ІІІ.З. Становление иберийской культуры

Формирование иберийской культуры, как кажется, шло в русле закономерностей становления и развития человечес­кой цивилизации, но в то же время имело ряд особенных черт. Выяснение основных параметров данного процесса на­чалось в конце XIX в.

В 50—70-е гг. в мировой науке, занимающейся пробле­мами древнейшего периода формирования человеческой ци­вилизации, появились тенденции поиска новых методик при­влечения данных археологии, антропологии, этнографии для построения исторической картины развития и взаимодей­ствия человеческих сообществ в ранней древности^[267]. Иссле­дователи древнейшего прошлого Пиренейского полуострова не остались в стороне. Работы М. Альмагро, X. Бласкес,

Г. Савори ввели в научный оборот материалы археологичес­ких открытий на полуострове, наметили круг проблем, свя­занных с его древнейшей историей^[268].

Следует отметить, однако, что до конца 80-х гг. изуче­ние массива иберийских памятников носило описательный характер: не выявлена территория, ставшая ядром иберий­ской культуры, не определены географические пределы про­цесса “иберизации” полуострова, его хронологические рам­ки и этапы, соотношение и роль внешних влияний и внут­ренних стимулов в ее формировании.

Наиболее распространенное мнение о происхождении ибе­рийской культуры идет от представления о ее связи с Tap- тессом. Так, М. Серденньо отмечает, что “тартессийская куль­тура, восприняв влияние Восточного Средиземноморья как импульс со стороны финикийцев и греков во всей южной зоне полуострова, быстро преобразовалась в процветающую” иберийскую культуру. Процветание и последующий упадок культуры Тартесса в конце VI в. до н.э. оживили под влия­нием колонизаций культуру народов Восточной Андалусии, ставшей географическим центром иберийской культуры^[269]. Более обтекаемы формулировки Дж. Бланкес, где подчерки­вается, что на полуострове существовало “культурное и ма­териальное койне”, в котором царили греки, этруски, фини­кийцы и карфагеняне^[270]. Совершенно противоположный под­ход демонстрирует Олмос, считающий, что “не существова­ло единого мира иберов, но лишь богатейшее разнообразие локальных реальностей”^[271].

Думается, что в каждой из предлагаемых гипотез есть свое рациональное зерно. Формирование иберийской культу­ры проходило в русле тех же закономерностей, что и в Гре­ции, Италии, Малой Азии. Этот процесс охватывал прибли­зительно одинаковые хронологические рамки — вторая по­ловина II — середина I тыс. до н.э. Наряду с внутренними стимулами в ее развитии огромную роль играли и внешние

влияния. В итоге термин “иберийская культура” выражает квинтэссенцию особенностей культурного мира народов Пи­ренейского полуострова, точно так же, как термины “эллин­ская”, “этрусская”, “хеттская” культуры, при всем многооб­разии их локальных оттенков обозначают особенности куль­турного развития народов этих регионов. Для нас важно выявить, какие особенные черты отличали культуру народов крайнего западного предела ойкумены перед лицом древних этнографов и историков, выделивших ее носителей в каче­стве иберов.

Создается впечатление, что в основе иберийской культу­ры лежат еще неолитические корни. Традиции мегалитизма, основные формы колоколовидной керамики, примитивная живопись наложили свой отпечаток на последующий харак­тер культуры иберов.

Новый этап этнокультурной эволюции связан с формиру­ющимся средиземноморским койне. Процесс “иберизации” народов полуострова протекает на фоне интенсивных контак­тов с финикийцами, этрусками, греками. В этом взаимодей­ствии проявился синкретический характер иберийской куль­туры, сумевшей вобрать черты средиземноморских цивили­заций, сохранив при этом яркую индивидуальность. Ее не смогли затушевать ни позднейшие распри Рима и Карфаге­на, превратившие полуостров в арену жесточайшего сопер­ничества, ни вхождение его в состав Римской державы и пос­ледующая романизация.

Попытаемся выявить основные черты иберийской циви­лизации, сохранившиеся в памятниках археологии и сведе­ниях письменной традиции.

Иберийскую культуру отличает развитой урбанизм. При­чиной тому, на наш взгляд, является интенсивное развитие ремесла, центром средоточения которого были города. Появ­ление и бурное развитие металлургии и металлообработки, связанное с тем, что полуостров был необычайно богат по­лезными ископаемыми, породило множество протогородских поселений еще в период халколита. Эта тенденция усилива­ется в аргарскую эпоху^[272]. Самые ранние пласты античной традиции, представленные описаниями морского побережья (периплами), служившими картами для каботажных плава­ний по Средиземному морю, уже содержат сведения о горо­дах на полуострове.

Материалы археологических источников позволяют вы­явить эволюцию городской архитектуры иберов. Характер­ной чертой их градостроительного искусства являлась тща­тельная привязка поселения к особенностям весьма сложно­го ландшафта. Еще в энеолитическую эпоху протогорода, воз­никавшие в горных районах, на подступах к месторождени­ям полезных ископаемых, террасами спускались с гор, по­вторяя их рельеф. Стены и бастионы поселений Эль Офисио и JIoc Мильярес совпадают с очертаниями возвышенностей,

на которых они расположены. Место для поселения, с точ­ки зрения экономической и военной стратегии, выбиралось весьма осмотрительно. Город возникал, как правило, на пе­рекрестье сухопутных торговых путей, неподалеку от удоб­ных морских и речных гаваней, вблизи залежей полезных ископаемых или на плодородных равнинах. Упомянутый Авиеном город иберов Тирихи, расположенный около среди­земноморского побережья, был чрезвычайно богат, так как “кроме плодородия земли, которая кормила обширные ста­да, растила виноградники и дары златокудрой Цереры, по реке Иберу подвозились иноземные товары” (Av.

Обязательной частью иберийского города были укреплен­ный акрополь и стены. Сохраняя навыки мегалитического строительства, иберы возводили оборонительные сооружения из больших камней, укрепляя их забутовкой из глины, пе­ремешанной с мелкими камнями, гравием, галькой. Обыч­но городская стена усиливалась бастионами в виде возвышав­шихся над ней башен разнообразной формы. Бастионы соору­жались в наиболее уязвимых и незащищенных природой местах. Иберийские города отличает стабильность, ибо архео­логия фиксирует их многое л ойность, существование зачастую еще на местах древних халколитических поселений. Легко выявляется картина роста городской территории, по мере которого возводились новые кольца оборонительных стен. Поселение Лос Милльярес, например, имело три кольца го­родских стен. Подобная традиция существовала и в VI—V вв. до н.э., ибо Страбон, упоминая Эмпорион (древнюю Пирену, по сообщениям Гекатея), отмечает, что “...город разделен сте­ной, проходившей через центр...” (III, 4, 8). Аппиан пишет,

что в борьбе римлян против иберийских городов всегда ис­пользовались мощные стенобитные приспособления, что кос­венно подтверждает сохранение многовековых навыков в со­оружении оборонительных стен. Особенно трудной, например, была задача покорения Нуманции, которую не смогли взять ни Помпей, ни Попилий, ни Манцин, ни Эмилий Лепид (Iber., 78—83).

