ΙΙΙ.2. Древний Тартесс

Самой дискуссионной проблемой древнейшей истории Испании была и остается проблема Тартесса. Мысль о не­обходимости изучения этого наиболее раннего политичес­кого образования на полуострове принадлежит Адольфу Шультену, который в 20-е гг.

Весьма распространенными являются попытки связать Тартесс с каким-либо крупным городом иберов в долине Гвадалквивира, ибо античные авторы выделяли южное по­бережье Иберии в качестве территории древних тартесси- ев (Av. Ora mar., 220—236; Herod., IV, 152.; Strabo., Ill, 2, 11). Наиболее многочисленны сторонники отождествле­ния Тартесса с городом в устье Гвадалквивира Гадесом. Их аргументы подробно излагает К. Виттакер, подчеркиваю­щий, что еще древние авторы смешивали названия этих

городов, и разница лишь в их иберийском или семитском звучании^[229].

Существует гипотеза об идентичности Тартесса и иберий­ского города Мастии, которую наиболее последовательно от­стаивает X. Гарсиа-Вазо^[230]. Основным стержнем и этой гипо­тезы является идея об иностранном происхождении названия “Тартесс”, которое, по мысли автора, передавало понятия “богатство”, “ полезные ископаемые” , приложимые ко все­му полуострову. Мастия же была истинно туземным городом, столицей мастиенов — народа, населявшего юг полуострова еще с эпохи неолита и относившегося к кругу народов Сре­диземноморья — ливио-иберов и лигуров. Археологических доказательств этого положения пока не существует. Вызы­вает сомнение и отождествление мастиенов с “mashuash” — народом, который упоминается в египетских источниках сре­ди “народов моря”.

Поэтические строки Стесихора, повторенные Страбоном (Strabo., III, 2, 11) о среброносных водах реки Тартесс обра­тили внимание археологов на многочисленные притоки в

нижнем течении Гвадалквивира, в районе современной Уэль­вы. Высокий уровень социально-экономического развития ре­гиона позволил предположить, что именно здесь существо­вал центр какого-то политического образования. Причем ис­следователи вновь пытаются найти именно столицу, центр, легендарный Тартесс. X. М. Лусон полагает, что строки Сте- сихора относятся к водам Рио Тинто, берущей начало из пе­щеры и содержащей большое количество сульфата железа. Кроме того, судя по периплу, расстояние от Тартесса до Га- дира измерялось двумя днями пути, что приблизительно со­ответствует современному расстоянию между Уэльвой и Ка­дисом^[232]. Противники этой гипотезы совершенно справедли­во указывают на полное отсутствие монументальной архитек­туры в регионе Уэльвы, чья известность зиждется пока лишь на кладах долины реки Одьел, содержащих бронзовое ору­жие и украшения из благородных металлов^[233]. Более разви­тым в отношении урбанизации представляется юго-восток полуострова, где уже в эпоху энеолита появляются многочис­ленные протогородские центры. Мы полагаем, однако, что искать среди них Тартесс при современном состоянии источ­ников весьма проблематично.

Реальнее, на наш взгляд, попытаться очертить географи­ческий ареал обитания иберийских племен с достаточно вы­соким уровнем социально-экономического развития, стояв­ших на ступени формирования раннеклассового общества и государства.

постепенно, и на весь полуостров^[234]. Тартесс и Тартессида античных авторов, как видим, находились именно в регио­нах древнейших центров цивилизации бронзового века. Мы полагаем, что “размытость” географических пределов Тартес- сиды объясняется сложностью этнокультурных и социально- экономических процессов, которые привели к формированию базиса иберийской цивилизации. Археологическим выраже-₍ нием этого процесса является распространение аргарских памятников практически по всему полуострову. Историчес­ким его отголоском в более поздней традиции стало назва­ние полуострова Иберией, где существует государство Тартесс.

Сложность в определении географических границ Тартес- сиды объясняется и смешением во времени различных плас­тов письменной традиции и археологических материалов, от­носящихся к Тартессу. Предположение Г. Ваза о знакомстве восточных народов с богатыми полезными ископаемыми зем­лями Иберии еще в III тыс. до н.э., во времена Саргона Древ­него, представляется маловероятным. Однако это действитель­но начальный период развития металлургии и металлообра­ботки у местных племен юго-востока полуострова. Уже к на­чалу II тыс. до н.э. они полностью осваивают технологию про­изводства бронзы. Именно в XIX—XII вв. до н.э. на полуост­рове наблюдается расцвет аргарской культуры. Только на юго- востоке археологи зафиксировали около 20 укрепленных по­селений. Давшее название археологической культуре городи­ще Эль Aprap демонстрирует значительное имущественное неравенство и в целом высокий жизненный уровень населе­ния. Вероятно, это был период крупных этносоциальных пе­ремен, приведших к формированию большой этнической об­щности в рамках некоего политического образования.

