Глава 11 ВРЕМЯ АВГУСТА: ПОЛИТИКА И КУЛЬТУРА (30 Г. ДО Н. Э. - 14 Г. Н. Э.)

В начале весны 30 г. волны Тирренского моря разрезала три­умфально расцвеченная флотилия римских кораблей. На пер­вой триреме находился тридцатипятилетний победитель Анто­ния и Клеопатры Октавиан, завладевший всеми землями, руд­никами, пальмовыми рощами Египта.

Октавиан становится Августом. Еще живы были старики, по­мнившие кровавое возвращение в Рим Мария и не уступавшее ему в жестокости возвращение Суллы. На памяти очень многих было и три­умфальное возвращение приемного отца Октавиана Цезаря и все то, что за этим последовало. Но появление в Риме Октавиана знаменова­ло не начало еще одного витка гражданских войн, а их завершение. Поэтому римляне несколько месяцев ликовали, не желая задумывать­ся над тем, что их ждет.

Октавиан же во время бесконечных обременительных для его сла­бого здоровья чествований и триумфов только и делал, что размыш­лял. Ему ничего не стоило сесть на трон Цезаря и надеть себе на голо­ву корону. Так поступил бы побежденный им Антоний. Октавиан был умнее и расчетливее. Само слово «гех» (царь) было ненавистно рим­лянам едва ли не со времени изгнания Тарквиния. Полтысячелетия Рим был республикой, и хотя в столетней буре гражданских войн рес­публиканские вольности и доблести выветрились, над семью холма­ми по-прежнему витал суровый призрак Республики. Вдохновленные им заговорщики бросили Цезаря к ногам мраморной статуи Помпея, сражавшегося за давно отжившую Республику, за сборище прожжен-

Октавиан-Август

ных политиканов (сенат) и продаж­ное народное собрание.

Приветствия сенаторов излива­лись, как из рога изобилия. Прямо не предлагая Октавиану корону (кто знает, как развернутся события), они предлагали ему титул Ромула, основателя Рима, его первого царя.

Октавиан бросил взгляд на сена­тора Мунация Планка, одного из тех, кто поначалу был шутом у Ан­тония, а теперь вошел в доверие к его победителю. Планк понял знак и, взяв слово, внес предложение: наградить Октавиана титулом Август. Смысл этого титула допускал различные толкования, но предложение было высказано так четко и внятно (да и взгляд Октавиана о чем-то говорил), что никто из прежде выступавших сенаторов не стал отстаивать иную точку зрения.

Так Октавиан стал Августом, присоединив к своему имени этот эпитет — «Приумножающий», который ранее прилагался только к отцу богов Юпитеру. Создавая видимость сохранения Республики. Август принял титул принцепса, первого среди равных. Титул этот су­ществовал на протяжении всей Римской республики, но означал в республиканскую пору не более того, что давал право сенатору, его удостоенному, первым высказывать свое мнение.

Принципат. Единодушие сохранялось на протяжении всех copθ'ка лет правления Августа, и одно это больше, чем что-либо другое, говорило о переменах, происшедших в Риме. Конечно, и при Цезаре власть сената была призрачной. Но единодушия не было, и свиде* тельство тому — убийство Цезаря в сенате. Единодушие же сенатора при Августе продемонстрировало, что сенат в полной мере превр³' тился в призрак. Таким же призраком стали и комиции. Они собир³' лись с такой регулярностью, о какой не могли и мечтать даже в л}⁷⁴' шие времена Римской республики. Квириты подавали голоса без вЫ^ь

риков и суеты, сохраняя видимое достоинство и как бы сознавая важ­ность этой процедуры. И зачем выкрикивать, если все, за кого они голосовали, уже выбраны Августом, и в списке кандидатов нет ни од­ного, кто осмелился бы иметь собственное мнение, отличное от мне­ния Августа.

Избранники народа становились магистратами, носителями ис­полнительной и судебной власти — консулами, цензорами, претора­ми, квесторами, народными трибунами. Это был, если отвлечься от частностей, старый механизм власти, только безукоризненно отла­женный, как таран или какая-либо другая из римских военных ма­шин, которую приставили к республике и пустили в действие. К част­ностям относилось и то, что с завидным постоянством Август изби­рался консулом и цензором и много лет подряд — народным трибу­ном. Но ведь не сам же он себя выдвигал в кандидаты! Он не ходил, как во времена Цицерона, по форуму в сияющей белизной тоге, не здоровался с каждым встречным за руку, называя его по имени и до­бавляя: «Почтенный», хотя этот «почтенный» мог быть сыном воль­ноотпущенника. Когда начиналась избирательная кампания, Август не знал, куда деваться от направляемых к нему депутаций, каждая из которых настаивала на преимущественном праве выставить его кан­дидатуру. А если он отказывался от должности, в городе наступало необыкновенное волнение, и к Палатину стекались толпы с воплями: «Как мы обойдемся без тебя, отец отечества!» И приходилось усту­пать, идя навстречу пожеланиям римского народа.