Иберийский город достигал в среднем площади 15 га, имел помимо акрополя и укреплений торговые, ремесленные, жилые кварталы. Такова, например, была планировка леген­дарного Тартесса. У реки “стоит город Гадир, так как на языке пунийцев место, укрепленное стенами, называется “га­дир”. Сам он прежде назывался Тартессом”. “Широко лежит прибрежье Тартессийского залива”, куда впадает река Tap- тесс, “три ее протока идут по полям... четырьмя другими она омывает город с юга”. Неподалеку от горы Тартесс (акропо­ля. — Л. К.) есть небольшой островок, где существовал “ храм Венеры, и глубокая пещера вмещает ее святилище; там же и ее оракул”. В городе осуществляли и “торжествен­ное служение Геркулесу”. “В древние века это был большой и богатый город... и... в представлении людей имел ...могу­щество и блеск...”. Эти сведения передает перипл, сохранен­ный в поэме Авиена (Av. Ora mar., 269—270, 275—290, 315).

Активная урбанизация полуострова, вызванная специфи­кой его экономического развития, определила и особую роль города в процессе политогенеза. Город являлся центром тер­риториальной организации отдельных иберийских этносов.

М. Альмагро Горбеа отмечает “тенденцию формирования го­родов-государств как иерархизированную политическую и территориальную организацию”^[273]. На наш взгляд, этот про­цесс уходит корнями в период существования протогородов в качестве племенных “столиц”, когда их названия отража­ли доминанту определенного этноса на определенной терри­тории. Древнейшие пласты письменной традиции сообща­ют нам о Тартессе — городе тартессиев, Мастии — городе мастиенов, Иллерде — городе иллергетов и т.д. По мере формирования иберийского этноса, гомогенизации его куль­турных параметров уменьшается число таких племенных столиц, сохраняются города, возглавившие процесс синой- кизма. Следы его сохранились в археологии и письменной традиции. Тот же Тартесс не представляется в виде хоро­шо спланированного компактного городского образования, но включает в себя достаточно обширную территорию с не­сколькими укрепленными возвышенностями — “гора Арген- тарий”, “гора Тартесс”, “высоты крепости Геронта”; суще­ствует несколько сакральных мест — храм Венеры, место отправления культа Геракла. Иберийский город Индика, столица племени индикетов, становится составной частью более крупного города Эмпориона. Его территория включа­ет не только материк, но и небольшой островок, туземное святилище (Strabo., III, 4, 8)^[274]. У Нуманции существовал свой пригород — “маленький городишко Маллия, где был гарнизон нумантийцев” (Appian. Iber., 77). Подобные про­цессы слияния общин — характерная черта древнейшей ис­тории Рима, Афин.

Погребальная архитектура иберов формировалась на про­тяжении многих столетий. Для ее изучения исследователи располагают материалами некрополей, находившихся на широкой территории от Гвадалквивира до Каталонии. Они исследовались в основном в XIX в. Полученные материалы далеко не равнозначны: есть памятники, которые скорее можно назвать “местами захоронения”, нежели некрополя­ми. Столь же широк и их хронологический диапазон: VI—

II вв. до н.э., а некоторые некрополи существуют и продол­жают использоваться по сей день.

Следует отметить, что при основании любого городско­го поселения иберами всегда учитывались не только необ­ходимые для публичной и частной жизни пространства, но и размещение “города мертвых”. В классической антично­сти, судя по памятникам археологии и свидетельствам древ­них авторов, некрополь располагался вблизи от поселения. Так, Лукиан из Самосаты (Charon, 22) описывает класси­ческий некрополь непосредственно рядом с поселением, а Платон подчеркивает необходимость запретить использова­ние пахотных земель для размещения некрополей, что мо­жет косвенно свидетельствовать об обратном (Leg., XII, 58).

Иберийские некрополи отражают ту же тенденцию. “Го­рода мертвых” располагались вне поселений, но в непосред­ственной близости от них, даже несмотря на сложности ланд­шафта или ценность почв. Лирия и Сагунт, например, име­ли некрополи на горных склонах, вблизи возвышающихся поселений. Но прибрежные поселения типа Албуферета, Молар, Кабесо Луцеро вынуждены были использовать для некрополей и хорошие пахотные земли в долинах.

Размещение и размеры погребальных сооружений и са­мих некрополей, т.е. их горизонтальная организация, дают возможность нарисовать определенную модель смешения идеологии и прагматизма. Следует отметить, что некропо­ли располагались поблизости от главных дорог, ведущих в город. Близость поселения и визуальный контроль из него, близость средств коммуникаций, определяемых направлени­ем воды и продуктивностью земли, отражали различный уровень использования священного пространства — жили­ща мертвых и подземных богов. Оно широко использовалось жителями в различных, не только погребальных, но и дру­гих ритуальных процессиях. Особенностью местоположения некрополей являлась сакральность места, идущая из глуби­ны веков. Любопытно, что традиционное элитное простран­ство в некрополе никогда не занималось. В более позднее время ему противостояло обилие и беспорядочность захоро­нений в других секторах^[275]. О связи иберийских некрополей

с традициями предшествующих поколений свидетельствует обычай помещать прах в ту мулы. Это свойственно только народам Иберии. Исследователи пытались искать в этой традиции иллирийские корни, перенесенные на полуостров как “европейский багаж”^[276]. Предположение о распростране­нии такого обычая финикийцами не соответствует хроноло­гическим выкладкам, ибо появление тумул на севере полу­острова зафиксировано ранее первых контактов с финикий­цами^[277]. Более реально, на наш взгляд, рассматривать дан­ный обряд как новое оживление мегалитических традиций, сохраненных аргарским этническим субстратом. Эта мысль, возможно, подтверждается исследованием некрополя Меки- ненса, в котором соседствуют кремация и ингумация, ис­пользуются тумулы^[278]. Тип тумул весьма однообразен. Мож­но, естественно, выявить отличия в некрополях горных и равнинных. В горных почвах яма вырубалась в скале и слег­ка выравнивалась (в отдельных случаях) с помощью серой пасты (раствора). Таким образом, сама горная порода явля­лась каменными стенами тумулы. В некрополях на равни­не встречены Ioculi (укрытия) — небольшие ямы прямо­угольной, квадратной, круглой формы, выложенные камнем или известняком с обмазанными глиной стенами (иногда со следами обжига). Создавалась, таким образом, традицион­ная каменная тумула.

По мере формирования иберийской культуры изменяет­ся вертикальная структура некрополей, т.е. внутренняя и внешняя монументальность могил, которая является пока­зателем растущей социальной дифференциации, индикато­ром ранга и престижа погребенного. В древнейших некропо­лях тумулы накрывались плитой. Урны имели крышки. Ямы

закрывались плитами или крышками, посыпанными охрой. Сверху насыпалась почва. Камни, крышки, плиты и земля создавали надземный памятник-маяк. В период расцвета ибе­рийского общества положение меняется. Персоны высшего ранга покоились в тумулах, над которыми высились погре­бальные сооружения со стелами, скульптурами. Значитель­ные размеры самих тумул (иногда длина стены достигала 6 м), вероятно, также свидетельствовали об особом положе­нии умершего. Маленькие прямоугольные тумулы являлись последним приютом для большинства иберов.