XI—VIII вв. до н.э. — приблизительные хронологические рамки периода финальной бронзы. Теперь аргарское влияние отмечено практически по всему полуострову. Прекрасное знание технологических приемов аргарских металлургов де­монстрируют предметы из кладов юго-запада Иберии. Даже на северо-востоке полуострова, в долине р. Эбро (регион Ка­талонии и Валенсии) археологи обнаруживают памятнйки с

161

характерными ее чертами. Таково, например, поселение JIoc Саладарес^[235].

Проникновение с северо-запада в центральные части по­луострова новой волны племен, известных в археологии как носители культуры атлантической бронзы, не прервало ар- гарских традиций. Активное взаимодействие культур демон­стрируют памятники контактных зон, например, оружие из клада JIa Фелечоса, где наряду с атлантическими образца­ми встречены типично аргарские наконечники пик^[236]. В этот период на полуострове появляются финикийцы и греки, и процессы, прослеживаемые лишь археологически, оживают в письменных свидетельствах.

Вероятно, в VIII—V вв. до н.э., в “темные века” иберийс­кой истории, шло интенсивное формирование раннеклассово­го общества и возникновение первых политических образова­ний. Среди них и Тартесс с его царем Аргантонием, и динас­тии правителей, о которых сообщает Юстин (XLIV, 4, 13).

В эпоху классической античности политические структу­ры полуострова живут в сложной системе международных отношений Средиземноморья, где его естественные богатства приобретают огромную ценность. В рамках соперничества могучих государств архаический Тартесс на рубеже V—IV вв. до н.э. распался на отдельные территории, возглавляемые местными правителями, попавшими в зависимость от Кар­фагена. Римляне поддерживали и использовали их в борьбе за Иберию, но самостоятельность Тартесса так и не возроди­лась^[237]. Таковы, как нам представляется, основные хроноло­гические вехи процесса по литогенеза на полуострове.

Много споров вызывает проблема исторических корней Тартессийского государства.

особенно тщательно исследовалась цивилизаторская деятель­ность финикийцев, чья международная торговля металлами требовала основания постоянных поселений в среде туземцев для охраны торговых путей. Восторжествовало мнение, что соседствовавшие с финикийскими поселения автохтонов яв­лялись пассивными рецепторами мощного аккультурацион- ного воздействия, которое привело к позитивному развитию их образа жизни. Именно финикийцы, по мнению ученых, заинтересовали местные племена в развитии металлургии и активно пользовались ее результатами. Подборка материалов, подтверждающих активную деятельность финикийцев на полуострове, была сделана ведущими испанскими историка­ми. Заново осмысливались результаты археологических ис­следований в Уэльве, Альмуньекар, Тосканосе^[238]. Особенно настойчиво мнение о восточном характере Тартесса высказы­валось на пятом национальном симпозиуме по древней ис­тории, который состоялся в 1968 г. Подтверждением тому служат статьи известных археологов X. Бласкеса и М. Аль- магро Горбеа^[239].

Своеобразной негативной реакцией на засилье “ориента- лизационной” теории стало активное участие инакомыслящих исследователей в конференции, посвященной проблеме соот­ношения греческой колонизации с развитием местных пле­

мен Пиренейского полуострова. Однако дальше констатации факта появления на Западе конгломерата греко-восточных этносов исследователи не продвинулись. Соотношение фи­никийского и греческого компонента на полуострове скла­дывалось, по их мнению, явно в пользу финикийцев. Сле­дует отметить возврат к идее А. Шультена о связи этих этносов с “народами моря”^[240].

На фоне безусловного господства сторонников решаю­щего влияния внешних факторов на процесс возникнове­ния тартессийского государства достаточно слабо в то вре­мя'выглядели позиции X.

Положение изменилось в 80-е гг. в связи с началом но­вого этапа интенсивных археологических исследований на юге полуострова. Следует отметить совершенно иной под­ход к работам: они проводятся планомерно (составляют­ся развернутые карты перспективных памятников и оп­ределяются примерные сроки их изучения), целенаправ­ленно (особенное внимание уделяется научной методике раскопок, стремлению выявить и донести до историков следы древнейших этапов цивилизационного процесса) и

гласно (существует серия научных изданий, оперативно публикующих полученные материалы)^[242]. Новые исследо­вания материалов древней металлургии, выявившие ее местный характер, совершили своеобразный переворот во взглядах на роль прибывших на полуостров народов. Объяснение возникновения Тартесса преимущественно внеш­ними влияниями привело теперь к включению в круг его создателей не только финикийцев и греков, но и народов Атлантики, и локальные средиземноморские общины эпохи финальной бронзы^[243]. Изменился и прямолинейный подход к исследованию проблемы финикийского присутствия, выра­женный термином “аккультурация”, под которым понимали результат торговли прибрежных колоний с туземцами, по­скольку он не укладывался в очевидность связи корней тар- тессийской культуры с эпохой поздней бронзы, предшество­вавшей этому присутствию. Наиболее ярко новая парадигма диффузионистов-ориенталистов выражена К. Вагнером. Он полагает, что Тартесс есть “результат взаимодействия процес­сов структурной трансформации, культурной диффузии, ак­культурации и ассимиляции, которые происходили на юге полуострова как результат несомненных контактов с куль­турой восточных семитов”, причем автор подчеркивает, что аккультурация — это не прямая территориальная экспансия,

но “влияние, опосредованное жизнедеятельностью колонис­тов”^[244].

