IILl. Этносоциальные процессы на Пиренейском полуострове в III—II тыс. до н.э.

Грандиозные изменения в экономической сфере во мно­гом обусловили социальные процессы, происходившие на Пиренейском полуострове в конце III — начале II тыс. до н.э. Появление металлургии, внедрение новых агротехнических приемов, развитие обмена и усилившиеся межплеменные столкновения не могли не породить новых форм межчелове­ческого общения.

Следует отметить, что в отечественной историографии тео­ретические изыскания проводятся в русле исследования кон­кретных этносов и территорий. Большая же часть зарубеж­ных работ носит теоретико-социологический характер, поэто­му историческая картина развития многих регионов, где формировались древнейшие цивилизации, остается неясной. Так обстоит дело, в частности, со многими территориями Западного Средиземноморья. Социальные процессы у древ­нейших народов Пиренейского полуострова, который в III— II тыс. до н.э. был его ведущим центром, практически не исследованы^[190]. Между тем активные археологические изыс­

кания на его территории во второй половине XX столетия дали обильный материал для их изучения.

Эпоха неолита на Пиренейском полуострове явилась пе­риодом сложных этнических процессов. Совершенно четко здесь выявляются два очага неолитической цивилизации — средиземноморский и западный, атлантический. Археологи­ческие материалы пещер и искусственных сооружений на полуострове демонстрируют резко возросшую в этот период плотность населения, вызванную, вероятно, определенными климатическими изменениями. Палеоэкологи отмечают за­метное сокращение прибрежной зоны вследствие значитель­ного повышения уровня моря, что породило изменение фау­ны, результативности охоты и собирательства, морского про­мысла.

Вызванная этими изменениями оседлость стала главным событием в сфере социальных процессов. О прочной оседло­сти отдельных локальных групп (в исторической науке их принято называть позднепервобытными общинами) свидетель­ствует материал пещер Монсеррат, Capca, Пинньяр, Hepxa. По большей части — это многослойные памятники, демон­стрирующие непрерывность их использования от периода докерамического неолита вплоть до хал колитической эпохи^[192].

Специализация в сфере пищевого производства, связан­ная с природно-климатическими зонами полоустрова, несом­ненно, сопровождалась интенсификацией и расширением обмена. Керамические материалы наглядно подтверждают

такое предположение. Характерная для юга полуострова желтая лощеная керамика обнаружена как на его северо-за­падном, атлантическом побережье, так и на территории со­временного Марокко. Население Каталонии и Леванта про­изводило, распространяло и широко обменивало не только на полуострове, но и за его пределами изысканную керамику со штампованным орнаментом. Вероятно, отсюда она попала в Дунайско-Балканский регион. Местное же население в эпо­ху финального неолита познакомилось с типичными для этих территорий расписными сосудами с квадратным горлышком.

Развитие производства, появление устойчивого прибавоч­ного продукта, расширение обмена провоцируют начатки об­щественного и имущественного расслоения. Производство и обмен требовали, несомненно, определенной организации вла­сти в общинах. Вначале эта власть базировалась, вероятно, на лидерстве, учитывавшем ролевые функции в процессе получения прибавочного продукта.

Указанные обстоятельства значительно усложняют функ­ции лидера, ибо появляется необходимость координировать отношения между общинами (в процессе производства и об­мена), а также необходимость обороны или экспансии. Ин­ститут лидерства постепенно перерастает в институт вожде-

ства, для которого характерны иерархизация органов влас­ти, распределение управленческих функций между отдель­ными членами коллектива. Домохозяйства представлялись их главами в родовых советах, а родовые вожди участвовали в совете племени. Каждый уровень властной иерархии имел, вероятно, свою сферу компетенции. Безусловно, руководители всех уровней избирались из числа наиболее достойных и ав­торитетных членов сообществ. Принимались во внимание, возможно, самые различные факторы: возраст, удачливость в делах, принадлежность к престижной группе общинников, квалификация в наиболее важной для сообщества сфере про­изводства, коммуникабельность и пр. В свою очередь, по мере усложнения управленческой деятельности, росла необходи­мость в подготовленных для нее людях. Такая подготовка была возможна только в кругу лиц, близких к лидеру, име­ющих возможность наблюдать за его деятельностью. Чаще всего это могли быть дети, близкие родственники, которые овладевали секретами управления и перенимали его нити из рук ушедшего вождя.

Новая фаза в социальной эволюции начинается в эпоху грандиозных технологических открытий, важнейшими из которых стало появление металлургии и металлообработки. Земля и ее недра теперь представляют основное богатство общины. Развитие ситуации на Пиренейском полуострове подтверждает это. Его южные районы имели достаточно пло­дородные земли, особенно в долинах крупных рек (Тага, Гва­далквивира, Гвадианы, Андоракса) и речушек, составлявших их многочисленные притоки. Однако освоение горнорудных районов заставило население использовать и менее благопри­ятные для земледелия районы, которые в условиях жаркого климата испытывали дефицит влаги. Технологическим про­рывом в сельском хозяйстве стали усложненная агротехни­ка (используется метод посадки растений рассадой, внедря­ются олива, виноград) и искусственный полив (сооружают­ся дамбы, оросительные каналы, акведуки)^[194]. Выделение ре­месла как особой отрасли производства выразилось в появ­

лении уже в эпоху меди отдельных центров его сосредото­чения — множества протогородских поселений.