Наиболее древние монументы концентрируются вокруг двух центров — зона юго-востока и долина Гвадалквивира. Здесь над могилами высятся памятники в виде квадратных в плане башен, поставленных на уступчатые пьедесталы. Фланги башен украшены фантастическими фигурами зве­рей. Башни имеют пирамидальное навершие.

Выполнены они из камня, мрамора, кирпича-сырца. Большинство памятников такого типа датируются второй по­ловиной VI в. до н.э. Подобные сооружения весьма редко встречаются в хорошей сохранности. Но есть ряд совершен­но уникальных памятников этого типа погребальной архи­тектуры иберов. Например, некрополь в ∏oco Mopo (Аль­басете), особенно знаменитый монументом, который пред­ставляет собой квадратную в плане башню, возвышающу­юся на трех ступенях (рис. ΙΙΙ.6). Общая высота памятни­ка достигает 5 м. В основании башни, по ее углам, распо­ложены фигуры лежащих львов, оскаливших пасть в мо­гучем рыке. Альмагро Горбеа, исследовавший памятник, да­тирует его концом VI в. до н.э. и соотносит с хеттскими па­мятниками^[279]. Некоторые исследователи считают такие баш­необразные стелы маяками, отмечавшими пересечение важ­нейших дорог или улиц и лишь случайно использованных в погребальной архитектуре.

Многочисленны погребальные стелы и в регионе испан-

193

ского Леванта^[280]. В некрополях этого региона преобладают колонны с навершием в виде животных и птиц. Особенно ин­тересна находка в Коррал де Санс, где встречена колонна, поставленная на квадратный ступенчатый постамент. Она декорирована фигуркой сирены (см. рис. III.6). Сходная сим­волика повторяется и в другом монументе данного некропо­ля. Вероятно, эти символы связаны с “дорогой Геракла”, со­единявшей побережье Валенсии с юго-востоком полуострова. Исследователи некрополя полагают, что монументы очень древние: VII—VI вв. до н.э.^[281]

На рубеже VI—V вв. до н.э. по всему Средиземноморью отмечено разрушение древних погребальных сооружений, которое объясняют как военными столкновениями, так и внутренними социальными взрывами^[282]. Материалы некропо­лей полуострова V в. до н.э. также демонстрируют некую идео-

Рис. III. 6.Образцы погребальной архитектуры иберов (реконструк­ция М. Альмагро Горбеа)

логическую революцию, переживаемую иберами. Мифические существа (сирены, львы, андроцефальные быки, грифы) усту­пают место реальным животным, отражая новые формы иде­ологии. Волки, лошади, всадники появляются в погребальных памятниках уже в V до. н.э. Достаточно редки пышные сте­лы, отмечающие погребения. Все большую роль начинает иг­рать культ воинской доблести, выраженный в появлении стел воинов. Наиболее древние и впечатляющие обнаружены в не­крополе Алтеа ла Велла. На них изображение воина со шпа- гой-антеной и кинжалом-фалькатой. Оружие венчает несколь­ко* урн с прахом, датируемых тем же временем^[283]. Встречены стелы воинов, покрытые иберийскими письменами. Зона их распространения — Каталония и север Валенсии^[284]. “Героичес­кая” идеология, впрочем, была характерна для родовой воен­ной организации иберов, уходящей корнями еще в аргарскую эпоху. Теперь же могилы военной элиты иберов украшают сте­лы с рельефами всадников, колесниц, сражающихся гоплитов. Идеологический переворот отмечен в погребальных мону­ментах с V в. до н.э., но героические мифы наступали по­степенно, сохраняя следы предыдущего периода (многочис­ленные дамы, восточные животные в скульптуре). Особенно широко распространен тип стел, у которых навершием яв­ляется фигурка быка. Основание таких памятников украшено фальшивыми арками (воротами) с венками и пальметами. Сами фигуры, имевшие полость внутри, являлись урнами для хранения праха. Погребальные монументы такого типа от­мечены в трех исследованных некрополях испанского Леван­та — Каррал де Саус, Лас Пенньяс, Кабесо Луцеро.

Новый стиль отражает, вероятно, стремление заменить предметы древнего изысканного искусства более обыденны­ми и дешевыми. Следует отметить, что чрезвычайная пыш­ность погребений в то время являлась обычной для народов Средиземноморья. Свидетельством тому являются не только археологические материалы, но и нормы против эксцессов (чрезмерности), принятые в Греции и Лациуме. Так, по за­конам XII таблиц запрещалось класть золото в могилу, пред­писывалось ограничиваться 18 музыкантами при погребении.

Следуя логике “ex silentio”, можно предположить, что погре­бальная культура иберов (в глазах наблюдателей) не имела ничего шокирующего и была идентична по уровню развития культурам других народов Средиземноморья.

Традиционная иерархичность иберийского общества, идущая еще от периода тартессийской монархии, не способствовала, однако, глубокому проникновению в него эллинской или ита­лийской демократической идеологии. Эту мысль наглядно под­тверждает погребальная архитектура иберов. На рубеже V— IV вв. до н.э. внешние указатели некрополей вновь усиливают­ся. Колонны, украшенные нишами башенки, фигурные и эпиг­рафические стелы отражают растущую стратификацию иберов. Обычным явлением становится вторичное использование древ­них погребальных памятников, устройство обширных усыпаль­ниц.

Большие погребальные сооружения иберов встречены в провинциях Хаэн, Гранада (этнические территории бастета- нов). Наиболее знаменит здесь погребальный памятник ибе­ров, известный как Дама де База (рис. III.7). Он представ­ляет собой большую гробницу, состоящую из двух помеще­ний — тумул. Центральная камера, почти квадратная в пла­не, имела устринум. Останки умершего помещены в урну, ко­торая находилась внутри статуи в виде сидящей женщины в типичной иберийской одежде. Статуя располагалась у сте­ны, точно на ее середине. Хочется отметить общее стремле­ние к симметрии при расположении погребального инвента­ря. В четырех углах гробницы были сделаны специальные ниши, в которых найдены изысканные амфоры. Остальной инвентарь располагался в небольшой прямоугольной тумуле, примыкавшей к восточной стене, и состоял из керамики, железного оружия. Вся конструкция сооружена из дерева и необожженного кирпича^[285]. Показательна гробница из JIa Хойа (Уэльва), представлявшая собой просторную, прямо­угольную в плане тумулу. В центре усыпальницы находил­ся устринум. Прах помещен в урне, которая, вероятно, была связана со скульптурной группой. К сожалению, она весьма плохо сохранилась, но имеются варианты ее реконструкции^[286]

Рис. 111.7.Погребение Дама де База (реконструкция Э. Преседо)

Рис. І 11.8.Погребальная камера из некрополя JIa Хойа (реконструк­ция Ж. Гарридо)

(рис. III.8). В некоторых усыпальницах встречаются остат­ки конской упряжи и детали колесниц. Анализ этого типа погребальной архитектуры иберов заставляет вспомнить о грандиозных усыпальницах этрусков.

Фрагментарность письменных источников, передающих сведения о мифологии и религии иберов, делает археологи­

ческие свидетельства о ритуалах — погребальные памятни­ки, остатки жертвоприношений, предметы культа — важней­шим источником для реконструкции религиозной культуры народов полуострова. Развитая погребальная архитектура, наличие антропоморфной и зооморфной скульптуры, украша­ющей могилы, частое использование ее как хранилища праха — все это свидетельствует о сложной идеологической концеп­ции, сопровождавшей жизнь и смерть иберов. Иберийский пантеон сложился в системе общего средиземноморского кой­не, но имеет свои особенности.