Думается, что с точки зрения решения проблемы воз­никновения Тартесса наиболее перспективны исследования древнейших памятников туземной культуры, связанных с процессами социально-экономического развития. К таковым относятся прежде всего материалы некрополей регионов юга и юго-востока полуострова, многие из которых стали пред­метом исследования лишь в самое последнее время. До не­давнего времени распространение ритуала кремации связы­валось с появлением финикийцев или народов — носителей культуры “полей урн”, поэтому некрополи тартессиев поме­щали в зону финикийского влияния и датировали достаточ­но поздним периодом — временем активной финикийской колонизации. Эти выводы явно противоречили археологичес­кому контексту некрополей, отражавшему эволюцию населе­ния эпохи поздней бронзы X—VIII вв. до н.э. Обратимся к материалам некрополя JIac Кумбрес, обнаруженного в непос­редственной близости от Кадиса, рядом с древним поселени­ем Торре де ла Донья Бланка и содержавшего 73 кремиро­ванных захоронения. Его материалы датируются началом VΠI в. до н.э., однако уже очевидны характерные различия в ар­хитектуре погребений: одна из тумул поражает своей вели­чиной — 22 м в диаметре со стенами из камней^[245].

Уникальным с точки зрения хронологии является некро­поль в Ceppo Алкала, который, судя по грубым, вылеплен­ным от руки урнам и сопроводительному инвентарю (фибу­лам), датируется началом I тыс. до н.э.^[246]IX—VII вв. до н.э. датируются материалы могильника Ceppo де лес Mopepec, расположенного близ тартессийского города Герна, упомина­емого в перипле Авиена на юге полуострова. Погребальный инвентарь и архитектура могильника совершенно идентич­ны JIoc Кумбрес. Здесь представлен широкий диапазон по­гребальных приемов — от простого помещения праха в ямы,

засыпанные камнями, до использования глубоких глиняных чаш или урн округлой формы с керамическими крышками. Выделяются на фоне массовых кремаций трупоположения, над которыми насыпаются кучи из камней. Часть таких по­гребальных сооружений достаточно монументальна — обра­зованы своеобразные круглые в плане башни из каменных блоков, достигающие 6 м в диаметре^[247]. В свете полученных материалов были пересмотрены итоги раскопок знаменитых некрополей Парасуэлос, Альмизараке, Kpyc де Негро, JIa Хойа, которые проводились еще Л. Сирэ и X. Бонсор. В них также наблюдается смешение кремированных и ингумирован- ных погребений. Причем отмечается, что последние распо­лагались, как правило, в центре некрополя и совершались с особым ритуалом, предусматривающим отсечение головы^[248].

Любопытно наблюдение М. Ауб, изучавшего некрополь в Сетефилья, где основным ритуалом была кремация, но в цент­ре могильника вскрыта большая погребальная камера, вы­ложенная камнем, в которой наряду с остатками ингумиро- ванного погребения находилась урна с пеплом^[249]. Количество кремаций значительно превосходит число трупоположений. Думается, что археология регистрирует итоги процесса вза­имодействия автохтонных племен с постепенно проникавши­ми на полуостров индоевропейцами, в русле которого вы- кристализовалась новая этносоциальная общность. Следует отметить, что подобное распространение кремации в это вре­мя отмечено у многих автохтонных народов Средиземно­морья и связано с волной индоевропейских племен, проник­ших на данные территории. Это период “темных веков” гре­

ческой истории, сложных этнических процессов на Аппенин­ском полуострове, Кипре, Сицилии^[250].

Племенная элита, вероятно, образовала правящий класс, в котором слились автохтонные и пришлые элементы. Имен­но его представители, как кажется, погребены в могилах со сложной архитектурной конструкцией, где устанавливаются и урны с пеплом, и тумулы с останками погребенных. Тем не менее туземные корни формирования раннеклассового общества в регионе, обозначенном письменными источника­ми в качестве зоны тартессийского государства, не вызыва­ют сомнения.

Наиболее сложно определить политическую форму этого образования. Обратимся к данным письменных источников. В древнейших слоях античной традиции оно выступает в форме монархии. В мифе о десятом подвиге Геракла расска­зывается о его путешествии на крайний Запад, где на туч­ных пастбищах бродили стада, принадлежавшие царю Гери- ону, которые привлекли внимание Еврисфея. Он требует при­гнать гигантских быков (Hes. Teog., 287—294; Apollod., II, 5; Paus., V, 19, 1).