Законы Августа. Целью законов Августа было укрепление тра­диционных моральных устоев, пошатнувшихся в результате граждан­ских войн, создание новой администрации, подчиненной не выбор­ным органам власти, а ему, и устранение какой-либо возможности сопротивления новому режиму. Среди внесенных им законов более всего взволновали современников те, что были направлены на ук­репление римской семьи. И в эпоху Республики допускалось опре­деленное вмешательство государства в частную жизнь граждан. Но такого рода распоряжения цензоров распространялись в те времена лишь на лиц, занимавших высокое общественное положение (так, вошло в историю распоряжение одного из римских цензоров об ан­нулировании полномочий сенатора за то, что он в присутствии взрослых дочерей поцеловал жену).

Пирамида Гая Цестия, возве­денная в 12 г. до н. э. за 330 дней как погребальный памятник од­ним из преторов в связи с модой на все египетское. Высота — 21 м. Ширина у основания — 22 м

установление особых льгот для тех, кто имел троих сыновей. Впрочем, права «отца троих сыновей» вскоре преврати­лись в титул, которым мог обладать даже нарушитель закона о браке, если он имел заслуги перед государством. Закон Августа преследовал нарушение супру­жеской верности, возлагая ответствен­ность за внебрачные связи женщин на их отцов и мужей.

Вызвав в римском обществе немалые толки, закон о браке не имел результата, на который рассчитывал Август, — воз­вращение забытых обычаев предков. Закон не соблюдался. Более того, наи­более злостными нарушительницами оказались дочь, а затем и внучка самого Августа. Не имели результатов и поста­новления Августа против излишеств в устройстве пиршеств, в строительстве, в женской роскоши. Для того чтобы вер­нуть древние доблести и нравы, надо было отказаться от римских провинций и их доходов, от использо­вания труда рабов.

Главным орудием власти принцепса была римская армия. Ее ре­организация продолжила ту линию, которую за сто лет до этого на­метил Гай Марий. При Августе произошла окончательная професси­онализация римского войска, установлен срок службы в 25 лет и вме­сте с этим определены привилегии для ветеранов. Было покончено с той пагубной практикой, когда легионеры, угрожая оружием, выд- вигали какие-либо требования к сенату и полководцам. Только от Августа зависела судьба любого командира и любого воина — на­граждение, продвижение по службе, отставка. Юноша, вступающий в войско в 17-летнем возрасте, давал присягу на верность самом) принцепсу и находился на службе у него, а не у сената или народно' го собрания.

C давних пор при консуле или преторе, командовавшем войском- имелся небольшой вверенный ему лично отряд, который заботился^c его безопасности и выполнял особые поручения. Август создал осо* бые преторианские когорты, которые, в отличие от легионов, стояв* ших на границах империи, были расквартированы в Риме и в Ит³' лии — там, где могла возникнуть угроза власти. Преторианцы, набИ' равшиеся из одних италийцев, за более легкую службу, как правив

не опасную и приносившую почет, получали от Августа значительно большее содержание, чем легионеры, которым на римских рубежах угрожали варвары, стихийные бедствия, донимали полчища комаров и лихорадка.

Провинции, в которых находились подчиненные Августу легио­ны, были поставлены под его прямое управление. Он посылал туда наместников, вершил суд и расправу не только над воинами, но и над населением. Доходы от этих «императорских» провинций поступали в личную казну Августа (фиск). Провинции, где не было войск, оста­вались формально под управлением сената и назначаемых им про­консулов. Доходы от «сенаторских» провинций шли в сенаторскую казну (эрарий). На особом правовом положении находился Египет, считавшийся личной собственностью Августа и управлявшийся пре­фектом из числа римских всадников. Августа там рассматривали как преемника фараонов. В надписи одного из египетских храмов он оха­рактеризован как «прекрасный юноша, милый своей любезностью, князь князей, избранник Пта и отца богов Нуна, царь Верхнего и царь Нижнего Египта, самодержец, сын Солнца».

Ряд законов Августа имел целью остановить нежелательное уве­личение числа римских граждан за счет вольноотпущенников. Отпуск рабов на волю регламентировался. Он осуществлялся лишь по дости­жении рабом определенного возраста. Были усилены наказания за убийство рабами господина. По новому закону (правда, при Августе ни разу не примененному) в случае убийства господина казни подле­жали все без исключения рабы его дома.

«Миротворец». Римскому обществу, истерзанному граждански­ми войнами, Август предложил мир и на этой волне добился собствен­ных целей.