В неолитическую эпоху народы полуострова, вероятно, рассматривали Землю и все материальные вещи как теофа- нию — излияние божественного начала. Многочисленные статуэтки женщин с подчеркнутыми половыми признаками, обнаруженные в мегалитических памятниках полуострова, являются женской персонификацией творческой энергии, олицетворением созидательных и губительных сил природы. Традиции почитания Великой богини, соотносящейся с зем­лей и — более широко — с творческим началом в природе, были характерны и для индоевропейских народов, проник­ших на полуостров в эпоху поздней бронзы". Думается, что именно синкретизм мышления туземцев и индоевропейцев определил особую значимость данного культа у иберов. В иберийском пантеоне это было наиболее почитаемое божество на протяжении всей истории народа. Самые ранние антич­ные источники упоминают несколько ипостасей богини.

Основная характеристика, определяющая ее место в ми­фологической модели мира, — созидательная функция, ко­торая имеет несколько аспектов. Как супруга бога-творца она участвует в творении мира и в этой функции отождествля­ется с землей. Есть упоминание ее как Геры — греческого аналога данной функции и свидетельство о почитании ее то­темного животного — коровы (Strabo., III, 5,3; Diod., 4,12,2).

Еще от эпохи неолита просматривается другой важнейший аспект культа Великой богини — покровительство плодоро­дию почвы, скота и людей. Среди божеств, олицетворяющих этот аспект культа на Пиренейском полуострове, древние авторы упоминают Венеру (Av. Ora mar., 158), некое боже­ство луны, почитавшееся на небольшом острове (Av. Ora

⁹⁹Пенник H., Джонс П. История языческой Европы. СПб., 2000. С. 24—26.

mar., 369, 430). В римской мифологии она почиталась как богиня садов и, как считают исследователи, первоначально персонифицировала абстрактное понятие “милость богов” — venia^99a.

Мифологема матери связана с архетипом высшего женс­кого существа, выражающего ощущение смены поколений, преодоления власти времени, бессмертия^[287][288]. Эта сторона куль­та Великой богини объясняет ее хтонические черты, которые особенно видны в иберийской религии. Многочисленные жен­ские статуарные изображения составляют часть погребального ритуала иберов. Так, совершенно очевидна особая роль Бо­гини из некрополя База, которая является ритуальным цент­ром описанной выше гробницы.

В любой космологии наличествует оппозиция космоса и хаоса. Борьба с хаосом объясняет отправление культа боги­ни в горах (гора — зародыш вселенной и соответствует не­разделенное™ хаоса), близ водных источников (вода в ми­фологии связывается с первоначальной субстанцией). Вклю­чение Великой богини в круг мифологических представле­ний о вечном бессмертии объясняет ее преимущественную связь с мистериями и различными тайными культами. Стра­бон отмечает иберийский обычай приносить жертвы ночью при полнолунии и водить хороводы всю ночь напролет (Ш, 4, 16). Табуирование имени божества, идущее из глубин веков, и связанные с этим таинства культа богини подземного царства засвидетельствованы в почитании груды камней на неболь­шом островке, который нельзя посещать ночью. (Strabo., III,1,4; Av. Ora mar., 241).

Великая богиня могла объединять множество функций, демонстрируя своей синкретичностью растущую идеологичес­кую гомогенность отдельных групп, составивших иберийский этнос. Думается, что частое упоминание почитания иберами богини, греческим синонимом которой была Артемида (Av. Ora mar., 495; Strabo., Ill, 1, 9; III, 4, 6), подтверждает наше предположение. Древнее представление об Артемиде связано с ее лунной природой, поскольку она выступает как близнец солнечного брата — Апполона (Hes. Theog., 918).

Греческая мифология знает Артемиду — Луну, влюбленную в красавца Эндамиона (AppoL Rhod., IV, 57—58). В римской мифологии она также почиталась как богиня Диана, олице­творявшая луну. Святилища Артемиды часто находились вблизи источников и болот, символизируя плодородие расти­тельного божества. В такой ипостаси она почиталась и в Спар­те — как Артемида Ортия, восходящая еще к крито-микен- скому времени. Античные авторы всегда упоминают, что свя­тилища Артемиды в Иберии расположены близ озера, источ­ника, болота.

Наиболее почитаемым в Малой Азии был храм Артеми­ды в Эфесе, где засвидетельствована близость хтонической необузданности и оргиастических элементов ее культа к куль­ту Кибелы. Мы уже упоминали оргиастические и хтоничес- кие черты иберийской Богини. Особенно близка воинствен­ному духу иберов была, вероятно, Артемида — воительница (Strabo., Ill, 4, 6). В этой роли известна Артемида Эфесская, которая покровительствовала амазонкам (Callim. Hymn., II, 237). Она защищала мировой порядок, установленный олим­пийцами, и вместе с Гераклом участвовала в битве против гигантов (Callim. Hymn., III, 110). Ее символ — белая лань. Так, Геракл, убивший керинейскую лань с золотыми рога­ми, должен был отчитываться перед Артемидой (Pindar. Ol., Ill, 20—30). О близости культа Артемиды иберам свидетель­ствует Плутарх, который отмечает, что Серторий, стремясь объединить вокруг себя народы Иберии, везде появлялся в сопровождении прирученного белого оленя, “распуская слух, будто он подарен ему Артемидой” (Plut. Sert., XI).

Археологические материалы значительно дополняют со­общения античных авторов, позволяя расширить географи­ческие и хронологические границы наших представлений о культе Великой богини. В эпоху неолита основным источни­ком сведений об идеологических представлениях людей яв­ляется изобразительное искусство. В мифопоэтическом созна­нии изображение выступает как один из вариантов мифоло­гического кода, на основе которого могут составляться целые сообщения. Художественное творчество народов полуострова в этот период включает множество сюжетов — сфера плодо­родия, конфликтные ситуации, структура мира, временная ориентация, злое начало. Мы упоминали уже женские нео­литические изображения, которые встречены в мегалитах юга

и юго-востока Испании. К эпохе халколита и ранней брон­зы относятся керамические серии с реалистическим изобра­жением женского существа, а также антропоморфные идо­лы, выполненные из глины и кости. Эти предметы ритуала Великой богини обнаруживаются и на южном атлантическом побережье, и в центральных зонах полуострова. Принадлеж­ность их к культу Великой богини, выражающему суть кос­мических представлений древних, полностью доказана спе­циальными работами. В контексте нашего исследования ин­тересно отметить существование древнего фетиша Геры в виде доски с изображением женщины на острове Самос, в Аргосе она была представлена деревянной колонной, подобно Ani- тарте из Ханаана. Археологи обнаружили на Крите, близ Кносса, пещерное святилище древней богини. Керамические материалы свидетельствуют о его функционировании еще в эпоху неолита. Фетишем богини являлось нагромождение камней у входа в пещеру, что заставляет вспомнить сообще­ние Страбона о подобном ритуале у иберов^[289].