По всей вероятности, эти поселения, возникшие в самом начале III тыс. до н.э., являлись также центрами потестар- ной организации общин: здесь располагался вождь, заседал совет, сосредоточивались военные предводители и идеологи­ческие лидеры. Дифференциация деятельности и усложнение управленческих задач привели к появлению лидеров в раз­личных сферах жизни. Формируется общинный нобилитет, элита. Именно племенная элита оставила после себя уникаль­ный некрополь JIoc Милльярес, чья погребальная архитек­тура свидетельствует о ее особом положении и власти в об­ществе. Исследования выявили 80 захоронений в различно­го вида мегалитических сооружениях, среди которых по осо­бой сложности и культовой символике выделяется куполь­ный толос № 17. Он представляет собой круглое в плане над­земное сооружение из огромных каменных глыб. Централь­ная погребальная камера диаметром 3,40 м имеет купольный свод, который поддерживается каменным столбом.

Стремление племен четче выявить территорию и закре­пить права на нее нашло выражение в архитектуре поселе­ний. Мощные стены и укрепленные бастионы высились над равнинами и прикрывали доступ в рудные районы полуост­рова. Защита и экспансия становятся видом повседневной деятельности населения. В этих условиях непременно появ­ляется отчуждение прибавочного продукта многих общин в пользу наиболее мощного, ведущего центра. Возникает свое­образное протогосударство (часто его обозначают термином “ном”), основанное на принципах данничества — ядро (сто­лица) и зависимые области. Такой путь развития археологи­чески подтверждается для народов Пиренейского полуостро­ва уже в период халколита. Можно отметить здесь два оча­га политогенеза — юго-восток и юго-запад, где образуются два крупных городских центра. Оба поселения отличает мощ­ная система укреплений. Помимо оборонительных стен (они достигают 3 м толщины) существует система укрепленных фортов, которые возводятся в наиболее уязвимых точках

городищ. Эти центры господствовали над значительными тер­риториями юга полуострова, где возникает много (более 50) населенных пунктов, копирующих аритектурный облик ве­дущих поселений, но значительно уступающих им по вели­чине территории и прочности укреплений^[196].

Так, городской центр JIoc Милльярес контролировал тер­риторию юго-востока (современные провинции Альмерия, Мурсия, Гранада, Хаэн) полуострова. Вокруг него существо­вало более двух десятков маленьких городков типа Альмиза- раке, Tpec Кабесос, Кампос, Ceppo де Сан Мигель и пр. Их зависимость от ведущего центра совершенно очевидна: в нем сосредоточивалась система сухопутных и речных коммуника­ций. Сам облик поселений, архитектура погребений, керами­ка, изделия из металла и кости населения, оставившего эти памятники, демонстрируют единство.

Первоначально укрепленный стенами холм становится своеобразным акрополем, вокруг которого по мере роста на­селения возводятся три кольца оборонительных стен и 9 тща­тельно спланированных фортов, появляются укрепленные ворота, ведущие в город. К северо-западной части столицы примыкает некрополь, сопроводительный инвентарь и архи­тектура погребений которого показывают значительные раз­личия в статусе и имущественном положении умерших.

На юго-западе полуострова центром формирующегося по­литического образования являлось поселение Вила Нова де Сан Педро. В сферу его контроля входили территории совре­менных провинций Эвора и Сантарем, где располагалось не­мало населенных пунктов, среди которых можно отметить укрепленные поселения Замбухал, Ротура, Лесиа. Совершен­но очевидна эволюция этого поселения от небольшого, обне­сенного стеной акрополя, до городского центра, укрепленного двойным кольцом стен с бастионами в их внешнем кольце. Особый тип погребальной архитектуры, керамики, изделий из металла позволяет с уверенностью говорить о самостоя­тельном характере этого очага цивилизации^[197].

Таким образом, развитие племен Пиренейского полуост­рова в Ш—II тыс. до н.э. протекало в русле тех же процес­сов, что и в Двуречье, додинастическом Египте. Хозяйствен­ные достижения порождают рост населения. Управленческие функции усложняются, но достаточно благоприятные клима­тические условия не требуют больших затрат на содержание аппарата, и значительный прибавочный продукт оседает в виде гигантских монументальных погребальных сооружений знати, монументальной архитектуре поселений. Раннеклас­совые организмы возникают на базе племен-вождеств. Пра­вящий слой выполняет хозяйственно-организаторские, реди- стрибутивные и культурно-культовые функции.

Особый отпечаток на процесс формирования раннеклас­сового общества наложило уникальное богатство Пиреней­ского полуострова полезными ископаемыми. Стремление пра­вящей элиты к контролю над многими рудными районами привело к возникновению не маленьких самодостаточных номов, а системы, базирующейся на отчуждении прибавоч­ного продукта в пользу ведущего центра, который превраща­ется в своего рода город-государство, господствующий над данниками.

Правящая верхушка организовывала военные операции, поддерживая данничество. Она контролировала производство военной техники, держала в своих руках обменные процес­сы и надзор за коммуникациями. Прибавочный продукт пе­рераспределялся за счет дани и ренты-налога с непосредствен­ных производителей. В эпоху начальной и развитой бронзы (XIX—XII вв. до н.э.) система данничества распространяет­ся, судя по археологическим материалам, вплоть до терри­торий испанского Леванта и Атлантики. Указанные процес­сы привели к появлению на полуострове мощного политичес­кого образования, известного позднее из сообщений антич­ной традиции, как государство Тартесс. Исследователи до сих пор ограничиваются лишь констатацией факта существова­ния такого политического образования, не имея возможнос­ти точно определить его географические и хронологические границы^[198]. Археологически подтверждается существование на юге полуострова высоко развитой культуры бронзы, так на­зываемой аргарской. Для нас интересно, что практически

весь полуостров представляет собой зону ее влияния. Стира­ется самобытность памятников юго-запада (бывший центр доминанты поселения Вила Нова де Сан Педро), предметы аргарской металлургии распространяются на территории ис­панского Леванта и даже побережье Атлантики. Многочис­ленные материалы поселений и погребений подтверждают значительное имущественное и социальное расслоение насе­ления^[199]. Центром политогенеза по-прежнему остается юго- восток полуострова, где существует несколько десятков го­родских поселений, среди которых Эль Офисио, Фуэнте Ала­мо, Эль Aprap, Гатас, Ceppo дель Реал, сохраняющие тради­ционный архитектурный облик: укрепленный акрополь и мощные стены.