Между тем при Августе осуществлялись крупные завоевания с целью доведения империи до «естественных» границ. Историк Флор в очерке внешней политики Августа перечисляет двенадцать войн, которые при нем велись. Самой грандиозной из них была Германс­кая война, в ходе которой римские полководцы присоединили к им­перии огромную территорию вплоть до Эльбы (Рейн не был сочтен «естественной» границей). Данниками Рима стали десятки германс­ких племен, которых заставили подчиняться римским законам и приносить жертвы чуждым богам. Однако германцы, объединив­шись, заманили римские легионы, возглавляемые алчным и недале-

ким Квинтилием Варом, в непроходимый Тевтобургский лес и пол­ностью их уничтожили (9 г. н. э.). Когда весть о разгроме достигла Рима, Август облачился в траур и, колотясь головой о стенку, повто­рял: «Вар! Вар! Верни мои легионы!» Так Римская империя на западе была отброшена к Рейну. На севере в результате Иллирийских и Дал­матских войн границей ее стал Дунай, на западе, от устья Рейна до Геркулесовых Столпов, — Океан. Средиземное море сделалось внут­ренним озером империи.

Восточными рубежами империи стали реки Евфрат и Кура. Орлы римских легионов парили над Кавказом и Таврикой. Правительница Боспорского царства Динамия, внучка великого противника Рима Митридата, провозгласила Августа в своей надписи «правителем все­ленной, умиротворителем земли и моря, личным спасителем и благо­детелем». Римский военный отряд расположился на скале близ совре­менного Ласточкина гнезда в окрестностях Ялты (археологи раскопа­ли там здания казармы и термы). Римская флотилия заняла бухту Ба­лаклавы неподалеку от Херсонеса. Август предпринял попытку дойти до Индийского океана, но военная экспедиция в Южную Аравию окончилась провалом, хотя и не столь чувствительным, как в Герма­нии. Цари Парфии, восточного соседа империи, в качестве жеста доб­рой воли (разумеется, истолкованного римской политикой как при­знак слабости) вернули Августу знаки римских орлов, утраченные Крассом и Антонием.

Гений пропаганды[††††††]. Стремление представить себя отцом и бла­годетелем народа, а свое царствование — образцом, достойным под­ражания, было присуще в той или иной мере всем древним монархам. Уже древневосточные цари восхваляли себя до небес и даже из побед­ных надписей своих предшественников выскабливали их имена и вписывали свое. Но ни один из царей, тиранов, диктаторов Древнего Востока или Запада не смог сравниться с Августом масштабами и уровнем целенаправленной, глубоко продуманной политической про­паганды. Не слишком одаренный полководец, трусливо прятавшийся за спины сподвижников, посредственный поэт, ничтожество по срав­нению с Цезарем, в пропаганде Август был гением.

Когда в 1937—1938 гг. Бенито Муссолини, провозгласивший Авгу* ста «основателем фашистского режима», устроил в Риме празднова- ние двухтысячелетнего юбилея, статуями, надписями, монетами, геМ'мами, мозаикой и расписной керамикой была заполнена грандиозная выставка, занявшая несколько кварталов. Героем всех этих памятНВ' ков был Август — могущественный, мужественный, милосердный

справедливый и, конечно, благочестивый. И если бы кому-нибудь вздумалось организовать такую же выставку в дружественных Италии Турции, Испании, Германии, экспонатов хватило бы и там.

Но, может быть, Август к собственному восхвалению не был при­частен? Может быть, как уверяет он сам и как пишут о нем его древ­ние биографы, он отличался скромностью, и обилие статуй, рельефов и иных памятников монументальной пропаганды — результат безмер­ной стихийной любви подданных к «отцу отечества»?

Ответить на этот вопрос помогает политическое завещание Авгус­та, вырезанное на металле и поставленное близ его мавзолея, а затем скопированное в провинциях вплоть до далекой Анкиры в Малой Азии (столица современной Турции Анкара).

Помимо этого памятника имеются и другие факты, говорящие о болезненном честолюбии «скромнейшего из римлян». И не только о честолюбии, но и о злобной мстительности, скрывающейся под ли­чиной милосердия и благочестия. Так, Август назначил наместником Египта, ставшего римской провинцией, Корнелия Галла, талантливо­го полководца, нанесшего поражение самому Антонию, и одного из прославленных поэтов своего времени. Во главе войска Галл совер­шил поход на пороги Нила и достиг мест, куда никогда не ступала нога римлянина. Доставив в Рим один из каменных обелисков времен фараонов, он написал о своем походе за пределы Египта, забыв при этом упомянуть Августа. Когда об этом стало известно Августу, он принудил Галла покончить жизнь самоубийством.

