Глава 12 «ЗОЛОТОЙ ВЕК» РИМСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Никогда еще на невеликом «временном пятачке» не тесни­лось столько выдающихся поэтов и писателей, как в годы прав­ления Августа. Это настоящий каскад талантов. Некоторые рим­ские поэты последующих поколений склонны были объяснять та­кой феномен поддержкой Мецената и сетовали на то, что меце­наты вывелись.

Вергилий. Как почти все обитатели покоренной римлянами Италии, поэт имел три имени — Публий Вергилий Марон. Второе и главное из них переводится как «девственный», и оно очень согласо­вывалось с природной застенчивостью поэта. В зрелые годы она вы­разилась в том, что он скрывался от восторженных почитателей, тол­пами ходивших за ним. Более всего Вергилий должен был гордиться третьим именем — Марон, которому он был обязан своим предкам — этрускам. На их языке оно означает «жрец», и Вергилий сохранил в своем творчестве присущие этрусским жрецам проницательность и пророческую мощь, а вместе с ними и интерес к скрытой от поверх­ностного взгляда стороне жизни.

Родиной Вергилия (70—19) был главный город колонизованной этрусками Северной Италии Мантуя. И он им гордился. Но величие Мантуи, как и всего этрусского, было в далеком прошлом. Отец Вер­гилия был простым человеком, добывал пропитание себе, жене и троим сыновьям сначала в гончарной мастерской, а затем на пчель­нике.

Вергилий

их прежних владельцев. Потеряли свой семейный участок и Вергилии. Их пчелы разлетелись по лесам. И все они покину­ли родное гнездо. Вот тогда-то и попа­лись на глаза помощнику Октавиана Ме­ценату стихи Вергилия, и он, обладавший тонким художественным вкусом, ощутил медовый аромат строк неведомого нико­му Вергилия, а может быть, и родствен­ную этрусскую душу.

Беглецу был отведен небольшой домик в пышных садах Мецената, выросших на месте городской свалки, и он вступил в круг друзей владельца городской усадьбы. Но жизнь, заполненная пирами и развле­чениями, была не по нутру молодому че­

ловеку с деревенским румянцем на щеках. И Меценат подарил Вергилию небольшое поместье на склонах Везу­вия, близ городка Нолы, где тот проводил большую часть года. Здесь в подражание александрийскому поэту Феокриту мантуанец написал пастушеские идиллии «Буколики», местом действия которых была гре­ческая глухомань Аркадия. Уносясь туда мечтами и помыслами, Вер­гилий отдыхал душой от страстей и пороков своего бурного времени, любуясь красотой природы и естественностью пастушеских нравов. И все же современность врывалась в рождавшиеся на склонах дремлю­щего вулкана стихи то зашифрованным возвеличиванием Гая Юлия Цезаря, то похвалой Октавиану-Августу, то ссылками на произведе­ния друзей-поэтов, пользовавшихся, как и он, покровительством Ме­цената. В написанных вслед за «Буколиками» «Георгинах» («Сельских поэмах») поэт прямо включается в провозглашенную Октавианом-Ав­густом программу возрождения разрушенного столетней гражданской войной сельского хозяйства Италии, воссоздавая одновременно кра­соту родной природы.

Успех этих произведений и настояния Мецената и стоявшего за ним Августа направили Вергилия от описаний природы и сельского труда к доисторическому прошлому Италии, к истокам Рима. Так возникла «Энеида» — грандиозное мифологическое полотно, как бы созданное по образцу «Илиады» и «Одиссеи». Однако современники еще до обнародования поэмы видели в ней соперницу греческого эпоса:

Прочь отступите вы, римляне, прочь вы, и греки, Нечто творится важней здесь «Илиады» самой.