В эпоху финальной бронзы (X—IX вв. до н.э) на полу­остров проникают индоевропейцы. Археологически не отме­чено военного противостояния автохтонов и пришлого насе­ления, процесс взаимодействия был длительным и мирным. Вероятно, важнейшим его итогом стала ассимиляция ново­го этноса. Политическая доминанта правящей элиты юго-во­стока полуострова сглаживала этнические противоречия и обусловила формирование в рамках полуострова новой этни­ческой общности. Мы полагаем, что именно к этому време­ни относится начальный период складывания иберийской культуры. Уже в начале I тыс. до н.э. полуостров, вероят­но, становится “Иберией”, т.е. страной “иберов”, как несколь­ко позднее его определят античные авторы. Становление го­сударственных институтов в форме данническо-редистрибу- тивных структур сопровождалось этнокультурными процес­сами в рамках большого объединения. Именно поэтому ар­хеологические параметры аргарской культуры применимы к памятникам практически всех регионов полуострова. А “раз­мытость” хронологических границ связана с плавным пере­

ходом от эпохи меди к бронзе, что еще раз подтверждает местный характер ее генезиса.

Попытка определить этносы, обитавшие здесь на рубеже периода финальной бронзы и раннего железного века, может быть предпринята благодаря упоминанию полуострова в пись­менной истории финикийцев и греков. Отметим, что древ­няя финикийская традиция, которая передает сведения, свя­занные с первым проникновением тирских купцов на полу­остров, не знает его как “Иберию”. Так, в известном библей­ском пассаже упоминаются корабли и купцы, посещавшие некий Таршиш (I Reg. Х.22; Ez.XXVII.12). В итоге скрупу­лезной работы над древнейшими слоями финикийской тра­диции Ю. Б. Циркин убедительно доказал существование в X—IX вв. до н.э. торговой активности тирийцев на крайнем Западе и соотнес библейский Таршиш с Тартессом в Испа­нии^[200]. В это время этнические процессы не привели еще к возникновению обширной этнокультурной общности на по­луострове, и финикийские мореплаватели фиксируют лишь результат политической доминанты племен его юго-востока. Среди них, вероятно, и народ тартессиев, который дал на­звание политическому центру, главенствующему среди ос­тальных племен. Существование такого этноса подтвержда­ет более поздняя традиция в лице Гекатея и Авиена, во фраг­ментарных сообщениях которых содержится самая древняя этническая карта полуострова^[201]. Она отражает ситуацию, сложившуюся двумя столетиями позднее, и относится к VII— VI вв. до н.э. Так, у Авиена упоминаются “жители Тартес- са” (Ora mar., Ill), для которых обычным делом являлась тоговля с Эстримнидами, и “народ тартессиев”, живущий в восточной части Иберии (Ora mar., 254).

Античные авторы в это время называют полуостров “Ибе­рией”, что представляется весьма знаменательным и свиде­тельствует о его определенной этнокультурной целостности, воспринятой древними этнографами. Между тем мы имеем перечень многих “иберийских” народов, сходных по своей культуре и уровню социально-экономического развития. Сре­ди них кемпсы, драганы и сефы, лигуры, кинеты (Av. Ora

mar., 195—200), которые населяли западные области полу­острова; мастиены (Нес., fr. 8; Herodor., fr. 2а), цильбице- ны (Av. Ora mar., 225), илеаты и этманеи (Av. Ora mar., 300—305), гимнеты (Av. Ora mar., 465), берибраки, индике- ты, цереты и авсоцереты, сорды (Av. Ora mar., 525, 550, 570), жившие в восточной его части.

Современные исследователи отмечают, что этнографичес­кая карта Испании, описанная древними авторами, совпадает по времени с массовым распространением кельтов на Запа­де. Принято делить ее народы на неиндоевропейские и ин­доевропейские, причем последних часто отождествляют C кельтами^[202]. Проблема присутствия кельтов на полуострове занимает особое место в историографии доримской Испании, поэтому остановимся на ней специально.

До сего дня считается общепризнанным, что кельты были этносом, заселявшим в течение последних пяти веков до н.э. территории к северу от Альп, совпадающие с современной за­падной и центральной Европой^[203]. Несмотря на массу сведе­ний, проблема происхождения и расселения кельтов остает­ся спорной. Авторы в подавляющем большинстве затрагива­ют ее лингвистический аспект. Типичным примером явля­ется вывод Паули, который подчеркивает, что “кельт это тот, кто говорит на кельтском”^[204].

В последнее время усилилась многоплановость в изучении кельтской проблемы. Типична в этом отношении работа К. Ренфрю, в которой выделяется восемь возможных аспек­тов: этнический, лингвистический, археологический, куль­турный и пр.^[205] Эта мысль проводилась и в работе В. Крута, который считает необходимым изучить различные аспекты культуры кельтов — религию, социальную организацию, эко­номику. Он подчеркивает невозможность отрыва таких ис­следований от географического и политического контекста^[206].