Искусно направляемая Августом пропаганда внедряла в обще­ственное сознание идею божественности верховной власти, убеждала подданных в щедрости носителей этой власти, украсившей город мо­нументальными постройками, рассчитанными на века и уже этим ока­зывавшими воздействие на современников. Она способствовала вос­приятию единоличной власти как покровительницы культуры, и мо­нументальные здания публичных библиотек, впервые появляющиеся в античности не в полисный, а в имперский период, воплощали эту идею в камне. Она ненавязчиво, но систематически убеждала обще­ство в значимости завоеваний, охвативших огромные просторы, по­чти всю ойкумену.

Лозунги, провозглашенные Августом и услужливо подхватывае­мые сенатом, растекались в зримых образах по всей империи на ре­версах монет, аверсы которых украшало изображение самого Августа. Памятники, надписи, статуи, появлявшиеся в столице, сотнями и ты­сячами подобий растекались по всей империи.

Один из интереснейших памятников монументальной пропаган­ды — карта, поставленная в портике ближайшего сподвижника Авгу­ста Агриппы. В основе этой монументальной карты, запечатлевшей

не только римские владения, но и территории тех народов, с которы­ми Рим приходил в соприкосновение, лежало стремление наглядно продемонстрировать размах римских завоеваний, как бы приобщив каждого к величию могучей державы. «Вот они, мира владыки, народ, облекшийся в тоги» — мог бы вспомнить возле этой карты Вергилие- ву строку чужеземец, в изумлении застывший перед ней. Хотя зна­менитая карта и не сохранилась, мы можем ясно себе ее представить. Плиний Старший полностью воспроизвел в своем труде сопровож­давшее ее описание, составленное самим Агриппой еще до того, как она украсила портик.

Благодаря речи оратора III в. н. э. Эвмена, произнесенной на фо­руме Августодуна, мы знаем, что такая же карта украшала портик это­го города Галлии, носившего имя принцепса. В этой речи явственно прозвучало то, о чем умолчал Плиний, восхищаясь Агрипповой кар­той: действенность такого рода наглядной агитации, развернувшейся в постоянно посещаемом портике.

Радуясь реставрации портика, в котором находилась карта, галль­ский ритор подчеркивает значение такой карты, ибо «молодежь каж­дый день рассматривает все земли и все моря, все города, восстанов­ленные их (императоров) добротой, народы, побежденные их доблес­тью, племена, парализованные страхом, который они им внушают». Карта, по словам Эвмена, помогает «обучать молодежь и помочь ей легче воспринять глазами сведения, которые не так легко усвоить уша­ми, представить положение всех стран с их названиями, их протяжен­ностью, с расстояниями, их отделяющими, как и со всеми реками мира, с их истоками и устьями», а главное — «позволяет им окинуть взглядом блистательные подвиги наших мужественных императоров, показывая слившиеся реки Персии, пожираемые засухой поля Ли­вии, кривизну рукавов Рейна, многочисленные устья Нила по мере того, как прибывают каждое мгновение один за другим гонцы, по­крытые потом и возвещающие о победах».

От культа богов к культу личности. Август, как и большинство образованных людей его времени, скептически относился к народ­ным верованиям, нелепость которых была показана Зеноном, Эпику­ром и римским последователем Эпикура Лукрецием. Однако, придя х власти, он поставил своей целью возродить староримскую религию чтобы укрепить тем самым и свое положение как главы государства Были восстановлены находящиеся в полном запустении храмы, во* зобновлена деятельность старинных жреческих коллегий. Автори^¹ некоторых из них был поднят уже тем, что Август стал их членом. ₽ 12 г. до н. э., после смерти триумвира Марка Лепида, бывшего велИ’ ким понтификом, Август принял на себя и этот сан, став, таким обрЯ'

зом, также и главой римской религии. Это было использовано им для преобразования римской религии в чуждом ей ключе — с целью уко­ренения в сознании граждан культа личности главы империи. В каж­дом доме Рима и Италии, наряду с ларами и пенатами, стал почитать­ся гений Августа. В римский пантеон были введены такие «боги», как «Августов мир», «Фортуна возвращения» (Августа).

Используя этрусское учение о сменяющих друг друга веках-поко­лениях, Август ввел празднование секулярных (вековых) игр, которые отмечались как возвращение в Рим благоденствия, «золотого века». В торжественных шествиях юноши и девушки в белых одеяниях, с вен­ками на головах пели сочиненный Горацием гимн, прославляющий возвращение древних добродетелей — чести (honos), верности (tides), стыдливости (pudicitia), а больше всего — самого Августа, благодетеля римского народа.

Культ Августа перешагнул через границы Города и Италии. Он рас­пространился по всему римскому кругу земель: во всех провинциях устанавливались храмы Августу и Роме или клялись его именем. Уча­стие в этом восхвалении живого бога стало свидетельством лояльнос­ти подданных Римской империи.