Этнокультурная консолидация народов полуострова, фор­мирование общего идеологического пространства в эпоху бронзы и раннего железного века приводят к широкому рас­пространению культа Великой богини по всему полуострову. Святилища, где отправлялся культ, обнаружены в Эль Ka- рамболо (Севилья), Кастулоне (Хаэн), Галера (Гранада), Посо Mopo (Уэльва), JIoc Вилльярес (Валенсия), Лльяно де Кон- соласьон, Сигаралльехо (Мурсия), Эльче (Аликанте), Улль- ястрет (Герона), Ceppo де л ос Сантос (Албасете). В период ин­тенсивных контактов народов полуострова с финикийцами, греками, римлянами наблюдается привнесение новых черт в традиционный туземный ритуал.

К сожалению, иберийские письмена до сих пор не дешиф­рованы, поэтому имя богини античные авторы передают лишь в финикийском, греческом, латинском ее синонимах. Рим­ляне, с большим трудом покорявшие Иберию, очень внима­тельно относились к туземным божествам. Вспомним, напри­мер, хитрость Сертория. Сохранилось несколько римских надписей, в которых упоминаются местные варианты имени

Богини: Matres Aufaniae (Севилья), Brigaecae (Бургос), Galacae (Бургос), Monitycinae (Бургос)^[290].

Непременным партнером Великой богини в ее созидатель­ной деятельности выступает бог-творец. Часто земным вопло­щением бога является бык. Для земледельческих и скотовод­ческих народов эпохи неолита особенно характерно мифоло­гическое и обрядовое отождествление мужчины и быка. То, что культ быка — очень древний, доиндоевропейский, подтверж­дают материалы земледельческого поселения Чатал-Хююк, относящиеся к VII—VI тыс. до н.э. Этот культ получил ши­рокое распространение и у индоевропейских народов. Обще­известно почитание быка на Крите. Греческая мифология свя­зывает культ быка с культом Зевса, который втайне от отца Кроноса был отправлен на Крит (Hes. Theog., 453—491). По другой версии, Зевс был рожден на Крите и вскормлен моло­ком козы Амалфеи (Apollod., I, 1, 5—7). На Крите же обна­ружен древнейший фетишистский символ Зевса — двойной то­пор (лабрис), помещенный между рогами быка. Древняя эти­мология слова “Dyaus pitar” связана с корнями слов “жизнь”, “кипение”, “орошение”^[291]. Фигурки быка, как зооморфное воп­лощение бога-творца, обнаружены во многих иберийских свя­тилищах. Так, в Кастулоне терракотовая статуэтка быка яв­ляется жертвенным алтарем. Такую же роль выполняла фи­гура быка в Обул коне. Его изображение в сопровождении аст­ральных символов отмечено на керамике из Нуманции и в святилище Рохалес (Аликанте), рогатое божество встречено на рельефах из Риотинто (Уэльва). Особенно знаменита бронзо­вая голова быка из святилища Костиг на Балеарах.

Многочисленные надгробья с фигурами быков в иберий­ских некрополях и использование мяса быка в погребальной трапезе заставляют вспомнить о хтонической функции Зев­са. Она связана с древнейшими представлениями о боге-твор­це, когда силы космоса еще боролись с хаосом. Один из эпи­тетов Зевса — Хтоний (Hes. Opp., 465; Horn., I, 1, IX, 457) определяет его как владыку подземного царства, вершивше­го суд над мертвыми. Можно предположить, что современ­ная испанская коррида, где человек сражается с черным бы­ком, отражает представление о постоянной борьбе жизни со смертью и уходит корнями в религиозную культуру иберов.

В римскую эпоху образ Зевса был идентичен образу Юпите­ра. Римские надписи из Испании передают туземные эпитеты Юпитера — “Anderon” (Галисия), “Assecus”, ⁱⁱCandamusⁿ(Леон)^[292].

Пантеон иберов включал в себя и другие божества. Можно предположить существование культа бога-целителя, подобного греческому Асклепию, который был настолько искусен, что воскрешал мертвых (Apollod., III, 10. 3—4). Именно поэто­му его фетишем была змея, символизирующая подземное цар­ство. Скульптурное изображение бога-врачевателя с этим сим­волом найдено в святилище Сан Мигель де Мота (Португа­лия). Известны многочисленные вотивы частей тела челове­ка, оставленные в иберийских святилищах. Особенно много их найдено в Колонадо де лос Гардинес и Кастелляр де Сан- тистебан, где у живительных источников встречены бронзо­вые фигурки частей человеческого тела. В эпиграфических материалах римского времени сохранен вариант его тузем­ного имени — Эндовеллик. Оно упоминается в 80 надписях, что показывает широкое распространение этого культа^[293].

Высоко ценившие воинскую доблесть народы Иберии по­читали и бога войны Apeca, которому приносили в жертву козлов, коней и пленников (Strabo., III, 3, 7). На северо-за­паде страны, где жили воинственные горцы, обнаружены его святилища с алтарями для кровавых жертв^[294].

Жертвоприношения составляли важную часть ритуала иберов. Страбон показывает связь их с нуждами оракулов: “Пленников... сначала закутывают в плащи... жрец-гадатель поражает жертву во внутренности, гадают по падению тела жертвы” (Strabo., III, 3, 6). Жертвоприношения животных являлись традиционными для иберов. В могилах встречает­ся множество костей коз, овец, свиней. Бескровные жертвы состояли из лесных и грецких орехов, оливок, винограда, зерна, меда. Жертвенный ритуал сопровождался пиршеством и обильными возлияниями, что свойственно всем народам Средиземноморья. О погребальном пиршестве свидетельству­ют материалы некрополя Эль Мол ар (Аликанте). Здесь обна­ружено пятно кремнезема, оставшееся от кремации умерших, и множество костей овец, коз, свиней, быков, собак, оленей и черепах, черепки столовой посуды (греческая, иберий­

ская)^[295]. Столь же выразителен погребальный комплекс не­крополя JIoc Вильярес^[296]. Сопровождение ритуальных дей­ствий военными состязаниями, схватками с дикими живот­ными, плясками, пением, игрой на музыкальных инструмен­тах составляло особенность религиозной культуры иберов. Страбон отмечал, что жители Иберии “приносят жертвы... и всем домом устраивают хороводы всю ночь напролет” (Strabo., III, 4, 16). Вереницы танцующих мужчин и женщинюостав-

Puc. I11.9.Образцы вазописи керамических серий Лирии: 1 — фраг­мент с изображением крылатого божества; 2 — фриз с ритуальными танцами; 3 — батальная сцена

ляют орнаментальные декоры ритуальной керамики из Эль- че и Лирии (рис. III.9, 2—3). Единоборство человека с бы­ком, парные и командные сражения гоплитов показаны на погребальных стелах и керамике, обнаруженной в многочис­ленных иберийских некрополях.

Церемония жертвоприношения обладала мощным психо­логическим эффектом и имела социальную окраску. Она не только позволяла разделить свою долю богатства с другими людьми, но и приобщала участников ритуала к бессмертным богам, определяла место человека в созданном ими космосе. К сожалению, мы не располагаем письменными источника­ми, которые позволили бы восстановить в полной мере ми­роощущение иберов. Здесь на помощь приходит изобразитель­ное искусство, создавая условия для реконструкций, которые невозможны на материале других источников.

