливий сообщает, что высадке Катона в Эмпорионе предшествовало завоевание Роды, где упорно сопротивлялся иберийский гарнизон (XXXIV, 8). Вероятно, опора Рима на союзные греческие общины породила проти­воречия в иберо-греческой среде. Обратившись к дальнейше­му тексту Ливия, видим, что впоследствии население горо­да консолидировалось. Как пишет Ливий, “вначале греки и иберы, а затем и римляне” (XXXIV, 8).

Можно думать, что социальная стратификация индикетов и греков, их последующий социальный симбиоз сопровождались сложными этническими процессами, которые можно квалифици­ровать как межэтническую интеграцию, т.е. взаимодействие су­щественно различающихся по языково-культурным параметрам этнических единиц^[483]. Доказательством этого положения служит появление смешанных греко-иберийских некрополей, изменение и унификация погребального обряда иберов и греков. Ранний некрополь Эль Портиколь, бывший чисто греческим, демонстри­рует только ингумацию. В греческих некрополях Эмпориона IV— V вв. до н.э. отмечается четкое единообразие: захоронение совер­шается на глубине 1,5—2 м, костяк ориентирован на восток.

Столь же четко кремация как характерный погребальный обряд иберов прослеживается в некрополе Паралии, хроно­логически современном греческим.

Более поздние греческие некрополи (Марти и, особенно, JIac Кортас) демонстрируют смешанный погребальный обряд. В Марти на 140 трупо положений приходится 32 трупосожже- ния. Последние, судя по вылепленным от руки урнам, при­надлежат местному населению. Сопроводительный инвентарь (аттическая керамика, фибулы) свидетельствуют о принад­лежности покойных к верхушке индикетского общества. Указанные некрополи были смешанными греко-иберийски­ми. Иберийские аристократы не только погребались в гречес­ких некрополях, но даже изменяли погребальным обычаям предков. Об этом красноречиво свидетельствуют ингумиро- ванные погребения, которые появляются в иберийских некро­полях. Так, в некрополе JIa Мурилья среди 16 трупосожже- ний зарегистрировано 4 трупоположения. Ориентация костя­ков (1 — на юг, 3 — на север), а также погребальный ин­вентарь подтверждают их принадлежность к иберам^[484]. По­степенно кремация, характерная только для иберийского населения региона, проникает в греческую среду, став основ­ным погребальным обрядом эмпоритов. В греческом некро­поле JIac Кортас зарегистрировано лишь 3 ингумации.

Указанные процессы находят аналогии в греческих коло­ниях Италии, Корсики. Раскопки некрополя Taparyco (на юге Италии) выявили его смешанный туземно-греческий харак­тер; “скорченные погребения” местного населения зафикси­рованы в греческом некрополе Алалии. Сходная тенденция смешения греческого и местного обрядов отмечена в некро­полях Ольвии, Херсонеса, городов Bocnopa^[485]. Однако на се­веро-востоке Пиренейского полуострова налицо не просто смешение иберийского и греческого погребальных обрядов, но и их унификация.

Как отмечалось выше, идеологические представления ибе­ров уходят корнями в религиозные верования эпохи неоли­

та. Примером тому хтонические и астральные культы, свя­занные с тотемистическими представлениями иберов и сохра­нившиеся у них вплоть до римского времени. Таковым был культ быка, распространенный в долине Эбро, Каталонии, на юге Франции. Диодор сообщает, что бык у иберов издавна считался священным животным (IV, 18, 13). На сакральный характер культа указывает рисунок на вазе из Нуманции, где изображения двух быков сопровождались крестами, солнеч­ными дисками. На керамике Лирии часты сцены укрощения быков, игр с быками. Древние следы этого культа зарегист­рированы в Испании еще в эпоху неолита^[486].

Столь же почитаемым животным была лошадь — сим­вол вечности и бессмертия, соединявшая хтонический и аст­ральный культы. Доказательством тому служит бронзовая фигурка лошади из Каласейте, у которой спина и брюхо об­разуют священный столб, увенчанный диском с пятью луча­ми. Погребальные стелы с изображением лошади, их терра­котовые фигурки из некрополей Лас Коготас, Озера, Эмпо- риона подтверждают связь этого животного с представлени­ями о загробной жизни^[487]. Иберийский пантеон включал и земледельческие культы, сводившиеся к поклонению Боги­ни-Матери.