Лживость Августа, не устававшего твердить о восстановлении Рес­публики, явствовала не только из объема присвоенных им полномо­чий, но и из того, что на протяжении многих лет этот «республика­нец» готовил себе наследника. Сначала это племянник Марцелл, за которого Август выдал свою дочь Юлию. Но Марцелл скоропостижно скончался. Тогда Август выдал дочь, ставшую разменной монетой в политической игре, за полководца Агриппу, и тот должен был насле­довать Августу как зять. Но умер и Агриппа. После этого Август усы­новил сыновей Юлии Луция и Гая и, несмотря на юный возраст, сде­лал их «руководителями молодежи». Когда умерли один за другим и они, он назначил наследником своего пасынка Тиберия, которого ни­когда не любил и за глаза называл «медленно жующими челюстями».

Говорят, что незадолго до смерти Август обратился к вошедшим в спальню друзьям с вопросом, хорошо ли сыграна им его роль, и, не дожидаясь ответа, произнес строки, с которыми обычно обращались к публике актеры, покидая сцену после последнего акта:

Коль хорошо сыграли мы, похлопайте И проводите добрым нас напутствием.

Возможно, передача власти подозрительному и не скрывавшему своей жестокости Тиберию, словно подчеркивающему всем своим об­ликом контраст с благочестием и милосердием Августа, был после­дним актом этой трагикомедии, длившейся 44 года.

Ливия. В годы Республики судьбы Рима вершились публично-, на форуме, на Марсовом поле, в курии. При Августе решения принц, мались во дворце на Палатине (в его палатах), затем пересылались ⅛ народное собрание и сенат для формального утверждения. Первые местом, откуда исходили назначения, награды и кары, была импера­торская спальня, и от того, кто находился рядом с принцепсом на супружеском ложе, зависело очень многое.

В свою резиденцию на Палатине Август вступил вместе с Ливией В годы войны Октавиана с Секстом Помпеем Ливия, с двухлетних, Тиберием и беременная, спаслась бегством от бесчинств ветеранов своего супруга. Сначала она нашла пристанище в Сицилии, вотчине помпеянцев, затем в Греции. Там во время битвы при Филиппах по­гиб ее отец (не желая сдаваться врагам Республики, он покончил жизнь самоубийством). Молодую женщину заметил и поддержал Ан­тоний, а затем, минуя дом своего супруга, она досталась победителю и родила под его пенатами. Чтобы принять этот трофей, это дитя граж­данской войны, Августу пришлось пойти на развод с прежней женой, от которой он уже имел детей. Но — о, горе победителю! — Август вскоре мог пожалеть об этой победе, ибо наследников Ливия ему не родила, а с его собственными детьми рассорила. Закон Августа о бра­ке правильнее было бы назвать законом Ливии, ибо, как известно, он обрушился прежде всего на родную дочь и внучку Августа, а также на Овидия (не Ливия ли виновата в том, что и после смерти Августа по эту не разрешили вернуться в Рим?). Этот закон связал и самого Авгу ста: ведь не мог же он нарушить его и развестись с Ливией! Но с этог времени владыка круга земель стал разговаривать с собственной же ной по заранее заготовленному конспекту.

Вся жизнь Ливии была отдана Августу. Она никогда не отпускал: его из Рима одного, сопровождая в ближних и дальних поездках. Он. решала, кому из членов императорской семьи возглавлять войско, кому отправляться в изгнание. На Востоке ее принимали как цариіг Ее благосклонности добивались цари, осыпая подарками и давая е имя вновь основываемым городам. В Италии (в Павии) ей воздвиг.т триумфальную арку. Не за победу ли над Августом?

Предком Ливии был Ливий Друз Младший, тот самый, которк попросил соорудить свой дом таким образом, чтобы все, что делаек в нем, всегда было на виду у народа. Дом пожизненного народно^ трибуна Августа и Ливии, напротив, был построен так, чтобы ник* не мог знать, что творится за его стенами. Если бы в древности вело независимое расследование о смертях в императорском доме, сле^· привели бы к Ливии. «Случайно» при жизни Августа гибнут его сын¹ вья, внуки, племянник — все его наследники. В древности существ

вало мнение, что Ливия ускорила кончи­ну и самого Августа, чтобы сделать прин- цепсом своего сына, ненавистного Авгу­сту. Освобождаясь на смертном одре от тягостной близости с Ливией, он назна­чил преемником Тиберия, а она с нежен­ской решимостью тотчас убила законно­го наследника Агриппу Постума, которо­го еще при жизни супруга отправила в ссылку.

Но все это оставалось в тени. Офици­ально же после смерти Августа Ливия по­лучила имя Августы, была объявлена до­черью Августа (родную дочь его она к тому времени извела) и его жрицей, вследствие чего была удостоена почита­ния в храмах. Ливия умерла в 86-летнем

Ливия

возрасте, через пятнадцать лет после причисления Августа к богам, и заняла место рядом с ним в мавзолее. Сын Ливии император Тиберий, уже несколько лет живший на Капри, на погребение матери приехать не пожелал. Мать, добывшая ему власть, давно уже стала для него обузой. Поэтому обожествлена Ливия была лишь своим внуком им­ператором Клавдием. В храме Августа был поставлен алтарь, у кото­

рого весталки приносили ей жертвы, а матроны клялись ее именем.