Древние авторы связывают этот подвиг Геракла с Ибери­ей. Так, вероятно, отголоски легенд сохранились в названии крепости-островка на юге, который упоминается в древнем перипле: ^uGerontis arx est eminus, namque ex еа Geriona quondam nuncupatum accepimus” (Av. Ora mar., 363—364). Страбон, комментируя богатства юга полуострова, отдает Гериону не только остров, но и всю прибрежную часть ус­тья реки Бетис (Strabo., III, 5, 3—4), т.е. территорию, совпа­дающую в перипле с представлениями о Тартессийской зем­ле (Av. Ora mar., 220—225). Стесихор отмечает, что волопас Гериона был рожден “...почти напротив славной Эрифии, вблизи Тартесса безгранных источников, среброкоренных, во впадине скалы” (Strabo., III, 2, 11). О принадлежности ост­ровов Балеарского архипелага к владениям Гериона сообща­ет Юстин (XLIV, 4). В Энеиде Герион обозначен в виде ми­фического чудовища, имевшего три головы на трех тулови­

щах (Virg. Aen., VII, 662), который рожден в пещере. Три головы как бы символизируют три острова этого архипела­га^[251]. Диодор сообщает, что Герион был сыном царя Хрисао- ра, который правил всей Иберией и, следовательно, владел ее природными богатствами (Diod., V, 17,5; IV, 18, 1-2 ). Зем­ли, где господствовал Герион, не были пустынны. В перип- ле Гекатея Милетского дается описание средиземноморского и частично атлантического побережья Иберии, называются народы и города, расположенные в этой зоне. Среди них го­род Калата — у столпов Геракла; город тартессиев Элибир- га; Майнобора, Молибдена, Сиксос — города мастиенов, на­селявших юго-восточное побережье (FHA, I, 186—189). До­полняет карту Гекатея древний перипл, положенный в ос­нову поэмы Авиена^[252]. Автор перипла упоминает тартессий- ский город Лигустий и племена тартессиев, иберов, бастета- нов, гимнетов, кильбикенов, илеатов, кемпсов (Av. Ora mar., 195, 200—201, 205, 223—224, 251, 254—255, 257, 300—303, 421—423, 450—452, 457, 464).

Со сказочными богатствами полуострова — серебром и золотом — связано имя еще одного царя — Аргантония. Автор середины VI в. до н.э. Анакреонт (Anacr., fr. 16) под­черкивает благоденствие Тартесса и долголетие его правите­лей: “...ни Амалфеи не пожелал бы рога, ни сотни лет и пять­десят еще я над Тартессом царствовать”. Свидетельство Анак­реонта повторяет его младший современник Геродот. Открыв­шие Иберию и Тартесс фокейцы “вступили в дружбу с ца­рем той страны по имени Аргантоний. Он царствовал в Tap- тессе 80 лет, а всего жил 120”, — сообщает Геродот (I, 163). Все позднейшие упоминания Аргантония у Цицерона (Cic. De sen., 19), Валерия Максима (Vai. Max., VIII, 14,3), Аппиана (Ap., VI, 11) восходят к этим двум авторам. Страбон назы­вает оба эти источника в разделе, связанном с описанием юга

полуострова, где предположительно находился Тартесс (Strabo., III, 2, 14).

Некоторые сведения о тартессийской монархии сохранил Юстин, которому цари Тартесса Гаргорис и Габис известны в качестве устроителей иберийской государственности. Он от­мечает, что Габис основал семь городов, среди которых раз­делил плебс: “et ministeria servilia populo interdicta et plebs in septem urbes divisa est” (Justino, XLIV, 4, 13). О существо­вании у жителей Тартессиды определенных государственных институтов сообщает Страбон: “...турдетанцы знакомы с пись­менностью и имеют сочинения, посвященные истории свое­го племени, поэмы и законы, написанные в стихах” (Strabo., Ill, 1, 6)^[253]. Этот отрывок Страбона, как и вся первая часть третьей книги, посвященной Иберии, восходит к Посидонию, а через него к более ранним источникам — Артемидору, Эфо­ру, Пифею. Следовательно, данное свидетельство относится к начальному периоду существования государства на полу­острове. Таковым предстает в античной традиции древней­шее государственное образование на Пиренейском полуостро­ве.

Нетрудно заметить, что даже достаточно отрывочные и разрозненные сведения античных историков и географов ри­суют картину динамичного изменения социально-политичес­кой ситуации на полуострове на рубеже VI—V вв. до н.э. Легендарная традиция о царе Герионе скорее всего передает общее представление греков о богатой и далекой Иберии, фиксируя довольно развитое общество на юге страны. Антич­ные авторы, естественно, обозначают общественную органи­зацию племен юга Иберии терминами, принятыми в их по­литическом словаре, не вникая порой в ее реальные тонко­сти и особенности. Еще Страбон пытается критически осмыс­лить сообщение о царстве Гериона. Он отмечает стремление греков привязать поэмы Гомера, сказания о Геракле к вновь открытым отдаленным землям (Strabo., III, 2, 12—13). Для нас интересна фиксация в легендарном слое традиции суще­ствования на юге полуострова большой этнической общнос­ти — иберов, которая включает несколько племен — кине- тов, кильбикенов, илеатов, тартессиев, гимнетов, мастиенов.