Переселившиеся в Испанию фокейцы, несомненно, при­несли сюда собственные религиозные культы. Античные ав­торы сообщают о почитании фокейцами богини Артемиды (Herod., I, 163—165; Strabo., III, 4, 8). Неподалеку от Mac- салии и Эмпориона существовало древнее святилище Арте­миды, в котором, вероятно, была помещена деревянная ста­туя богини (ксоанон), вывезенная из Фокеи при захвате ее персами. Античные авторы подчеркивают, что фокейцы по­читали Артемиду Эфесскую, культ которой связан с земле­делием и был лунным культом. Изображение луны украша­ло корону богини. Многие земледельческие народы, сопри­коснувшись с греками, восприняли культ Артемиды. Стра­бон (III, 4, 8; IV, 1, 4; V, 1, 5) сообщает, что ее почитали и

иберы, общавшиеся с фокейцами^[488]. О широком почитании Артемиды иберами и греками Эмпориона свидетельствует на­личие в городе древнего храма Артемиды. Его руины были обнаружены в Палеаполисе^[489]. Однако иберы не просто пере­няли культ Артемиды, но соединили его с близкими им чер­тами местного культа Богини-Матери. Уже описанная боги­ня из Эльче представляет Артемиду как божество жизни (πότνια f>ηρωv), защитницу животных и человека. Поражает сходство иконографии иберийской богини с Артемидой из святилища в Спарте. В обоих случаях это крылатое женское божество с аналогичными вариациями сопровождающих ее животных^[490]. Но иберо-фокейский культ Артемиды имел не­которые отличительные особенности. В иберийских святили­щах Сигаралльехо, Кастеляр де Сантистебан, Каласейте об­наружена масса вотивных фигурок лошадей. В первом их встречено более 200, по керамике их датируют V—IV вв. до н.э. Крупнейший специалист по проблеме иберийской рели­гии X. Бласкес считает, что иберийские святилища связаны с культом Артемиды (πότνια ίππων)^[491]. Данная специфика ибе­рийского культа объясняется огромной традиционной ро­лью лошади в экономике страны и наличием в иберийском этносе индоевропейских элементов. Следы синкретического иберо-фокейского культа Артемиды нашли отражение в Эм- порионе. Так, в греческом некрополе JIac Кортес встречены вотивные фигурки лошадей, сделанные из желтой глины.

Почитание Артемиды отвечало прежде всего представле­ниям иберо-греческой аристократии о культе воинской доб­лести, силы. Интересно, что в Лаконии, где ценились такие же качества, существовали соревнования атлетов в честь Артемиды. Иногда на плитах победителей изображали ши­рокий серпообразный нож (стригиль?). Такой нож встречен, например, на стеле Кинолиса из Херсонеса, что предполага­ет погребение жреца Артемиды или победителя на посвящен­

ных ей агонах^[492]. Подобные ножи в значительном количестве найдены в могилах Эмпориона, причем не только в гречес­ких, но и туземных^[493].

При раскопках святилища Артемиды близ Массалии об­наружено множество граффити на керамике с посвятитель­ными надписями Артемиде. Иногда вместо полного имени богини поставлена абревирация AA. В Эмпорионе обнаружена надпись на камне с буквами AA. Аналогичные надписи за­свидетельствованы в Херсонесе (АА, АР). Специальные ис­следования выявили, что в этих местах культ Артемиды по­читался совместно с культом Аполлона и Асклепия^[494]. Культ Асклепия был широко распространен и у иберов. В иберий­ском святилище Кастеляр де Сантистебан встречено много терракотовых изображений частей человеческого тела (рук, ног, ушей), что объясняют почитанием Асклепия. Такой культ существовал в Эмпорионе, где вскрыт грандиозный храм Асклепия, датируемый по находкам керамики III в. до н.э. Храм, вероятно, был не только греческим, но и иберий­ским местом почитания Асклепия. При раскопках в его ал­таре встречена иберийская надпись на свинцовой табличке с посвящением Асклепию^[495]. Учреждение данного культа, на наш взгляд, подтверждает стремление греков найти общие точки соприкосновения с традиционными религиозными представлениями иберов, чей пантеон, в свою очередь, демон­стрирует глубокие связи с греческим^[496].