Среди археологов остро дискутируются вопросы хроноло­гии кельтской истории. Совершенно очевидно теперь, что бесспорно кельтской является лишь культура Ла Тен, полу­чившая распространение в Европе в V в. до н.э.^[207] Остается практически не известной история континента в течение по­лутора тысяч лет, предшествовавших собственно кельтам. Свое видение этой проблемы предлагает М. Гимбутас, кото­рая подчеркивает культурную преемственность всего европей­ского бронзового века. Автор полагает, что уже тогда в Ев­ропе существовала некая этническая общность. Она образо­валась в результате контактов народов восточной и централь­ной части европейского континента, где перемещались древ­нейшие носители примитивных индоевропейских языков. Археологические культуры полей урн и галыптатт являлись, таким образом, протокельтскими^[208].

П. Брун, исследуя историю региона к северу от Альп, приходит к выводу о его культурном единстве и называет эти территории Кельтикой, которая существовала в Европе, на­чиная с XV в. до н. э.^[209]

Большинство ученых, однако, более осторожно определяют период формирования протокельтского субстрата VII—VI вв. до н.э. Все они подчеркивают, что народы, составлявшие дан­ный субстрат, принадлежали к индоевропейской языковой семье^[210].

География западных протокельтских и кельтских мигра­ций до сих пор не ясна. Среди испанских лингвистов основ­ным авторитетом остается А. Товар, чьи идеи развивают мо­лодые ученые^[211]. В работах филологов подчеркивается индо­европейский характер кельтского языка, делаются попытки

выявить различные его диалекты на полуострове^[212]. Вместе с тем все настойчивее проводится мысль о распространении на полуострове не собственно кельтов, а скорее племен, говоря­щих на индоевропейских языках^[213].

Исследователи материальной культуры упоминают кель­тов, имея в виду также их более ранних предшественников — индоевропейцев. Первым это сделал П. Бош-Гимпера. Он отмечал, что появление кельтов в Испании относится к 900 г. до н.э., но “большинство находок принадлежат к кель­там второй волны и отличаются от культуры полей урн”. Ре­альное присутствие кельтов можно датировать концом VI— II вв. до н.э.^[214] Наиболее авторитетный знаток периода фи­нальной бронзы на полуострове М. Альмагро считает, что в Европе этого периода существовало три круга индоевропей­ских культур — иллирийский, германский и кельтский, под­черкивая, что внутри общеевропейского единства имелась масса региональных отличий. Он отмечает, что находки на полуострове следов центрально-европейских культур финаль­ной бронзы и раннего железного века (их связывают с кель­тами) совпадают лишь с появлением здесь индоевропейцев^[215].

Совершенно оправдана, на наш взгляд, попытка М. Cep- деньо дать более четкое определение этим народам, чтобы противопоставить их классическим кельтам. Автор предла­гает называть их кельтиберами, причем понимает под этим термином не смешение кельтов с иберами, а именно индо­европейские племена в Иберии, говорившие на индоевропей­ском языке, принадлежавшем к кельтскому корню. Прото- кельтиберийская фаза, по ее мнению, начинается с конца VIIb. до н.э., когда на основе народов — носителей культу-

145

ры полей урн, проникших в долину Эбро и Месету и в зоны западнее Месеты, начинает складываться кельтиберийская культура^[216].

Таким образом, мы полагаем, что только комплексный анализ археологических и письменных источников позволит представить этническую ситуацию на полуострове рубежа II— I тыс. до н.э., определить, можно ли считать кельтской и территорию Пиренейского полуострова.

Среди сообщений античных авторов о присутствии здесь кельтов наиболее древним является замечание Геродота: “Река Истр рождается в стране кельтов у города Пирены и течет, пересекая Европу посредине. Кельты же обитают за Геракловыми столбами, по соседству с кинетами, живущи­ми на самом крайнем Западе Европы...” (Herod., II, 33). Ге- катей (Нес., fr. 22) и Авиен (Av. Ora mar., 200) действитель­но упоминают народ кинетов, живший за Геракловыми стол­бами, но они ничего не знают об их соседях кельтах. Вмес­те с тем еще один ориентир — город Пирена — известен Авиену (Ora mar., 555), который помещает его на границе с Галлией. Вероятно, к Гекатею восходит лаконичное сообще­ние Стефана Византийского о городе Кирене в земле кель­тов (FHA, III, 21). Оба автора подчеркивают ее связи с фо- кейской колонией Массалией, которая расположена в Галлии. Гекатей знал Массалию как город лигуров и кельтов, осно­ванный фокейцами (fr. 22). Таким образом, свидетельство Ге­родота отражает смутные представления историка о край­нем Западе: кельты, Пирена, Истр (Дунай) просто привяза­ны к западному народу кинетов.

Вместе с тем предшественники Геродота — логографы совершенно правильно определяли территории, занятые кель­тами. Авиен, живший в IV в., использует древние периплы более осознанно, прилагая сообщения к уже обширным гео­графическим представлениям о крайнем западе. В его про­изведении лишь единожды упоминаются кельты как враги лигуров, живших неподалеку от Эстримнидских островов. “Отряды кельтов частыми набегами уже давно внесли сюда опустошение”, — отмечает поэт (Av. Ora mar., 133). Причем кельты не считаются жителями пограничных территорий со­

временной французской Бретани и северо-западной оконеч­ности Испании, а лишь совершают набеги на них. Следова­тельно, в VII—V вв. до н.э. древние авторы о расселении кельтов в Испании ничего не знают и даже не упоминают народ кельтиберов.