Среди них именно с тартессиями связано представление о царе, который располагает правом распоряжаться пастбища­ми и тучными стадами, на его территории находятся бога­тейшие запасы драгоценных металлов — золота (вспомним, что Герион — сын Хрисаора) и серебра (вспомним о “среб­рокоренных” источниках Тартесса). Таким образом, что в пе­риод раннего железного века, хронологически совпадающий с данным пластом античной традиции, на полуострове отме­чается стабилизация этнических процессов. Завершается вза­имодействие автохтонного населения и пришедших на полу­остров индоевропейских племен.

Еще древние периплы помещают племена иберов как на юге, так и на востоке полуострова (Av. Ora mar., 245—250, 550, 610) и даже подчеркивают процесс этнической интег­рации. В поэме Авиена, например, упоминаются отдаленные от моря места, которые занимали “твердые духом цереты и авсоцереты, теперь они все идут под одним именем племени иберов” (Av. Ora mar., 550). Археологически это выражено в постепенной унификации погребального обряда (переход к кремации), основных культурных параметров (тип жилища, керамики, орудий труда, оружия, украшений). Этнокультур­ные процессы протекали в рамках формирующегося ранне­классового общества. Выделяется правящая верхушка, кото­рая стремится взять под контроль природные ресурсы (зем­ли, пастбища, полезные ископаемые), держит в своих руках обменные процессы, осуществляет контроль за древними ком­муникациями. Вероятно, становление государственных инсти­тутов проходит в форме данническо-редистрибутивных струк­тур. Территории племен превращаются в своеобразные поли­тические образования, с городскими центрами во главе, ко­торые по традиции обозначим номами. Названия племен и городов Иберии, как мы показали выше, сохранили древние периплы рубежа VI—V вв. до н.э. Ведущий центр (в нашем случае это Тартесс) в силу определенных причин отчуждает в свою пользу часть прибавочного продукта племен в виде дани, превращаясь в своего рода город-государство, господ­ствующий над данниками. Древние периплы, как кажется, отразили этот процесс в определениях “город тартессийский”, “город в земле тартессиев”, прилагаемых к городам, распо­ложенным в зоне расселения иных иберийских племен. Го­род Лигустий, например, располагался в землях этманеев и илеатов (Av. Ora mar., 285), Калата — в землях мастиенов

(FHA, I, 186). Правители Tapτecca выступают теперь от лица всей Иберии, что и нашло отражение в легендарной тради­ции о царе Герионе.

Следующий пласт античной традиции — это отрывки, касающиеся царя Аргантония, — связан с эпохой древних колонизаций Запада и более близким знакомством финикий­цев и греков с его народами. К этому времени Иберия уже прочно ассоциировалась в умах греков с несметными богат­ствами — серебром и оловом, а ее центром был Тартесс. Это подтверждает отрывок Геродота, связанный с плаванием са­мосца Колея. Историк пишет, что “...самосский корабль, шедший в Египет (владельцем корабля был Колей)”, бурей был отнесен к Геракловым столпам, а затем самосцы “...при­были в Тартесс.., из всех эллинов самосцы получили от при­везенных товаров по возвращении на родину... больше всего прибыли” (Herod., IV, 152). Можно согласиться с мнением Ф. Хавьер Гомес, считающего путешествие Колея не случай­ностью, а хорошо продуманным мероприятием, которое по­зволяло отдельным бесстрашным авантюристам быстро обо­гатиться, не обременяя себя тяжестью подготовки длитель­ных и многолюдных экспедиций^[254]. Хочется подчеркнуть, что ко времени Геродота уже существует определенный багаж знаний о Западе — это расселение кельтов в Иберии, пред­ставление о Гибралтарском проливе как о воротах во внеш­нее море, о территории Тартессиды — политическом образо­вании на краю ойкумены. Это дает возможность считать цар­ство Аргантония исторической реалией. Имя царя, вероят­но, столь же этимологично, как Хризаор и Крез. Многое в облике Аргантония напоминает царя гомеровских феаков Алкиноя, который также стар и мудр и столь же доброже­лательно, как Аргантоний фокейцев, встречает мореплавателя Одиссея (Hom. Odiss., XIII, 10—30).