Вопрос о роли греков в формировании иберийского искус­ства заслуживает специального исследования. Мы остановим­ся лишь на некоторых аспектах проблемы. Керамический материал Эмпориона и его хинтерлянда чрезвычайно разно­образен: импортная аттическая, коринфская, этрусская ке­рамика; местная серая ампуританская, грубая лепная и вы­полненная на круге, расписная иберийская керамика. Наи-. более ранние образцы иберийской вазописи представлены в нашем регионе так называемой “керамикой цветных линий” (bandas de color). Это, несомненно, имитация серой фокей- ской керамики, основные декоративные элементы которой — различные вариации горизонтальных полос. Иберийские ма­стера создали своеобразный колер этой керамики: добавляя окись железа и марганца, они получили красновато-зеленый фон сосуда. Сопутствующие образцы греческой керамики позволяют датировать иберийскую VI в. до н.э.^[497] Предполо­жение о зависимости ее появления от фокейской серой ке­рамики подтверждается и зоной распространения — северо- восток полуострова, регион фокейской колонизации.

Хинтерлянд Эмпориона был одним из центров распрост­ранения сюжетной вазовой живописи. Ярким доказатель­ством этому служит находка в городе знаменитой вазы Ka- зурро. Находка была случайной, что затрудняет ее датиров­ку. Сюжет типично иберийский: 2 охотника с легкими ко­пьями преследуют самку оленя. Композиция чрезвычайно динамична. В отличие от греческих мастеров иберийский художник не стремится к точной передаче человеческой фи­гуры. Его интересует динамика фигур: поднятые копья, на­клоненные вперед тела прекрасно передают ритм бега.

Несомненным влиянием фокейских мастеров являются пейзаж и обилие свободного пространства. Именно эти чер­ты отличают живопись интересующего нас региона от кера­мических серий юга полуострова, где распространен ориен- тализирующий стиль с его стремлением заполнить все сво­бодное пространство растительным или геометрическим ор­наментом. Однако пейзаж не мертвый фон, на котором ве­дет повествование иберийский художник, он органически вплетается в сюжет, составляя с ним единое целое. Пресле­дуя лань, охотники задели дерево, и оно наклонено им вслед, на пути их кочки, кустарник, что позволяет художнику по­

казать человека в рывке, летящим, распластанным по вазе. Динамизм иберийской живописи весьма отличает ее от атти­ческих и коринфских образцов, представленных в Эмпорио- не. Столь же независимы иберийские художники в выборе сюжета. Их привлекают сцены охоты, бег животных, позво­ляющие подчеркнуть красоту движения, пластику тела чело­века и животных. Ваза из поселения Ильдуро представляет бегущих оленей, чьи темные силуэты четко вырисовываются на светло-желтом фоне. На керамике из Фигуэрас изображе­ны серии движущихся животных и птиц^[498]. Как видим, ибе­рийские мастера совершенно самостоятельны в иконографии и композиции, поражают динамизмом живописи. Но само появление сюжетной вазовой живописи без сомнения навея­но греческой керамикой. Художественный стиль вазописи иберийского Леванта сложился, вероятно, в результате взаи­модействия художественного мировоззрения иберов и дости­жений греческих мастеров в области техники живописи.

Культурное взаимодействие туземцев с греками наблюда­ется и в иберийской скульптуре. Туземцы имели возможность познакомиться с лучшими образцами греческой пластики. На территории Эмпориона найдена мраморная голова Афроди­ты, как считают, изготовленная мастером школы Праксите­ля; прекрасная статуя бога Асклепия^[499]. Представлены и скульптуры, имевшие религиозный характер.