Десять лет работал Вергилий над поэмой об Энее, и завершения этого труда, затаив дыхание, ждала вся Италия. И звестно, что Август в шутливой форме угрожал поэту, требуя, чтобы тот прислал ему хотя бы строку или даже полустишие «Энеиды». Некоторые части поэмы Вергилий читал в политизированном семействе Августа, и родствен­ница императора, услышав строки о своем недавно погибшем сыне, упала в обморок. Обнародовать поэму Вергилий не торопился. Ему хотелось побывать в местах, откуда его герой начал свои странствия. Но во время путешествия в городе Merape поэт был поражен солнеч­ным ударом. Умирая уже в Италии, он завещал уничтожить незавер­шенную поэму. Предсмертная воля Вергилия не была выполнена. Ав­густ приказал обнародовать «Энеиду», главным героем которой в мас­ке Энея был он сам.

В беседе с друзьями Вергилий как-то обмолвился, что рождает свои стихи, облизывая строчки, как медведица детенышей, придавая им окончательную форму. В другой раз он сказал, что намечает пер­выми стихами легкие подпорки, чтобы впоследствии заменить их мо­нументальными колоннами. «Недолизанность» «Энеиды» в виде про­тиворечий, едва прочерченных в некоторых случаях образов и даже отдельных недописанных строк не помешала ей, однако, стать одним из величайших произведений античной литературы.

Слава предшествовала появлению «Энеиды» и знакомству с нею читателей. Она же сопровождала ее в веках, хотя уже в древности не было недостатка в хулителях посмертного детища Вергилия, которые отмечали ее подражательность и погрешности стиля.

Римляне знали «Энеиду» со школьных лет. На стенах разрушен­ных Везувием Помпей мы видим ее тщательно выписанные строки. «Энеида» пережила и другую, более грандиозную катастрофу — кру­шение античного мира, войдя в новый мир неповрежденной и даже вместе с учеными комментариями, объясняющими непонятные мес­та. «Энеиду» штудировали в средневековых монастырях и первых ев­ропейских университетах. На рубеже между Средневековьем и новым временем Данте избрал Вергилия своим спутником по потусторонне­му миру христианского мифа, придав ему черты чародея. И многие другие великие поэты, в том числе Торквато Тассо, Камоэнс, Миль­

тон, стали подражателями Вергилия в создании национального эпо­са. Поклонником Вергилия был французский философ Вольтер, ста­вивший его выше Гомера.

Долгое время общим для критиков нового времени было обвине­ние Вергилия в «неоригинальное™», «вторичности» «Энеиды», опи­равшееся на наличие в ней черт и мотивов, близких гомеровским. Те­перь же мы понимаем, что Вергилий не был ни подражателем, ни про­должателем Гомера. Речь может идти лишь о том, что он выстраивает свое повествование на фоне прославленного гомеровского эпоса, со­знательно ставя своих героев в положение «двойников», с тем чтобы отчетливее предстало различие самих времен и порожденных ими ха­рактеров. Для Одиссея, такого же скитальца, как и Эней, и следующе­го по тому же западному маршруту, главное — возвращение на роди­ну, на трижды дорогую ему Итаку. Эней не меньший патриот, чем его злейший враг Одиссей. Одиссей хитростью лишил его родины, и он стремится воссоздать Трою на чужбине, дав новому городу ее древ­нюю славу и величие.

Вергилий самостоятелен в развитии действия, более концентри­рованного и напряженного, чем у Гомера.

Для Гомера существуют в основном два временных измерения — настоящее и прошедшее, куда настоящее уходит своими мифологи­ческими корнями. Мотив будущего для него крайне редок. Главный герой Энеиды, напротив, нацелен не только на настоящее и на бли­жайшее будущее (создание в Италии новой Трои), но и на судьбы са­мых отдаленных потомков. И именно это делает поэму злободневной. Интерес к будущему может быть объяснен не одними лишь полити­ческими мотивами, от которых не свободен ни один художник, но также и влиянием этрусских корней Вергилия, ибо на средиземно­морском Западе именно у этрусков существовало досконально разра­ботанное учение о будущем народа с точным указанием отмеренного ему количества веков.