Однако трудно согласиться с Ю. Kapo Бароха, подчерки­вающим в этом сходстве примитивность монархических ин­ститутов тартессиев^[255]. Геродот выбирает для обозначения де­ятельности Аргантония термин “turanneo”, который всегда употребляется историком в совершенно конкретном смысле — единовластное правление (см., например, рассказ о прав­

лении Кипсела в Коринфе (V, 92), о правлении Гигеса в Лидии (I, 14—20). Он подчеркивает длительность его прав­ления и долгожительство самого царя. Прожив 120 лет, из которых 80 он царствовал в Тартессе, Аргантоний скончал­ся за 20 лет до основания фокейской колонии Алалии (Herod., I, 163, 165). Проблема хронологии царствования Ap- гантония достаточно сложна. Появление фокейских колоний на Западе нарушило господство в этих регионах этрусков и карфагенян. Они объединились и нанесли поражение грекам в морском сражении при Алалии, которое датируют 535 г. до н.э. (Herod., I, 166). Вероятно, основание колонии мож­но датировать 540 г. до н.э. (ибо сражение состоялось через пять лет существования поселения фокейцев), а смерть Ap- гантония относится, таким образом, к 560 г. до н.э.

Учитывая сведения Геродота, период правления Арганто- ния падает на 640—560 гг. до н.э. Длительность жизни и царствования правителя тартессиев может быть объяснена стремлением Геродота блеснуть эрудицией, а также и под­черкнуть отдаленность и процветание царства. Еще от лого­графов сохраняется представление об “островах Блаженных”, расположенных на крайнем Западе. Здесь позднее помеща­ли справедливое царство Кроноса, с которым связывали мысль о золотом веке человечества (Hes. Op., 109—120, 167— 173; Diod., V, 66, 4—6; Herod., III, 114). Отмечено, что практически все первые правители известных государств в представлениях древних авторов были долгожителями^[256]. Вполне вероятно также, что Геродот в данном отрывке пе­редает не время правления одного царя, но сообщает о ди­настии тартессийских правителей, носивших это имя. Такой вывод кажется правомерным потому, что сама структура тар- тессийского царства в представлениях античных авторов от­ражает процесс его становления, что возможно лишь в ре­зультате деятельности нескольких поколений правителей.

У Геродота Тартесс выступает в двух ипостасях. Вначале самосец Колей попадает в Тартесс, который определяется Геродотом как “торговая гавань” (emporion), не известная эллинам. Затем фокейцы, направляя свою колонизацию на Запад, открывают Иберию и “страну” Тартесс. Называя Тар­тесс эмпорием, Геродот, несомненно, соотносит термин с кон­

текстом общего повествования об удачной торговле самосского капитана. Определение Тартесса как “страны” созвучно с представлениями авторов древних периплов, которые упоми­нают “civitas” (Av. Ora mar., 290) и “polis” (St. Biz. FHA, fr. 180; Strabo., Ill, 2, 11; Paus., VI, 10, 8). Полис Tapτecc имеет на своей территории акрополь (Av. Ora mar., 261— 265), мощные стены (Av. Ora mar., 270), торговую гавань в одноименном заливе (Av. Ora mar., 267), храм (Av. Ora mar., 315). Примыкающая к городу территория включает в себя реку Тартесс, пойма которой является плодородной хорой. Над городом высится гора Аргентарий, названная по боль­шому количеству серебра, крупицы которого приносит река (Av. Ora mar., 290).

“Страна” Тартесс включает в себя ряд городов, которые определяются как “тартессийские”. Но помимо них на тер­ритории “страны” живут племена, имеющие собственные го­рода. Можно предположить, что они находятся под контро­лем правителей Тартесса. Еще А. Шультен высказал пред­положение о возможном сходстве политического устройства Тартессиды с этрусской конфедерацией из 12 городов. Его поддержал А. Гарсиа и Бельидо, а М. Рохас попытался про­анализировать иберийские письмена на печатях и предполо­жил возможность существования “пентаполиса”, т.е. союза из пяти городов^[257]. К сожалению, античные источники не дают возможности подтвердить это предположение, а иберий­ская письменность пока остается недешифрованной. Сохра­нились следы административно-социальной реформы, прове­денной правителем Тартесса Габисом, который основал в стра­не семь городов и расселил в них плебс. Трудно судить, был ли реформатор представителем династии Аргантония, но хро­нологически его деятельность близка к исследуемому пери­оду. Вероятно, традиция зафиксировала процесс объединения городов и этносов вокруг Тартесса. Вспомним, что подобный процесс синойкизма сопровождал установление римского и афинского государств, древние реформаторы Тезей, Сервий Тулий упорядочили отношения между складывавшимися со­словиями. Вероятно, подобные процессы осуществляли и правители Тартессиды.

Археологическая документация VII—IV вв. до н.э. под­тверждает, что иберийское общество этого периода, совпада­ющего по времени с данными письменной традиции, было сильно стратифицировано. Обратимся к материалам некро­поля Сигаральехо, расположенного на юго-востоке полуост­рова, в провинции Мурсия. Он является одним из звеньев большой серии иберийских памятников этого региона, изу­чение которых относится к 70—80-м гг. и материалы кото­рых теперь активно вводятся в научный оборот^[258].