Первые сведения о кельтах и кельтиберах на полуостро­ве появляются в период активного противостояния римлян и карфагенян в Средиземноморье. Победа в борьбе во мно­гом зависела от позиции народов, попавших в сферу данно­го противостояния. Этим объясняется интерес античных ис­ториков, географов, полководцев к населению Испании, став­шей театром военных действий. Традиционно кельты антич­ных историков связываются с северо-западом полуострова. Страбон отмечает, что “...самые крайние из всех лузитанцев — артабры, живущие по соседству с мысом Нерий... Область вокруг этого мыса населяет кельтское племя, родственное народностям у реки Ана” (Strabo., III, 3, 5). Полибий счи­тает, что реки Бетий и Ана берут начало в Кельтиберии, так как “кельтиберы, достигнув могущества, дали всей соседней стране свое имя” (Strabo., III, 2, 11). Практически все древ­ние авторы располагали территорию Кельтиберии в центре полуострова (Plin., Ν.Η, 3, 29; Diod., 5, 33). Согласно Стра­бону (III, 4, 12), Кельтиберия — обширная и неоднородная страна, где берут начало многочисленные реки, в том числе Бетис, Таг, Дурий, Ибер. Однако племена, которые римские авторы называют кельтскими, практически идентичны дру­гим народам полуострова. Античные исследователи отмеча­ют тесные контакты всех племен и зачастую затрудняются определить их этническую принадлежность. Так, Авиен, на­зывая реки в земле сефов, упоминает Ибер и отмечает, что окружающие его народы зовутся иберами. Этот этноним по­лучили и берибраки, цереты, индикеты, чьи земли протяну­лись вплоть до Пиренеев (Av. Ora mar., 250, 550). Традици­онные кельтские территории на северо-западе полуострова вы­делены Страбоном как земли лузитанов : “Таг ...течет пря­мо на запад, тогда как Ана делает изгиб к югу и отделяет область междуречья, которую по большей части населяют кельты и некоторые лузитанцы” (III, 1, 6). В глубине стра­ны обитают карпетаны, оретаны и большое число веттонов. В то же время : “Лузитания — страна, расположенная к се­веру от Тага; это самое большое из иберийских племен” (Strabo., III, З, 3; III, 2, 15). Полибий отмечает мягкость нра-

bobу турдетанцев и “у кельтов в силу их соседства или род­ства с турдетанцами” (Strabo., III, 2, 15). У истоков Бетиса, в гористой и богатой полезными ископаемыми местности “...оби­тают карпетаны, затем веттоны и ваккеи, через страну кото­рых течет река Дурий, ...наконец следуют каллаики, занима­ющие значительную часть горной страны, ...большинство лу- зитанцев называются каллаиками (Strabo., Ill, 2, 2). На побе­режье живут “бастетаны, оретаны, эдетаны и индикеты, раз­деленные на четыре части” (Strabo., Ill, 4, 1). Для римлян боль­шинство народов — это варвары, отличающиеся отсутствием цивилизованности и склонные к коварству. Подчеркивая стрем­ление народов полуострова к независимости, Страбон пишет, что “... дух строптивости особенно усилился среди иберийцев, так как это племя соединяет с ним еще природное коварство и неискрен­ность” (Ш, 4, 5).

Археологические материалы не противоречат данным пись­менных источников. Отмеченные зоны в эпоху бронзы были заняты народами, которых археологи объединяют понятием “культура Коготас”, по названию исследованного памятника. Она представлена бедными поселениями на равнинах и очень редко на возвышенных местах. Следы этих поселений сохра­нились лишь в виде тел лей, где встречены остатки керами­ки, кости и прочие следы человеческой культуры, связанной с земледельческо-скотоводческой деятельностью. Архитектур­ный облик поселений, таким образом, практически не восста­новим. Вероятно, население, оставившее их, вело полунома- дический образ жизни, сочетая земледелие с отгонным ско­товодством. Этот массив населения мог включать в себя ин­доевропейский инфильтрат, чье присутствие совершенно не на­рушило традиционного образа жизни автохтонов^[217].

В эпоху раннего железного века идет процесс активного взаимодействия народов — носителей индоевропейских язы­ков и местного автохтонного населения. Формируется новое этнокультурное единство, занимающее большую часть полу­острова. В памяти населения сохраняются их традиционные предки-корни, но в хозяйственно-культурном смысле оно достаточно гомогенно. Именно такую картину рисуют антич­ные авторы, называя многочисленные племена, но подчерки­вая их сходство.

Обратимся к региону восточной Андалусии. Здесь, по со­

общениям античных авторов, жили племена оретанов, бас- тетанов, эдетанов, индикетов, соприкасавшиеся с кельтибе- рами и иберами. Причем Страбон соотносит эти племена с “некоторыми... лузитанами” (Strabo., III). Плиний (Ν.Η., XXXI, 80; XV, 94; III, 9; II, 25) и Птолемей (VI, 2) называ­ют многочисленные города оретанов, среди которых наибо­лее крупными были Кастулон, Ория, Ментеса, Миробрига.

Большинство поселений практически не сохранилось. Тем более ценны сведения о городе Кастулоне, который был опи­сан в XIX в. путешественником Гонгорой. Автор оставил план древнего города, на котором нанесены остатки древней стены. Стена укреплялась квадратными циклопическими башнями, из которых две сохранились до настоящего време­ни. Большая часть стены создавалась в римский период, но в ее основе лежит циклопическая стена предшествующей эпохи^[218]. Современные раскопки выявили внутри города по­селение VI в. до н.э. Сохранились фрагменты стен, выпол­ненных из внушительных каменных блоков, пространство между которыми заполнялось глиной и мелкими камнями. Проблема датировки древнего города решается довольно лег­ко, благодаря большому количеству туземной керамики. В слоях V—IV вв. до н.э. встречено множество импортной ке­рамики — греческой, этрусской, финикийской. Именно в это время отмечен значительный рост территории города, что объясняется его важной ролью в контроле за рудными богат­ствами региона и в посреднической торговле. Страбон в пас­саже, посвященном связям полуострова с Кельтикой, отме­чает, что через земли оретанов, т.е. “области, лежащие око­ло Касталона и Обулкона, через эти города дорога идет к ...самым большим торговым центрам страны” (Strabo., III, 4, 9). Вероятно, город являлся местом поселения племенной зна­ти, о чем свидетельствуют материалы многочисленных некро­полей (Патос, Молино де Калдона, Естакар де Робаринас, Муэла, Касабланка, Естакар де Луциано), где явно фикси­руются социальные различия^[219].