Меценат. Вместе с Августом вступил в историю вечного Рима и Гкй Цильний Меценат. Август увековечен названием самого благодат­ного месяца года. Меценат — безупречным вкусом в поэзии и щедро­стью к людям искусства — меценатством.

Выходец из этрусского аристократического рода, потомок луку- монов, Меценат был другом Августа и его добрым гением. Только он мог подсказать императору выход из политической ситуации, запу­танной, как мифический лабиринт. Покидая столицу империи, Ав­густ оставлял Рим на этого человека, не занимавшего никогда ника­кой выборной должности. Меценату подчинялись консулы и сенат. И это лишний раз характеризует принципат не как «восстановленную республику», что было официально провозглашено Августом, а как режим личной власти.

Никто не знает, о чем совещались Август и Меценат за толстыми стенами дворца на Палатине. Обнародована лишь одна их беседа, со­стоявшаяся в повозке, на пути в амфитеатр, — ее свидетелем оказался поэт Гораций. Предвкушая предстоящее зрелище, Август и Меценат спорили, кто победит — галл или самнит. И тому же Горацию дове­

лось увидеть, как десятки тысяч зрителей в том же амфитеатре на пра­вом берегу Тибра, на Ватикане, стоя приветствовали простого римс­кого всадника Мецената, впервые после выздоровления показавше­гося римскому народу:

Эхом откликнулся Тибр твой отеческий На Ватикана хвалу И ликование.

В историческом труде Диона Кассия сконструирована беседа Ок­тавиана с его советниками Агриппой и Меценатом. Агриппа предла­гает победителю в гражданских войнах восстановить республику. Ме­ценат же советует установить монархический способ правления, до­казывая его преимущества. Октавиан, как известно, предпочел комп­ромисс: став монархом, внешне он сохранил республиканский фасад власти. Разумеется, речи Агриппы и Мецената сконструированы, но трудно сомневаться в том, что именно Меценат, «потомок царей», был сторонником и идейным вдохновителем монархических начал в по­литике Августа.

В Риме нельзя было сыскать двух столь различных по характеру людей, как Август и Меценат. Первый из них — внешне сдержанный, осторожный, с непроницаемым взглядом, выбравший с самого нача­ла своего державного пути маску и не снимавший ее до смертного часа. Второй — шумный, оживленный, всегда окруженный людьми и заметно выделяющийся среди них. Столь же разительно они отлича­лись одеждой и привычками. Август — в трех туниках даже летом, «чтобы не продуло», в тоге старинного покроя, придающей человек)' сходство со статуей. Меценат — в одной «распущенной», то есть не- подпоясанной, тоге, даже по дороге в сенат, на форуме, и всегда в сандалиях с серебряными пряжками, с золотыми кольцами, унизыва­ющими пальцы. Воскресни суровый Муций Сцевола, он опять бы со­вершил трагическую ошибку, приняв Мецената за царя, а его спутни­ка, могущественнейшего из земных владык, за секретаря или слугу.

Дом Августа на Палатине не выделялся ни размерами, ни декором, ибо также был декорацией продуманного до мелочей политического зрелища близости власти к римскому народу. Меценат занимал пыШ' ный дворец на Эсквилине, откуда открывался вид на весь распластан- ный внизу город и на лиловеющие на горизонте Альбанские холмы считавшиеся метрополией Рима. Здесь Меценат обдумывал планы y^τl'равления государством. Здесь он принимал поэтов, слушая их сти*¹¹ или читая им собственные вирши, над которыми посмеивался АвгУ^сТ писавший лишь распоряжения да воспоминания о своих деяниях.

Випсаний Агриппа. Мецената, ушедшего из жизни в 9 г. до н. э., можно было назвать головой Августа. Правой же его могучей рукой был уроженец суровой Далмации, выходец из всаднического сосло­вия Марк Випсаний Агриппа, соученик Августа по школе ритора в Риме, а затем его спутник в Испании и Аполлонии. Когда последней достигла весть о гибели Цезаря и назначении Гая Октавия главным наследником, его отчим и мать, племянница Цезаря, были единодуш­ны в том, что Октавию в Риме делать нечего. Но юный Агриппа думал иначе. И Октавий, прислушавшись к совету друга, от наследства Це­заря отказываться не стал. Сопровождаемый Агриппой и набранным им небольшим воинским отрядом, Октавий отправился в Рим, чтобы стать там Октавианом, а затем Августом. И именно с этого времени Агриппе поручалось руководство всеми военными операциями, а пло­дами его побед пользовался Август.