Некрополь занимает большую площадь около 1600 кв. м, из которой вскрыто чуть менее половины (742 кв. м). Рабо­та продолжается, но подведены итоги и опубликованы резуль­таты сорокалетних исследований (1947—1987 гг.), в ходе которых проанализированы материалы 350 захоронений^[259]. Некрополь существовал с VI—II вв. до н.э., причем наиболь­шее число захоронений относится к V—IV вв. до н.э.

Археологический контекст могильника красноречиво сви­детельствует о четкой социальной градации погребенных. Уже в VI—V вв. до н.э. для захоронений элиты определи­лось особое место в некрополе — восточная часть, где рас­положены самые большие и “обустроенные” могилы. Они представляют собой квадратные сооружения со стенами, вы­ложенными из кирпича-сырца или камня, с мощеным дном (полом). Размеры колебались от 5—3 м в длину до 2—4 м в высоту. Наибольшую величину имели могилы Т-200 и Т-277, расположенные на краю восточной оконечности некрополя и именуемые “могилами вождей”^[260]. Несмотря на длительное

существование некрополя, которое сделало правилом иногда пятикратное использование тумул, “могилы вождей” остава­лись табуированными и неприкосновенными. Исследователи отмечают сходную картину в архитектонике других иберий­ских некрополей: особое место и могилы, отмеченные стол­бами-стелами, имели погребения знати в некрополе Альбу- ферета, башня возвышалась над могилой вождя в Позо Моро, большие размеры и особое сакральное место выделяли неко­торые погребения в некрополях Кабесо Луцеро, JIoc Вилла- рес^[261].

Могила Т-277 в некрополе Сигаральехо отличалась оби­лием совершенно уникального сопроводительного инвентаря. Здесь обнаружены фрагменты золотого шлема, наконечник копья, меч, предметы конской упряжи (рис. III.2, III.3). Сле­дует отметить, что только 5 могил этого некрополя имели в качестве вотива остатки конской упряжи. Причем два захоро­нения (Т-200, Т-277 ) датированы рубежом VI—V вв. до н.э., а три (Т-143, Т-198, Т-190) — рубежом V—IV вв. до н.э. Эта группа могил, безусловно, принадлежит верхушке иберий­ской знати.

Среди редких предметов погребального инвентаря встре­чены изделия из кости, которые также подчеркивают особое положение погребенных. Это — прямоугольные декорирован­ные символическими кругами плакетки и жезлы (посохи) с декорированными навершиями. Декор образовывали неглу­бокие точечные вдавлення или вырезанные фигурки птиц. В Сигаральехо такие изделия встречены в двух богатых моги­лах, где найдены и остатки вооружения — (Т-79 и Т-217) (рис. ІІІ.4, IIL 5).

Стекло, ювелирные изделия из драгоценных металлов, бронзовые фибулы, чернофигурная греческая керамика и ее местные имитации обнаружены именно в этой группе погре­бений.

Сходный археологический контекст сопровождает и захо­ронения знати в синхронных иберийских некрополях, напри­мер, в База, где в могиле Т-176 вместе с необычайно доро-

12. Заказ 4091

177

Рис. ІІІ.4. Некрополь Сигаральехо. Оружие из погребения Т-79 (рас­

копки Э. Куадрадо)

Рис. III.5.Некрополь Сигаральехо. Керамика из погребения T-79 (раскопки Э. Куадрадо)

гим вооружением обнаружена конская упряжь и колесница. В погребении № 11 некрополя Галера найдена конская уп­ряжь и богатый комплект вооружения. Аналогичные пред­меты встречены в некрополе Тойа^[262].

Особый интерес у исследователей вызывают декорирован­

ные стелы -4 наиболее впечатляющие погребальные памят­ники, которьге ученые соотносят с начальным периодом су­ществования)¹ Тартесса. Сложность заключается в том, что большинство из них обнаружено вне погребального контек­ста, но, как полагают, стелы завершали ритуал трупополо- жения и зачастую изобразительно передают отдельные его черты. Наиболее содержательны стелы из Гранха де л ос Сес­педес, Солана де Кабаньяс, Атегуа, на которых зафиксиро­вана практика погребальных пиров, сопровождавшихся ри­туальными танцами и пением, с последующим помещением трупа на колесницу, обильным жертвоприношением живот­ных^[263].

Различия в погребальном инвентаре могильника Сигараль- ехо позволяют не только фиксировать “богатые” или “бедные” погребения, _fH0 и выделить внутри оставившего его населения несколько групп по социальному и имущественному статусу. Знаковым инвентарем принято считать оружие, фибулы, им­портную керамику и ее местные особенно ценные имитации, изделия из драгоценных металлов, стекла и кости.