Некрополи располагались к востоку и западу от города. Интересно отметить традиционную сакральность этих мест. В нижних слоях оретанских некрополей обнаружены следы погребений IX—VIII вв. до н.э., которые представлены ка­менными тумбами. В качестве сопроводительного инвентаря здесь выступает грубая лепная керамика. Некрополи продол­жали непрерывно функционировать и в VII—VI вв. до н.э. В этих слоях обнаружено большое число фрагментов мест­ной лепной керамики, которая отличалась высоким каче­ством исполнения: хорошо вымешано глиняное тесто, кера­мика равномерно обожжена и окрашена после обжига в оран­жевый и желтый цвет. Обилие керамики заставляет иссле­дователей предполагать, что ее производство было поставле­но на поток. Территория же некрополей постепенно погло­щалась ремесленными районами города. Наиболее хорошо изучены материалы, датируемые V—IV вв. до н.э. Исследо­ватели отмечают довольно хаотичное использование простран­ства. Однако выявлена общая ориентация могил в направ­лении восток—запад. Существует определенная градация по­гребений по обилию и качеству инвентаря, погребальной це­ремонии, архитектуре погребений. Так, в некрополях окру­ги Кастулона исследователи выделяют семь типов захороне­ний^[220]. Наиболее впечатляющими и редкими являются захо­ронения с большими надземными сооружениями. Они рас­полагались в престижной части кладбища и являлись самы­ми древними.

В некрополе Робаринос вскрыты остатки грандиозного сооружения прямоугольной формы из больших каменных блоков. Сохранилась лишь северная стена длиной 3,5 м и толщиной 0,4 м. Дно камеры выложено из каменных плит различных размеров, стянутых известковым раствором. В этом же могильнике обнаружено погребальное сооружение уступчатой формы. Ступени сформированы из хорошо обра­ботанных каменных блоков. В центре сооружена прямоуголь­ная камера, вырубленная в скале и укрепленная стенами из известняка. По периметру погребения проходила вымостка из отшлифованных камней. Данное сооружение сохранило следы двукратного ограбления, однако даже оставшийся погребальный инвентарь свидетельствует о богатстве и пре­

стиже умершего. В западном углу камеры встречены много­численные скульптурные фрагменты, среди которых можно выявить фигурки различных животных, в том числе фигу­ру быка, а также фрагменты человеческого торса. Все гово­рит о наличии здесь когда-то грандиозного монумента. Вскрыто четыре небольшие ямы по углам стен. Предположи­тельно, это следы столбов, поддерживавших навес. У запад­ной стены обнаружена циста, покрытая двумя большими каменными блоками. Стены ее тщательно отделаны извест­ковым раствором, дно вымощено каменными плитами. Захо­ронения не обнаружено, но обилен сопроводительный инвен­тарь, представленный кусками янтаря, золота, каменным жерновом, бронзовым плугом, бронзовым бубенчиком и мор­скими раковинами.

В некрополе Патос вскрыто значительное погребальное сооружение прямоугольной формы, чьи стены выполнены из каменных блоков, а дно выложено каменными плитами. Его размеры также впечатляют — 4 ? 1,6 м. Погребения не об­наружено, но обилен погребальный керамический инвентарь.

В некрополе Хигеронес встречено погребальное сооруже­ние из камней, которые формируют стены высотой 0,4 м и шириной 0,7 м. Над ними возвышалось три ряда кладки из сырцового кирпича, образующих ступенчатый монумент, который венчала стела. Внутри сооружения не обнаружено погребения, но много лепной керамики, а также два атти­ческих кратера и килик.

Второй тип погребений представлен ямами, изготовленны­ми в виде тумул с бордюрами из шлифованных камней. По­ражает разнообразие форм этих погребальных конструкций — прямоугольные, круглые, овальные в плане. Стены таких тумул изготовлены из крупных камней (часто используются материалы более ранних погребальных сооружений), про­странство между которыми заполнено глиной, известью, мел­кими камнями. Над поверхностью земли выступают вымоет - ки из шлифованных камней белого или черного цвета.

В регионе восточной Андалусии обнаружен еще один ин­тересный памятник — поселение и некрополь Кастельонес де Сеал, которые располагались, согласно сообщениям античных авторов, на территории бастетанов. Так, Страбон отмечает, что “на севере и западе границей Турдетании служит река Ана, а на востоке — часть Карпетании и Оретания, на юге

— области тех бастетанов, которые населяют узкую полосу побережья между Кальпой и Гадирами и морем за этой по­лосой до реки Ана. Бастетаны, о которых я упоминал, при­надлежат к Турдетании, а также бастетаны за рекой Ана и большинство ближайших соседей последних. Протяженность этой страны не более 2000 стадий, но городов в ней огромное множество; в самом деле, как говорят, до 200” (III, 2, 1).