Вслед за Одиссеем Эней спускается в подземное царство. Но как не похоже подземное царство Вергилия на Аид Гомера и сколь раз­

личны результаты фантастических странствий обоих героев-совре­менников! Спуск Одиссея в системе Гомера — малозначащий эпизод. Схождение же в подземный мир Энея превращается у Вергилия в цен­тральную сюжетную линию, философскую и историко-политическую идею повествования. Эней не просто узнает, что его лично ждет в не­ведомой Италии. Об этом сказано буквально в двух словах, но зато раскрывается грандиозная философская и историческая панорама судьбы Италии и всего круга земель, достигается понимание того, что от каждого шага ныне живущего зависит будущее мира.

Гораций. Современник и друг Вергилия Квинт Гораций Флакк (65—8) оставил нам в сатирах и лирических стихах едва ли не самый точный и впечатляющий отпечаток умонастроений и чувств поколе­ния, юность которого пришлась на годы заключительного и самого трагичного витка гражданских войн, а зрелость совпала со временем надежд и иллюзий, связанных с личностью принадлежавшего к тому же поколению победителя в гражданских войнах.

Родословная Горация не уходила в мифические времена. Отец его был вольноотпущенником, может быть, даже не италиком. Гораций не счел нужным даже назвать его имя, сообщая лишь, что он был сбор­щиком налогов. C помощью этой далеко не почетной профессии он скопил небольшое состояние и приобрел участок земли близ Вену- зии, где юный Гораций ощутил себя не чужаком, а сыном венузийс- кой земли. Здесь же по соседству он получил начальное образование и затем был отправлен в сопровождении нескольких рабов в Рим, так что со стороны его можно было принять за сына знатного человека. Средства отца позволили Горацию продолжить образование в Афи­нах, где он провел несколько лет в поисках истины и в общении с такими же, как он, поклонниками эллинской мудрости и красоты.

То, что пришлось пережить самому Горацию, в полной мере впи­сывается в круг метаморфоз этой эпохи. Юношу, изучавшего в Афи­нах философию и не помышлявшего о военной карьере, Республика в лице Брута призвала под свои знамена и поручила командование ле­гионом. В случае победы его, сына вольноотпущенника, ждала поли­тическая карьера. Но вместо этого он пережил разгром (битва при Филиппах), бегство, унизительную для самолюбия службу писца. И вдруг неожиданный взлет. Стихи писца с запятнанной биографией понравились Меценату. Сам Август предложил ему должность лично­го секретаря. Но Гораций нашел в себе силы отказаться от этого со­блазнительного предложения, ибо уже предчувствовал, что силою слова ему суждено поднять свое имя не только над обыденностью вре­мени, но и над любой властью.

В годы приобретения Горацием известности не утихали гражданс­кие войны. Возникла угроза из Сицилии, захваченной Секстом Пом- пеем. Разгорался конфликт между Октавианом и Антонием. Исполь­зуя ритмы греческой поэзии, Гораций создал обессмертившее его сти­хотворение о страшной напасти Рима — гражданской войне:

Перетирается век еще один в войнах гражданских, Рушится Рим собственной силою.

По форме это стихотворение принадлежало к жанру эподов, со­здателем которого был поэт Архилох, но никогда еще латинская по­эзия не звучала с такой потрясающей силой. Приведенная нами пер­вая строка — Altera jam territur bellis Civilibus aetas (перетирается век еще один в войнах гражданских) содержит устрашающее сочетание звуков «т» и «р», из которых сначала складывается terra — земля и грозящий ей ужас — terror, а затем эти звуки нарастают в последую­щих строках, где упомянуты имена врагов Рима — Порсены, Спарта­ка, марсов, аллоброгов, германцев и роковое братоубийство, предве­щающее, что у потомков Ромула и Рема нет иного спасения, кроме бегства из проклятой земли:

Нет решенья мудрее того, что избрали фокейцы,

Те, что отчизну свою покинули...

Так же и вы им вослед любою спасайтесь дорогой...