Мы уже упоминали очень узкий круг высшей знати, захоронения которой в некрополе Сигаральехо ограничены пятью могиілами. В иберийском некрополе База таких захо­ронений вс^го три, а в Кабесико на 600 могил приходится 8 захоронений “всадников”.

На противоположном полюсе можно поместить могилы широких слоев населения, чья профессиональная принадлеж­ность может быть определена лишь в отдельных случаях. Эти могилы отлцчает весьма скудный инвентарь, представленный образцами местной керамики, редкими украшениями, ножа­ми различной величины и формы, пряслицами, серпами. Они составляют значительную часть некрополя — приблизительно 65 на каждые 100 могил некрополя Сигаральехо, 83 — на 100 могил рекрополя База.

Средний слой иберийского общества достаточно обширен (это приблизительно 25—30 могил на каждую сотню захоро­нений некрополя Сигаральехо, таковы же пропорции и в

других могильниках) и очень неоднороден. Обратимся к ана­лизу материалов некрополя Сигаральехо. Среди большинства “богатых ” захоронений в качестве сопроводительного инвен­таря фигурирует оружие. Могил с оружием насчитывается 90. Любопытно, что оружие или его имитации (маленькие, изящные кинжальчики, ножички) встречены и в женских могилах. Однако оружие — не обязательная принадлежность богатого захоронения. Имеются весьма бедные могилы, где зафиксировано наличие ножей, кинжалов, наконечников стрел (очень редки). Наоборот, есть могилы с весьма богатым инвентарем (импортная керамика, украшения из драгоцен­ных металлов), в которых нет оружия. Таким образом, при­надлежность к воинскому сословию не была обязательной для более свободного доступа к материальным ресурсам. Однако она, несомненно, способствовала повышению социального и имущественного статуса. В некрополе можно выделить 10 (от общего числа) захоронений, отличающихся особенным богат­ством и разнообразием инвентаря. Все они содержат оружие, но следует отметить его “защитный” характер: щиты, шле­мы, мечи с узким лезвием (шпаги)^[264]. Обязательной принад­лежностью этих могил является дорогая чернофигурная ке­рамика (не менее 4—5 экземпляров), местные, весьма про­фессиональные имитации греческих кратеров и ойнохой, т.е. такой керамики, которая использовалась в ходе погребаль­ной трапезы. Интересны находки в этих могилах бронзовых или железных фибул, поскольку они весьма редки, встрече­ны только в захоронениях с оружием и, несомненно, подчер­кивают особое положение погребенных. Любопытен погре­бальный инвентарь могилы Т-209, где наряду с оружием об­наружены плуг, серп, садовый секатор. Можно предполо­жить, что здесь подчеркнуто особое отношение умершего к земельной собственности. Эта группа погребений, как нам представляется, демонстрирует еще один слой аристократии,

весьма высоко стоявшей на социальной лестнице и реально располагавшей доступом к власти и имуществу в иберийском обществе. Она составляла примерно 3 % населения, оставив­шего могильник Сигаральехо.

Примерно 10 из 100 могил (10 %) содержали 2—3 им­портные вазы и 22 из 100 могил (22 %) имели лишь один образец (иногда просто фрагмент) импортной керамики. Это могилы как с оружием, так и без него. Но оружие (наконеч­ники копий, кинжалы, мечи) подчеркивает принадлежность его носителей к воинам-пельтастам. Встречены предметы, оп­ределяющие род занятий усопшего: в могилах Т-145 и Т-305 найдены чаши весов; в Т-333 — предметы кузнечного про­изводства (зубило, меха для поддува, резак); фрагменты ве­сел обнаружены в могилах Т-20 и Т-243. Эта группа могил содержит изделия местных гончаров, ювелиров. Можно ду­мать, что перед нами захоронения торговцев, ремесленников, воинов.

Иберийские могильники VII—IV вв. до н.э. свидетельству­ют, таким образом, о значительной стратификации населе­ния. Практически бесспорно существование богатой и знат­ной элиты, из среды которой выдвигались вожди-правители и формировался управленческий аппарат. Причем в VI—V вв. до н.э. в элиту входили, вероятно, не только представители племенной аристократии, но и люди, составившие себе со­стояние. Даже в одной из двух знаменитых “могил вождей” (Т-200 некрополя Сигаральехо) помимо прочих символов вла­сти и знатности встречены весы с набором гирь. Столь же красноречивы уже упоминавшиеся элитарные захоронения с сельскохозяйственным инвентарем, чашами весов и пр. Мож­но говорить, вероятно, о постепенном формировании нобили­тета в иберийском обществе. Подобный процесс переживали все раннеклассовые общества — греки “гомеровского” време­ни, этруски, римляне периода борьбы плебеев с патриция­ми.

Имущественное расслоение демонстрируют и средние слои населения — ремесленники, торговцы, воины. Однако их положение значительно отличается от основной массы про­изводителей материальных благ, чье благосостояние было, вероятно, практически одинаковым и зависело от собствен­ного труда и удачливости.