География памятника показывает продуманный подход местного населения к условиям формирования жизненного пространства. Здесь прекрасные земли и достаточные водные ресурсы, позволяющие заниматься земледелием и скотовод­ством. Расположенное на пересечении путей от Гвадалкви­вира до зон Мурсии и Альмерии поселение контролировало всю торговлю богатого полезными ископаемыми района^[221]. В некрополе не отмечено особой организации пространства, на­блюдается традиционная ориентировка погребений — запад— восток. Хронология памятника выявлена достаточно четко. Самые древние погребения датируют VI в. до н.э. Наиболее интенсивно некрополь использовался в V—IV вв. до н.э. За­хоронения продолжались и в III—II вв. до н.э. Таким обра­зом, перед нами еще один многослойный памятник восточ­ной Андалусии. Вскрыта практически вся территория некро­поля, который демонстрирует значительное разнообразие погребальных приемов — от простых ям с урнами до боль­ших погребальных надземных конструкций со стенами и дверями, в сооружении которых использовали кирпич-сырец, камень и дерево. В северной части кладбища находилось 8 ус- тринумов прямоугольной и овальной формы, отделенных от остального пространства валом высотой от 2,1 м до 0,7 м. Погребальный инвентарь достаточно разнообразен. Археоло­ги отмечают большое количество туземной керамики тради­ционных для этого региона форм и декора. Много фрагмен­тов чернофигурной аттической керамики, формы которой связаны с погребальной трапезой, — кратеры, килики, куб­ки.

Анализ инвентаря позволяет говорить о достаточно высо­кой имущественной и социальной стратификации населения

в V—IV вв. до н.э. Из исследованных 49 погребений ^только 5 демонстрируют явно высокое положение умерших. Погре­бение 11/145 выделялось особо сложной архитектурой: пря­моугольная погребальная камера имела деревянный каркас и двери, стены из сырцового кирпича и пол, вымощенный глиняной плиткой. Крыша этого сооружения была выполнена из дерева, на ней помещались жертвенные чаши и сосуд “ко­локол” из серой глины с костями петуха. Сооружение при­крывали глиняные необожженные блоки общей высотой 1,5 м. В погребальной камере находились останки одного умерше­го. Захороненный отдельно череп принадлежал, судя по ант­ропологической экспертизе, сильному и высокому мужчине в возрасте от 30 до 40 лет. Здесь были найдены две золотые подвески, серебряное кольцо, бронзовая, декорированная сва­стикой, застежка и бронзовый пинцет. Керамические мате­риалы представлены аттическим киликом и многочисленны­ми фрагментами туземной и импортной посуды. Кальцини­рованные кости петуха являлись следами жертвенного риту­ала.

Таким образом, археологические исследования не подтверж­дают наличия материалов культуры JIa Тен (которую соот­носят с собственно кельтами) на территориях полуострова, упомянутых античными авторами в VII—V вв. до н.э. Одна­ко совершенно очевидна инфильтрация в его северо-восточ­ный и атлантический ареалы индоевропейского этнического субстрата уже в эпоху начальной бронзы. Несомненно и тес­ное взаимодействие индоевропейцев с носителями аргарской культуры. На ранних этапах роль туземного элемента явно преобладала, но по мере адаптации к новым условиям индо­европейцы начинают играть более заметную роль в форми­ровании этнической карты полуострова. Материальным сви­детельством этого процесса является быстрое распростране­ние на полуострове культуры атлантической бронзы и плав­ный переход к металлургии железа. Древность и постепен­ность проникновения индоевропейцев на полуостров приво­дит к формированию относительно гомогенной культуры на большей части полуострова. Именно такую картину рисуют античные авторы для IV—III вв. до н.э. Причем любопыт­но, что они застают продолжающееся формирование этничес­кой карты полуострова, взаимодействие индоевропейского и туземного этнических субстратов. Согласно Авиену, вдоль северо-восточного побережья жили многочисленные некогда

племена гимнетов, церетов и авсоцеретов, сордов, “теперь же ...вплоть по Пиренейские горы... иберы основали свою власть, заняв широкое пространство” (Av. Ora mar., 460—475). Стра­бон отмечает племя и страну лузитан, среди которых выде­ляет артабров и еще “около 30 различных племен населяют область между Тагом и артабрами” (Strabo., III, 3, 5). У An- пиана все иберийцы выступают в роли “варваров”, посколь­ку не знают римских законов, языка, имеют иную культу­ру быта, иные приемы войны (Арр. Iber., 51). Вместе с тем античный историк указывает на многочисленность племен при относительном единообразии их культуры и постепенное поглощение мелких племен более крупными: “В древности кельты, перейдя через Пиренеи, поселились тут, смешавшись с местными иберами, откуда и вышло их имя “кельтиберы”, — замечает автор (Арр. Iber., 2). Он же называет беллов, тит- фиев, аруаков, ваккеев — кельтиберами (Арр. Iber., 50—51).

Археологам удалось выявить некоторые следы взаимодей­ствия индоевропейцев и туземцев на материалах памятников так называемой контактной зоны в центре полуострова. Это территория Эстремадуры, где получены материалы некропо­лей Ботиха и Касерес, связанных с поселением Вилласвье- хас (IV—III вв. до н.э.), а также материалы некрополей Ал то Халон-Алто Taxo — региона внутренней зоны Кельтиберии^[222]. Характерной чертой, роднящей оба этноса, является тесная связь некрополей с поселениями. Примером являются посе­лок Кастро Арагонсилльо с некрополем у подножья в 200 м, Кастро Ла Корони л л ья и некрополь в 1,5 км, Сан Роке и некрополь Юнта^[223]. Показательно и местонахождение памят­ников: как правило, они расположены в поймах рек, где хорошие почвы. Земледелие, вероятно, играло заметную роль в экономике населения региона.