Вероятно, в основе представлений иберов о космосе лежал универсальный, почти ойкуменически распространенный “ос­новной миф”, имеющий один общий сюжет — успешную борьбу положительного, светлого (связанного с небом) с от­рицательным, темным (связанным с преисподней). Итогом борьбы является установление порядка, при котором силы добра и зла занимают отведенное им место. В изобразитель­ном искусстве различных народов мифопоэтическая концеп­ция структуры мира выражена в виде своеобразного “миро­вого дерева”, где по вертикали расположены составляющие мироздание части, а ствол символизирует связь между кос­мическими зонами.

Уникальна в этой связи находка иберийской вазы в Азай- ла, на которой представлен именно этот сюжет. В типичной для иберов живописной манере изображено дерево, которое заполняет все пространство сосуда. У его корней художник поместил льва, на ветвях сидят голубки, на крылья которых нанесены символические знаки. Птицы, занимающие ниж­ние ветви, изображены с пальметтами в виде крестов на кры­льях. Верхние ветви заняты голубками, у которых волнис­тые линии символизируют потоки воздуха (рис. IILlO).

Сюжеты, отражающие представления иберов о мировом порядке, обнаружены на фрагментах керамики из Эльче, Арчены, Вердолай. Так, на одном из сосудов встречена фри­зовая композиция, состоящая из различных животных. Ниж­ний фриз представлен изображениями рыб и скорпионов, а верхний — быков и козлов. Плохо сохранившаяся ваза из

Арчены, вероятно, была украшена живописным сюжетом на тему “мирового дерева”. Ее фрагменты позволяют предполо­жить, что композиционным центром изображения являлась фигура крылатого божества, образующего ствол, пространство под ветвями заполнено пальметтами с некими символами. Сохранились лишь намеки на существование верхнего и ниж­него фризов композиции (см. рис. 111.9,7).

Установление мирового порядка, ознакомление людей с различными предметами культуры, обучение приемам тру­да в мировой мифологии приписывается героям (например, Гильгамеш), божествам (Прометей, Геракл), мудрым рефор­маторам (Тезей, Ликург, Ромул). Все они в данной ситуации выступают в ипостаси культурных героев. Как правило, этот мифический персонаж несет в себе память о далеких исто­рических реалиях. В иберийской мифологии также есть свой культурный герой-реформатор — Габис. О нем сообщает Юстин как о царе, который дал людям законы, научил их обрабатывать землю и избавил от голода (Just., XLIV, 4, 1).

По мере знакомства с мифологическими представления­ми финикийцев и греков, колонизовавших полуостров, ибе­ры воспринимают новых культурных героев. Культовые мифы вообще тесно переплетались между собой в ходе рас­тущего средиземноморского синкретизма. Особенной популяр­ностью пользовался Геракл, который совершил несколько подвигов именно на далеком Западе. Его десятый подвиг — добыча коров Гериона с острова Эрифия, лежащего на Запа­де в океане. Герой поставил на берегах Гибралтарского про­лива две каменные стелы — Геракловы столпы (Hes. Theog., 280—309; Pomp. Mela, I, 5, 3). Одиннадцатый подвиг связан с яблоками Гесперид. Геспериды — это нимфы, которые жили на краю мира у берегов реки Океана и охраняли яб­локи вечной молодости, принадлежащие Гере. Геракл забрал яблоки и убил дракона, охранявшего их (Apollod., II, 5, 11; IV, 1398). В иберийском искусстве часто используются сю­жеты, связанные с данными подвигами. Жертвенник и храм, посвященный герою, упоминают еще древние периплы (Αν. Ora mar., 274, 327, 359).

Иберийские святилища были тесно связаны с некрополя­ми. Вероятно, эта связь восходит еще к мегалитическим тра­дициям, когда мегалиты использовались как усыпальницы и места-маяки, определяющие территорию племен. Может быть, именно этот пережиток зафиксировали археологи, ког-

да обнаружили интегрированный в гробницу героон, который являлся своеобразным указанием на святость, место родово­го культа в некрополе Посо Моро.

Неразрывная связь мира живых и мертвых отразилась и в непременном присутствии поселения неподалеку от святи­лища и некрополя. По мере роста территории поселения не­крополь и святилище могли стать сакральным местом внут­ри него. Например, как в случае с крошечным поселением Кэхола около Сан Педро, где святилище было внутри кре­пости, отражая динамику роста поселения^[297].

Интересные материалы получены при раскопках святили­ща Великой богини в местечке Фернао Ваз на юго-западе полуострова^[298][299]. На высоком берегу реки Мира возвышался алтарь и стояли развалины небольшого строения (храма?). В непосредственной близости от святилища, на склоне холма находились два некрополя, датируемых соответственно VII и V вв. до н.э. Довольно широкая дорога, соединяя святили­ще и некрополи, спускалась к реке (рис. IIL11). Близ алта­ря обнаружены ритуальные бронзовые иглы-проколки (свое­образные стилеты) для совершения обрядовых ритуалов, свя­занных с очищением кровью жертвы (рис. III. 12). Подобные предметы имели широкое распространение в Средиземно­морье в VIII—VII вв. до н.э.¹¹¹ Здесь же встречены многочис­ленные глиняные фигурки коров. Любопытно сравнить изоб­ражение жертвенного ритуала на краснофигурном кратере из Алкасер де Сал (Португалия), где животное умерщвляется с помощью подобных стилетов, а над действующими лицами возвышается голова коровы. Близость к водному источнику, ритуальные жертвоприношения, символизирующие очищение кровью, глиняные вотивы коровы позволяют идентифициро­вать это святилище с культом Великой богини — иберий­ского аналога Геры.

Описанный выше тип святилища был характерен и для других регионов Иберии. Раскопки в Эль Карамболо, Касту-

209

Рис. IILl 1.Святилище Великой богини в Фернао Ваз: а — алтарь и храм; в — некрополи (раскопки Дж. Гамито)

лоне, Кармоне, Деспеньяперос, Кастелляр де Сатистебан, Обулконе, Эльче, Азайла и многих других показывают не­обычайное сходство сакральных сооружений иберов. Они раз­личаются только по набору вотивных предметов, связанных с особенностями того или иного культа.

Знакомство иберов с идеологическими представлениями народов Средиземноморья значительно расширило архитек­турное обрамление культовых процессов. Свидетельством тому уникальный памятник в Канчо Роано (Бадахос). Его определяли и как святилище с некрополем, и как дворец^[300].