На описанном Вергилием щите, будто бы подаренном Энею его матерью Венерой, отражена и главная из битв, сделавшая Октавиана владыкой империи:

Цезарь Август ведет на врагов италийское войско...

Вот он, ликуя, стоит на высокой корме, и двойное

Пламя объемлет чело, звездой осененное отчей,

Здесь и Агриппа — к нему благосклонны и ветры и боги — Радостно рати ведет, и вокруг висков его гордо

Блещет ростральный венок — за морские сраженья награда.

Видимо, не уложилось в размер «Энеиды» то, что корабль, на ко­тором красовался «цезарь Август» (кстати, тогда он еще не был Авгус­том), так же, как и весь флот, построен Агриппой. «Ростральный ве­нок» на голове Агриппы — это одна из многочисленных наград, которыми Ав­густ удостоил своего друга.

Агриппой впервые в Риме были со­оружены еще за три года до битвы при Акции публичные термы, своего рода предвестие будущей политики хлеба и зрелищ. Свободнорожденным римлянам раздавались тессеры на посещение терм и банные принадлежности. Агриппа по­заботился также о благоволении к ново­му режиму богов всех включенных в им­перию народов, воздвигнув в 25 г. до н. э. Пантеон (в дословном переводе — «храм всех богов»). Впоследствии этот храм,

Агриппа

сильно пострадавший от пожара, был перестроен императором Адри­аном, сохранившим, однако, имя первого строителя. За пределами Рима Агриппа построил гавань в Байях, ставших излюбленным мес­том отдыха новой римской знати.

Агриппе Август доверял как самому себе. Во время тяжкой болез­ни в 23 г. до н. э. он передал ему свое кольцо с печатью, чем смертель­но оскорбил родного племянника, после чего ему пришлось, делая уступку родственникам, отправить Агриппу на Восток для противо­стояния парфянской угрозе.

После возвращения в 21 г. в Рим в дополнение к прежним обя­занностям Агриппа получает высшую военную власть в империи и командование над войском в западных провинциях. Одновременно Август переселяет Агриппу в собственный дом и вводит в свою се­мью, отдав ему свою дочь Юлию, ставшую третьей его женой. Сыно­вья Агриппы должны были бы наследовать Августу, если бы не их странная гибель. Его дочери и внучке (Агриппине Старшей и Аг­риппине Младшей) довелось сыграть немаловажную роль в жизни империи: первая из них стала супругой Тиберия, вторая — матерью Нерона.

ПП Источники. История принципата Августа прекрасно обеспечена лите- II— ратурными источниками. Среди них — сочинение современника Авгус­та Веллея Патеркула, служившего в провинциальных легионах войсковым трибуном и ставшего по предсмертной рекомендации императора «его кан­дидатом» в преторы и члены сената. C позиций профессионального военного изложены преимущественно военные операции времени Августа и дана об­щая характеристика его правления. В посвященном Августу кратком очерке «Анналов» Тацита Август охарактеризован как основатель режима единолич­ной власти, заменившего Республику, который не встретил сопротивления, поскольку устанавливал мир, но в своем зародыше обладал пороками, бур­ным цветом распустившимися при его преемниках. Биография Августа, со­держащаяся в «Жизнеописании двенадцати цезарей» Светония, дополняет начертанную Тацитом картину эпохи деталями портрета принцепса и под­робностями его личной жизни, известными Светонию благодаря доступу к архивным документам дворца. Детальное изложение правления Августа, ос­нованное на недошедших исторических трудах времени основателя принци­пата, сохранил поздний историк Дион Кассий; на его суждения о режиме Августа повлияли политические теории, господствовавшие в сенатских кру­гах с начала II в., и это заставляет относиться к приводимым в труде фактам с осторожностью. Ряд данных об Августе содержится в компилятивных трудах древних историков (Юстина, Флора, Евтропия) и в высказываниях писате­лей. Юлиан, известный под именем Отступник, назвал Августа хамелеоном.

Существенным дополнением к нарративным источникам служит поэзия времени Августа, прежде всего гимн, сочиненный Горацием по случаю праз­

днования секулярных игр, идеологизированная «Энеида» Вергилия, напи­санная в русле провозглашенной Августом политики восстановления добрых старых нравов, творчество Овидия, отразившее трезвый взгляд поэта на ли­цемерные лозунги принцепса.

Необычайно богат относящийся ко времени Августа эпиграфический и нумизматический материал. Главный эпиграфический документ — Анкирс- кая надпись, с предельной четкостью показавшая умение создателя монар­хии нарядить ее в тогу Республики. О стремлении Августа продемонстриро­вать благотворность установленного им режима свидетельствуют сохранив­шиеся в разных частях империи надписи. Одна из них, представляющая со­бой послание императора к гражданам находившегося в Малой Азии центра культа Афродиты города Афродисия, выбита для всеобщего обозрения на внешней стороне городского театра.