Одновременно с эподами создавались сатиры. Вспоминая о са­тирах Луцилия, содержавших нападки на знатных и незнатных без разбора и оглядки, поэт предупреждает, что не собирается подра­жать своему ближайшему предшественнику, отцу сатирического жанра. Сатиры Горация — это картинки из современной жизни, пронизанные иронией, юмором, подчас скепсисом. «Смеясь, гово­рить правду» — такова поставленная цель. Выводя на свет обще­ственные пороки, Гораций создает типичные маски, за которыми почти неразличимы реальные лица. Не отступая от понятия сатиры как «смеси», Гораций рядом с пороком выводит добродетели. Мас­терски обрисован чудак с деревенской стрижкой, с неумелой склад­кой на тоге, в башмаках не по мерке. «Честен и добр он зато, и лучше — нет человека». Таков Вергилий. И сам поэт — не сторон­няя фигура в неторопливом рассказе, перемежающемся моральны­ми сентенциями.

Вот он в кругу друзей и спутников Мецената путешествует по Ита­лии, а вот, находясь в деревне, скучает по Риму, а пребывая в Риме, тоскует по деревенской природе. И эта же тема решается уже не в

личном плане, а в форме басни о городской и сельской мыши. Сельс­кая мышь, оказавшись в гостях у городской, испробовала господских разносолов, но, подвергшись нападению господских псов, сказала своей гостеприимице:

Нет, эта жизнь не по мне. Наслаждайся одна.

В горы и в лес удалюсь, в безопасности грызть чечевицу.

Гораций выбрал деревню, отказавшись от почетного места секре­таря Августа. И с Меценатом он встречался реже, чем тому хотелось, принимая не все его приглашения. Поэт ценил свою независимость и возможность быть ближе к природе:

Мне по душе эта роща тенистая, Зелень плюща, украшение мудрости, Муз и сатиров пляска согласная — Все, что поднять от толпы к небожителям Сможет певца...

Личность Горация раскрывается в его одах, лучшем, что им созда­но. Через его лирику не проходит сильная трагическая страсть, по­добная катулловой. В стихах нет бурного порыва и разочарования, но как же очаровательна непосредственность перехода от одного увлече­ния к другому, как неповторим аромат встреч с теми, кто скрыт под вымышленными именами Лидий, Гликерий, Лалак, Необул.

Уравновешенность в любви согласуется с призывом к равновесию жизни, к «золотой середине». Само это выражение принадлежит Го­рацию и созвучно настроениям общества, уставшего от страстей и из­лишеств эпохи гражданских войн. Собственно говоря, и политика Ав­густа после взятия им власти была далека от крайностей, от которых так страдало римское государство и наиболее выдающиеся его люди, ставшие жертвами междоусобиц и проскрипций.

Призыв Горация к наслаждению имеющимся, к благодарности каждому дню быстротечной жизни дал основание говорить об эпику­реизме поэта в обыденном его понимании:

Не напрягай ума. Знать нам грешно, долго ль тебе или мне, О, Левконоя, дышать. Не направляй свой взгляд В чисел халдейских ряд. Знает Юпитер один, Много осталось ли зим или последнюю Эту дробит волна между суровых скал Моря Тирренского. Лучше вино цеди.

К старости краток путь. День лови. В болтовне Время быстрее течет. В даль не заглядывай.

Сколько мягкой грусти в этой и других одах по поводу невоз­можности преодоления поставленных перед человеческим духом ес­тественных границ. Как эпикурейцу, Горацию чужд самообман заг­робной жизни. Но грусть не перерастает в отчаяние. Ведь слово как высшее проявление духа торжествует над плотью. Такова идея «Па­мятника».

Создал памятник я, бронзы литой прочней, Царственных пирамид выше вознесшийся... Нет, не весь я умру, лучшая часть моя Избежит похорон. Буду я вновь и вновь Восхваляем, доколь по Капитолию Жрец верховный ведет деву безмолвную.

Гораций соразмерял свою славу с судьбами вечного Рима. И как во многом другом, он римский патриот, принесший в лирическую по­эзию понятие римской верности и доблести.