Рис. ІІІ.12.Культовые бронзовые стилеты

Многолетние исследования выявили архитектурный комплекс общей площадью более 1500 кв. м (рис. III. 13). Внутренний двор, вымощенный крупной галькой, двумя широкими лест­ничными пролетами соединялся с длинным коридором, вдоль которого располагались помещения различных размеров. Возможно, существовал и второй этаж. По периметру здания располагался широкий коридор и стена, за которой тянулись новые помещения. Раскопки этих помещений еще не завер­шены, но одно из них вскрыто полностью (рис. III 14). Здесь

Рис. III.13.План дворцово-храмового комплекса в Канчо Роано и пред­меты, обнаруженные в ходе его изучения (раскопки X. Молукер де Мотес)

обнаружены три глиняных сосуда с остатками вина и обо­жженных зерен, стоящих у стены. Особенно впечатляют многочисленные кости овец и коз, собранные в аккуратную кучку рядом с жаровней и двумя вертелами. Вдоль одной из стен находилась вымостка из булыжников, образующая пря­моугольник 1 X 0,5 м. Здесь же найден бронзовый кувшин

Рис. III.14.План ритуального помещения из Канчо Роано (раскопки р. Перез)

I

и широкая бронзовая чаша с ручками. Подобные сосуды ис­пользовались исключительно в ритуальных целях^[301]. Таким об­разом, данные помещения связаны, вероятно, с отправлени­ем ритуальных жертвоприношений. Материалы показывают, что Канчр Роано являлся своеобразным дворцово-храмовым комплексом. Общий вид комплекса, несколько финикийских амфор демонстрируют, по мнению М. Альмагро Горбеа, “зна­чительное J сиро-палестинское влияние”^[302]. Совершенно очевид­на, однако, принадлежность этого комплекса иберийской пра­вящей элите. Весь набор археологических материалов — же­лезное оружие (наконечники копий, ручки мечей, стилеты), изделия из бронзы (подвески, фибулы, дисковидные гири и приспособления для взвешивания, ручки сосудов), украшения — типично иберийский. Особенно интересна символика брон­зовых пріяжек. На них в типично туземной манере выграви­рованы лошади и колесница, олени (рис. III. 15).

Рис. ІІІ.15.Изделия из металлов, обнаруженные в Канчо Роано

Скульптура и изобразительное искусство не только явля­ются важнейшим источником для суждения об идеологичес­ких представлениях иберов, но и отражают их художествен­ные и эстетические запросы, полноту мироощущения, воссоз­дают своеобразный культурный генотип формирующейся эт­нической общности. Иберийская скульптура — каменная, бронзовая, терракотовая пластика народов Пиренейского по­луострова — начинается еще с неолитических идолов, дос­таточно реалистично передававших черты человека и живот­ных. Ее эволюция, несомненно, связана с культурным вли­янием народов Средиземноморья, но имеет совершенно осо­бенные черты.

Прежде всего следует отметить широкое распространение мелкой и монументальной пластики по всему полуострову.

Археологические исследования открыли в Испании и Порту­галии более десяти тысяч ее образцов, датируемых VII—III вв. до н.э. Совершенно особая функциональная направленность иберийской скульптуры выразилась в создании миниатюрной модели иберийского общества. Перед зрителем предстает че­реда священнослужителей, воинов, музыкантов и танцовщи­ков, простых и знатных мужчин и женщин. Скульптурные, изображения людей и животных широко использовались в некрополях как в культовых целях, так и просто в качестве украшения могил (Монфорте, JIoc Ньетос), особенно тумул наиболее важных персон (Лос Вильярес, Кабесо Луцеро). Скульптура часто служила указателем всего некрополя (напри­мер, бык, украшавший стену некрополя в Mo л ар). Еще одним средоточием иберийской пластики являлись святилища, кото­рые изобилуют вотивными статуэтками.

Надгробная, посвятительная и культовая скульптура пред­ставлена в древнейшем архаическом искусстве народов Сре­диземноморья типом куроса и коры. Статичность являлась каноном этого типа скульптур, выглядевших как своеобраз­ный монолит. Единственным проявлением жизни в такой скульптуре была чуть выдвинутая вперед левая нога у муж­ских фигур или согнутая левая рука, придерживающая хи­тон, — у женских. Искусствоведы полагают, что подобная статика заимствована греческими мастерами у египетских ваятелей и распространена по всему Средиземноморью^[303]. Оригинальность произведений статуарной и рельефной куль­товой пластики иберов заключается в стремлении отступить от этого канона. Наряду со статичными фигурками жриц, закутанных с головы до ног в плащи, появляются статуэт­ки женщин-дарительниц с вытянутыми вперед руками, дер­жащих хлеб, фрукты. Но особенно динамику демонстриру­ют многочисленные статуэтки воинов, которые изображают не только стоящих в полном вооружении мужчин, но и га­лопирующих на лошади, сражающихся, идущих. Поражает умение иберийских мастеров рассчитать центр тяжести фи­гуры, что позволяет передать движение, не прибегая к при­ему “коленопреклоненного бега” который использовался для передачи движущейся фигуры в древнейшей греческой пла­стике.

Специфически иберийским скульптурным жанром явля­

ется изображение процессий, увековечивавших отдельные важнейшие события идеологической жизни общества. Тако­ва, например, композиция из бронзовых фигурок, передаю­щая обряд жертвоприношения, найденная близ Валенсии.

Столь же динамичны иберийские скульптурные храмовые и надгробные декорации — рельефы. Они иногда создают непрерывный фриз (зофор), передающий напряженный мо­мент битвы или торжественное шествие, возглавляемое му­зыкантами (рис. III. 16). Особенная выразительность движу­щихся фигур зофора достигается мастерами через тщатель­но отделанные складки одежды, передающие поступь чело­века, особый разворот рук и ног. Архаические рельефы, ук­рашавшие многочисленные надгробья иберов, содержат слож­ную аллегорическую программу. Это — весьма выразитель­ные и динамичные фигуры оскаливших пасти львов, застыв­ших в момент нападения, могучего быка, трогательные фи­гурки сирен (см. рис. III.6).

Скульптурный портрет является вершиной иберийской пластики. Этот жанр представлен знаменитыми женскими скульптурами из Эльче и Гардамар. Обстоятельства находок не до конца ясны, что затрудняет датировку и определение функциональной сущности скульптур. Они могли быть час­тью городских (общественных или частных) зданий, являться предметом интерьера богатого жилища. “Дама из Эльче”, как принято называть эту скульптуру, была обнаружена случай­но в 1897 г. Сохранилась лишь верхняя часть памятника, высотой около 50 см (рис. III. 17). Вероятно, скульптура была выполнена в натуральную величину. Материалом служил местный белый известняк. Поражает необычайный реализм произведения. Автор тщательно воспроизводит все детали одежды, головного убора, украшений иберийской женщины. Скульптору удалось вдохнуть жизнь в ее прекрасные черты, благодаря легкой улыбке, мягкости моделировки глаз и носа. Идеальная красота модели вызывает у некоторых ученых сомнения в реальности ее существования, поэтому они пред­полагают, что иберийский мастер создал скульптуру Вели­кой богини. Большинство авторов датируют ее V—IV вв. до н.э. При всем разнообразии мнений это произведение гениального нейзвестного ваятеля стало символом высокого развития ибе­рийского искусства пластики.

Рис. III.16.Рельефы из Осуны: а — флейтист;

Ъ — воин со щитом (Мадридский археологический музей. Фото А. Гарсия и Беллидо)

≥'18

Живопись иберов представлена весьма скромным числом фресок и огромным количеством рисунков на керамике.