Погребальный обряд обычен для туземцев и индоевропей­цев — кремация. В некрополях контактной зоны нет кре­мирования in situ, но не обнаружено и устринумов или их трудно определить. Может быть, встреченные в некрополях Молина де Арагон, Ла Мадригерас, Риба де Селисес (рис. Ш.1) обугленные места, окруженные камнями, являлись устрину-

Рис. III. 1.Остатки: a — ту мул и b —предполагаемого устринума некрополя Молина де Арагон (раскопки Ф. Фернандес)

мами? В начале прошлого века археолог Серралбо писал о строгой организации некрополей кельтиберов: тумулы распо­лагались параллельными рядами с метровыми проходами, над каждой возвышалась каменная стела^[224]. Однако М. Аль-

магро, изучавший позднее могильники кельтиберов, счита­ет сообщение предшественника весьма сомнительным и от­мечает, что некрополи формировались хаотично. Исключение составляет некрополь Риба де Селисес, где встречено несколь­ко каменных стел^[225]. Захоронения в тумулах являются типич­ными для туземного населения полуострова. Может быть, это и были “стелы”, описанные Серральбо? Наличие тумул, на наш взгляд, еще раз подтверждает сильное влияние тузем­ных корней. Погребальный инвентарь достаточно скуден. Фибулы, броши, жетоны, которые свидетельствуют о сжига­нии тела вместе с украшениями, складывались в урну. Ору­жие часто помещалось вертикально над останками. Керами­ки крайне мало: собственно урна с прахом и два или три дополнительных сосуда. Жертвоприношения представлены остатками пищи в сосудах. Есть следы жертвоприношения животных. В некрополе Молина де Арагон зафиксировано четыре случая жертвоприношения коровы, в Сигуэнса най­дены челюсти и многочисленные кости быка и лошади, в JIa Хунта — зубы коровы (причем все в богатых погребениях)^[226].

Таким образом, анализ археологических материалов кон­тактной “кельтиберийской” зоны показывает, что её населе­ние находилось на стадии формирования иерархического об­щества, с доминирующей военной элитой. Редкие материа­лы позволяют судить о контактах с прибрежными зонами и европейским миром^[227]. Термин “кельтиберы” достаточно по­здний и отражает длительный процесс этнической интегра­ции на полуострове.

Северо-восток полуострова географически связан с югом Франции, севером Италии, центральной Европой. Вторжение сюда индоевропейских народов А. Шультен связывал с ли- гурами и противопоставлял иберам — этносу, сформировав­

шемуся в северной Африке и в готовом виде переместивше­муся в Испанию. Лигурами античные авторы называли жи­телей северной Италии и Галлии (Нес., фр. 19, 24; Ps.Sc., FHA, II, 67). Страбон отмечал большое сходство культуры на­родов северной Испании с культурой населения лигурских областей Италии и Галлии (II, 5, ЗО; III, 4, 16—17; IV, 6, 2—3). Псевдо Скилак (FHA, II, 60) упоминает в округе Эм- пориона смешанные народы иберов и лигуров; последние были известны по всему побережью вплоть до реки Родан. Там же локализует лигуров Эфор (FHA, I, II). Фукидид сообщает о миграционном движении лигуров (VI, 2). А. Шультен подкреп­ляет свою гипотезу антропологически: появлением населения с брахоцефальными данными, отличающегося от антрополо­гического типа народов рубежа неолита—бронзы.

Топонимика полуострова сохранила много древнейших индоевропеизмов — суффиксы -ambr, -sco, -ill, -iri. Эти дан­ные еще раз подтверждают бесспорность вторжения индоев­ропейцев на полуостров и признание за ними определенного вклада в формирование иберийского этноса. Однако большин­ство исследователей не связывают их с лигурами. Совершен­но справедливо мнение А. Товара о лигурах как символе от­даленных народов запада, с которыми столкнулись гречес­кие мореплаватели, попавшие в Иберию и обнаружившие определенное сходство этнического типа прибрежных терри­торий с народами Галлии и Италии. Миграции индоевропей­ского населения были продолжены в период передвижения кельтских племен. П. Бош-Гимпера насчитывал 4 последо­вательные кельтские волны, проникнувшие на полуостров. Ученый подчеркивал, однако, что кельты не образовали на побережье компактных групп, а имели лишь незначительные “стратегические” точки. В противовес этому мнению М. Аль- магро видит в кельтах доминирующий компонент иберий­ской культуры северо-востока Испании.

Несомненно, кельты явились здесь составным элементом иберийского этноса. Влияние этой группы индоевропейцев было не всегда одинаково интенсивным. Если в период пер­вого железного века (X—VI вв. до н.э.), когда кельты нача­ли проникать на полуостров, их влияние было незначитель­ным, то иную картину можно наблюдать в конце этого пе­риода.

В X—IX вв. до н.э. каталонская группа народов значи­тельно отличается от кельтизированных культур централь­ной и северо-западной Европы, сохраняя (особенно на побе­режье) традиции более древней туземной “культуры пещер”. В конце VI — начале V вв. до н.э. территория северной Ис­пании вместе с северной Италией, южной Францией стала материковой территорией, где развивалась и достигла своих высших форм кельтская культура JIa Тен. Хотя существовали локальные вариации, но ведущие формы вещей латенской культуры (фибулы, наконечники копий, мечи) не оставляют сомнений в культурном единстве этих территорий. Северо- восток Пиренейского полуострова все же значительно отли­чается от типично кельтских регионов. Для каталонского по­бережья характерными являются связь с более ранней ар­хаической культурой и значительное влияние юга и юго-во­стока полуострова.