Так, в некрополе Бонхаон найдена статуэтка бога Гер­меса. Она выполнена в весьма примитивной технике: тело — сплошной замкнутый блок, руки изображены схематично^[500]. Даже эта примитивная статуэтка ярко демонстрирует влия­ние ионийской пластики, основная тенденция которой изоб­ражение человеческого тела сплошным замкнутым блоком: одежда, руки не отделяются от тела, лицо округлое с акцен­том на носу и больших глазах. В более поздний период (V в. до н.э.) стремление к передаче мягкого, округлого человечес­кого тела остается характерной чертой ионийской школы^[501]. Особенно наглядно влияние ионийской школы демонстрируют статуэтки жриц из Ceppo де лос Сантос, иберийского святи­

лища, соседнего с фокейской колонией Гемероскопейон^[502]. Все они необычайно статичны: схематично переданы руки, склад­ки одежды, круглые лица с большими глазами. Однако по­добная статика была чужда оптимистическому мировоззре­нию иберов, которые даже в религиозной скульптуре стре­мились к передаче движения. Примером тому парная стату­этка из Ceppo де лос Сантос, изображавшая мужчину и жен* щину с жертвенными вазами в руках^[503]. Фигурка женщины соответствует всем канонам ионийской пластики, в то вре­мя как фигура мужчины выполнена более свободно. Склад­ки его одежды подчеркивают наклон тела. Иногда в иберий­ской скульптуре видят влияние Востока, но более вероятно, что оно было опосредствовано ионийской художественной ШКОЛОЙ^[504].

Светская скульптура иберийских мастеров отличается яр­кой самобытностью. Она представлена многочисленными брон­зовыми статуэтками воинов из Колонадо де лос Гардинес. Они чрезвычайно динамичны, мастера стремятся подчеркнуть раз­витую мускулатуру воинов, непропорционально большие мышцы рук и ног. Конечности уже отделены от блока-туло- ва, что способствует передаче движения. Вся масса статуэток датируется V—IV вв. до н.э. — временем тесных контактов греков с иберами^[505].

Наличие письменности важный показатель уровня разви­тия общества. Иберы знали собственную письменность, но греки сыграли большую роль в ее систематизации. На севе­ро-востоке полуострова появление буквенного письма отно­сят уже к V в. до н.э. Полагают, что оно развилось из мест­ного слогового письма. О влиянии греков на появление ибе­рийской буквенной письменности свидетельствует сходство буквенных начертаний и направление письма. Так, иберий­ское P (1) соответствует греческой λ, то же можно сказать относительно D (a); E (е); (п) и др. букв. Иберы Леванта и

северо-востока полуострова, как и греки, писали слева напра­во, в то время как население юго-востока полуострова писа­ло справа налево. Таким образом, иберийская письменность

есть результат синтеза слогового письма иберов и греческо­го буквенного письма. Однако эта письменность была долж­ным образом приспособлена к особенностям иберийского язы­ка, который до сих пор не дешифрован. Удалось выявить де­ление на гласные и согласные, звонкие и глухие. Для этого использовался один и тот же знак с разными модуляциями, например слоги go(О), gu (^lp), ga (Д), gi (∫) соответствова­ли to (®), tu (ΐψΐ), ka ( f ), ki Q). Интересно отметить, что район расселения эмпоритов имел свой локальный вариант иберийского письма. Надписи Эмпориона, Ульястрет, Энсе- руне, Лирии, Таррагоны имеют ряд особенностей: здесь от­сутствует знак bu, он не встречается ни на керамике, ни на свинцовых табличках. На наш взгляд, это можно объяснить либо наличием местного диалекта, либо использованием зна­ка Ьо, так как чередование о/и общеизвестно. Кроме того, иберы-эмпориты использовали специфический знак ,

тогда как в других регионах он передавался через , что напоминает “омегу” в ионийских алфавитах^[506].

Таким образом, взаимодействие греков и иберов затронуло практически все стороны жизни. Греческое влияние чувству­ется в социальной и политической организации иберов, хо­зяйственной жизни, но особенно ярко оно отразилось в идео­логии, скульптуре, письменности, живописи населения севе­ро-восточного побережья полуострова. Перенимая лучшие достижения греков, иберы сохранили глубоко национальные, самобытные художественные традиции.