Следует вспомнить, что Испания входит в число немногих мест на земле, где встречены образцы древнейшей живописи. Наскальные фрески в пещере Альтамира, многочисленные зарисовки людей и животных, бытовые сюжетные фризы (сце­ны охоты, земледельческих работ, танцев) на скалах в про­винциях Хаэн, Бадахос, Сиудад Реал демонстрируют прочные традиции художественного восприятия окружающей действи­тельности, свойственного народам полуострова. В эпоху фор­мирования иберийского этноса эти традиции были востребо­ваны. Иберийские фрески VI—V вв. до н.э. встречены при исследовании некрополя Галеры. На стене одной из тумул сохранились остатки росписи, передающей сцены охоты и сражения. Растительный декор покрывал стены погребальной камеры в некрополе Иногарес (пров. Хаэн). Фрагмент погре­бальной цисты из Галеры с росписью темными красками по светлому фону содержит соответствующую моменту сюжетную сцену: две закутанные в черные плащи женские фигуры.

Иберийская вазопись — разновидность живописного искусст­ва народов полуострова — демонстрирует эволюцию техническо­го и художественного мастерства. Изысканный декор стилизован­ных растительных мотивов и спиралей, линейно-геометрическая роспись, гармоничная связь с формой вазы были свойственны древнейшим образцам местных художников. Поражает хрупкая соразмерность формы и декора, которая выражена в строгой ар­хитектонике керамических форм, подчеркнутой полосами орна­мента. Великолепным образцом служит известная “ваза с косу­лями” (рис. Ш.18) из Мурсии. Вертикальный орнамент в виде тянущегося вверх растения усиливает ощущение вытянутости, высоты “вазы с голубками” из Азайла (см. рис. Ш.10).

Следующим шагом в развитии техники вазовой живопи­си стало появление силуэтного рисунка. Безусловно, огром­ное влияние на становление его техники оказали мастера Средиземноморья, с образцами продукции которых иберы были хорошо знакомы^[304]. Однако иберийские мастера со­вершенно свободны в выборе сюжетов, композиционных при­емах, орнаментах. Орнаментальные дополнения сюжетов в иберийской вазописи являются не просто декоративными

Рис. III.18.Вазовая живопись иберов: а — ритуальные пляски во­инов на керамике Лирии; Ъ — “ваза с косулями” из Мурсии (реконст­рукция Г. Ньето)

элементами, но знаками-символами, заключающими в себе весь мир идеологических представлений. Преобладают моти­вы спирали и меандра, содержащие идею бесконечности дви­жения. Растительные и морские мотивы связаны с представ­лениями о единстве и порядке мира. Несмотря на ограничен­ные возможности силуэтного рисунка в передаче движений, присущие иберам темперамент и жизнерадостность показа­ны через необычайную выразительность поз людей и живот­ных. Смело и точно подчеркнута их грация, непринужден­ность жестов (рис. III. 19).

Рис, 111,19,Образцы иберийской силуэтной живописи: а — фраг­мент “вазы воинов” из Бенидорм; Ъ — “ваза охотников” из Азайла

Более лаконичен и выразителен контурный рисунок, при­шедший на смену технике силуэтной живописи. Нескольки­ми асимметричными линиями и кругами подчеркнута жиз­нерадостность мужчины, изображенного на вазе из Эльче, решительны и красивы лица воинов в иберийских шлемах (“три брата”), кокетливо завит локон у “дамы с зеркалом” на фрагментах ваз из Лирии (рис. III.20).

Рис. III.20.Вазовая живопись иберов: а — изображение мужчины на вазе из Эльче; b — голова крылатого божества из Эльче; с — “три брата” на фрагменте из Лирии; d — “Дама с зеркалом” из Лирии

Роспись темными красками по светлому фону органично сочетается с формами ваз. Показательна острореберная по­гребальная урна из JIoc Вильярес. Распластанные по тулову фантастические фигуры людей и кентавров сконцентрирова­ны в центральной части, подчеркивая ширину сосуда. Гус­той заполнительный орнамент из маленьких волчьих, воронь­их, рачьих фигурок, перемешанных с листьями, изогнуты­ми линиями, зигзагами, создает дополнительный смысловой и зрительный эффект (рис. III.21).

Врожденный темперамент иберийских художников позво­ляет им браться за сложные для плоскостного изображения батальные и ритуальные сюжеты. Воины и колесницы, ис­полненные контурным рисунком, образуют орнаментальные фризы на многочисленных вазах из Лирии. Мягкие конту-

ры фигур, строгий и точный рисунок — отличительные чер­ты таких сюжетных композиций. Ритуальные сюжеты тре­буют не просто изображения участников-адорантов, но пере­дачи их действий. Многие художественные школы древнос­ти решали эту проблему путем применения схемы мульти­

пликации, приводящей к созданию композиций из повторя­ющихся символических блоков. Иберийские мастера подошли к решению проблемы совершенно иначе. Они сумели создать переход между сутью изображения и зрителем, включить его в ситуацию путем максимальной индивидуализации каждо­го члена ритуальной процессии. Так, на одном из сосудов Лирии буквально иллюстрируется сообщение Страбона о ри­туальных танцах иберов (Strabo., III, 4, 16). Художник по­казывает хоровод танцующих фигур, каждая из которых име­ет свои индивидуальные черты. Зритель видит флейтистов, возглавляющих процессию. Один из них играет на двойной флейте, изображение которой встречается неоднократно. Этот музыкант одет в ритуальный плащ, выступает плавно и тор­жественно, что резко контрастирует со свободными движе­ниями и “цивильной” одеждой его партнеров. Одежда танцо­ров совершенно различна, Ц многие ее детали сохранились в современном испанском национальном костюме. Это корот­кие жилеты-болеро у мужчин, платья со шлейфом и много­численными оборками по низу у женщин. Впечатление мас­совости, насыщенности, праздничности шествия усиливает­ся благодаря обильному растительному орнаменту, заполня­ющему пространство между фигурами. Каждая фигура сопро­вождается особой орнаментальной деталью, которая подчер­кивает ритм движения танцора (см. рис. III.9,1).

Древние авторы описывают обычай ритуальных сражений при похоронах знатных персон (Plut. Sert., XI). Такая сце­на ритуального боя запечатлена на керамике. Два воина в коротких туниках, вооруженные иберийскими мечами-фаль- катами и щитами, сражаются под музыку все той же двой­ной флейты и трубы. Флейтист одет в традиционный длин­ный плащ (см. рис. III.9,3; III. 18,а).

На сосуде из Тивисы показана сцена жертвоприношения. Важность ритуала заставляет художника прибегнуть к слож­ной композиции. В ее основу положена двучленность изоб­ражаемого — объект почитания и ритуал. Объектом служит некое сидящее на троне божество, которое сосредоточивает на себе максимальное число связей. Художник подчеркива­ет это более крупными размерами, особой статуарностью фигуры. Ритуальная часть представлена маленьким человеч­ком, подносящим божеству туши кабанов, и фигурой моля­щегося человека с вознесенными к небу руками. Поражает символическая насыщенность композиции: за спиной боже-

ства можно увидеть крылатых демонов, держащих дерево жизни; льва, пожирающего быка и всадника с поднятым копьем. Вся эта сложная композиция вписана в сферу плос­кодонной чаши и заключена в декоративный круг волнооб­разного меандра, подчеркивающего динамику изображения, (рис. III.22).

Рис. ΙΙΙ.22.Ритуал жертвоприношения на сосуде из Тивисы (пров. Таррагона)

15. Заказ 4091