Еще более выразительны монеты начала принципата, эта наглядная ле­топись побед римского оружия, целая галерея портретов членов императорс­кого дома и вместе с тем орудие пропаганды внутренней политики Августа.

Перипетии гражданских войн не могли не отразиться на чекане монет, на которых появились портретные изображения триумвиров. Обширен и эпиграфический материал. Особенно интересно сопоставление литератур­ных источников с началом Анкирской надписи, отразившим официальный взгляд на события конца Республики, утвердившийся с победой империи.

Вокруг Августа. Установление Цезарем личной диктатуры и приход к власти его наследника Октавиана после еще одного витка гражданского бе­зумия не были случайным явлением. Они подготовлены почти столетним развитием римского общества со времени Гракхов, которое римские истори­ки считали эпохой гражданских войн. К тому же выводу пришли исследова­тели римской истории нового времени, начиная с Теодора Моммзена (1817— 1903), автора многотомной истории Рима и других капитальных трудов, обес­печивших ему славу крупнейшего историка XIX в. и в конце жизни — Нобе­левскую премию. Однако в оценке движущих сил этого кризиса в науке существуют серьезные разногласия. Моммзен оценивал столетие от Гракхов до Цезаря словом «революция», как будто сближая ее события с буржуазной революцией 1848 г. в Германии, активным участником которой он был. Со­циального содержания римской революции Моммзен не исследовал, но тех, кто ей противостоял, называет юнкерами (в Пруссии его времени юнкер — дворянин-землевладелец). Героями революции Моммзен считал Гракхов, Мария, видя в них предтеч «революционного монарха» Цезаря.

Проанализировавший режим Августа с государственно-правовой точки зрения, Моммзен охарактеризовал его как диархию, то есть сочетание эле­ментов республики и монархии, более близкое на ранних этапах к первой, а на поздних — ко второй. Иной была точка зрения Эдуарда Мейера (1855— 1930) в статье «Император Август» (1903) и в последующих работах. Он при­шел к выводу, что Август следовал в своей политике противнику Цезаря Пом­пею, которого следует считать истинным основателем принципата, такой по­литической системы, когда вся полнота власти принадлежит сенату, а храни­телем ее и защитником является первый гражданин — принцепс.

В эпоху подготовки и утверждения в Италии фашистского режима ита­льянские историки часто противопоставляли Августа Цезарю, считая после­днего гениальным неудачником, а первого — великим практиком и устрои­телем империи. В 1937 г. Бенито Муссолини отпраздновал в Риме грандиоз­ный юбилей Августа, к открытию которого были извлечены из земли соору­жения времени Августа, в том числе алтарь мира. Почти в те же годы, когда в России зарождался подобный режим, вышла работа М.И. Ростовцева (1870— 1952) «Рождение римской империи» (1918), в которой предшествующие при­ходу Августа к власти гражданские войны были определены как революция, движущей силой которой являлся пролетариат, организованный в войско и устранивший старую аристократию. На гребне этой революции к власти при­шел Август, установивший мир и порядок.

Предложенное М.И. Ростовцевым вслед за Моммзеном понимание граж­данских войн в Риме как революции, было принято в историографии XX в. Эта концепция положена в основу капитальной работы Р. Сайма «Римская революция» (1939). При этом английский историк в отличие от Ростовцева счел революционером не Цезаря, а Августа, осуществившего переворот в ис­тории Рима и всего Средиземноморья.

В СССР еще перед Второй мировой войной над проблемами падения Римской республики начал работу Николай Александрович Машкин (1900—1950). В капитальном его труде «Принципат Августа» (1949) режим Августа — это монархия, завуалированная республиканскими институтами. В это время такой же режим господствовал в СССР, и нашлись историки, которые, поняв опасность аналогий, препятствовали выходу монографии. Однако поскольку работа была снабжена бесчисленными ссылками на ос­нователей марксизма-ленинизма, книга вышла в свет и даже была награж­дена Сталинской премией.

Н.А. Машкин отрицательно относился к определению гражданских войн конца Республики как революции, поскольку, по его мнению, революцией можно считать только изменение социальной основы общества. К тезису о пережитой Римской империей революции четверть века спустя вернулся Сер­гей Львович Утченко («Юлий Цезарь», 1976 и др.), увидевший в Цезаре поли­тического деятеля и политикана, а в Августе, помимо того, «государственни­ка», за которым стояли муниципальные круги, допущенные к власти после сокрушения старого нобилитета и краха Рима-полиса в тех пределах, кото­рые установил Август. Гениальный Цезарь, надевший погубившую его коро­ну, выразил подлинное содержание режима, Август, унаследовавший монар­хическую власть, объявил ее «восстановленной республикой», показав пос­ледующим политиканам и государственникам, как можно манипулировать политической терминологией.