Горацию перевалило за два тысячелетия. «Лучшая часть» его, как он пророчески предсказал, избежав забот богини Либитины, звучит и поныне, несмотря на то, что уже давно нет ни священного Капито­лия, ни безмолвной девы-весталки, ни жреца-понтифика, с которы­ми он связывал крайнюю веху своей славы.

Достойным посмертного почитания Гораций считал себя потому, что перенес на италийскую почву ритмическое богатство эллинской поэзии. Для нас же памятником Горацию служит едва ли не каждая из его од или эподов. И не только благодаря их звучанию, но и потому, что они отразили многое из того, на что не обратили внимания исто­рики, ораторы и философы, чего не найти в официальных документах его богатого на исторические памятники времени.

Каждое из стихотворений Горация запечатлело день или даже мгновение отшумевшей жизни — все то, что волновало его, сына вольноотпущенника, живущего в италийской глуши, наслаждавшего­ся красотой окрестной природы, добрым вином и милостями двули­кого Амура.

У Горация не было семьи и каких-либо официальных обязаннос­тей, его выигрышем в жестокой игре с Фортуной был день досуга (otium). К полноте наслаждения каждым таким днем он призывал сво­их современников, вопреки тому, что государство требовало от них выполнения обязанностей (negotium). Гораций сам себя от них осво­бодил, с гордостью сознавая, что каждая из его од важнее выигранно­го сражения.

Ощущая свое отличие от черни, из которой он вышел, и гордясь этим отличием, Гораций, как ни один из лирических поэтов, раскрЫ'

вает всю пестроту римской жизни. Перед нами в кратких, но метких оценках проходят многочисленные римские типажи: политик, доби­вающийся публичных почестей, купец, ищущий наживы в заморской торговле, ростовщик, землевладелец, мальчики-виночерпии, с кото­рыми поэта связывали интимные отношения, ветреные женщины и матроны.

Впрочем, отыскав свой угол зрения на окружающий мир, Гора­ций оставался римлянином времени Августа, пользующимся блага­ми сменившего гражданское кровопролитие мира. Он откликается на крупные современные события, и не раз из его уст вырывается похвала своим благодетелям. Первый из них — Меценат, правая рука Августа. Ему посвящено несколько стихотворений. Именно Меце­нату Гораций был обязан той независимостью от общества, которую он не устает подчеркивать. Их связывала человеческая дружба. Од­нако, призывая Мецената в гости к своему «бедному лару», Гораций и ему показывает преимущества жизни на природе и свободы от го­сударственных дел.

Главная идея Горация — золотая середина — как и другие пропа­гандируемые поэтом принципы, не отличается новизной. Греческие трагики и историки V в. до н. э. раскрывали ее на примерах судеб выдающихся людей, потерпевших крах из-за зависти богов к тем, кто вознесся слишком высоко. В изложении Горация идея эта сни­жается до элементарного наставления типа «соблюдай меру во всем», «не выделяйся». К этому привел его опыт гражданской войны, судь­бы полководцев Гая Мария, Юлия Цезаря, Антония, Цицерона. Эта идея отвечала, как бы мы теперь сказали, имиджу, принятому самим Августом. Обладая непомерной властью, он носил домотканые тоги и отклонял слишком назойливые почести, выставляя себя не влады­кою полумира, каким был на самом деле, а всего лишь первым граж­данином.

Поэзия — это нечто подобное колдовству, чудотворству, как выра­зился поэт нашего (уже не нашего) века. Ему нельзя обучиться, ибо даже чудотворец не властен над собственной, неожиданно достаю­щейся ему и ускользающей удачей. Так могли думать греческие лири­ки, а из римских поэтов — Катулл. Но не Гораций с его идеей уравно­вешенности:

Что придает стихам красоту: талант иль наука? Вечный вопрос! А по мне, ни старанье без божьего дара, Ни дарованье без школы хороших плодов не приносят.

Поэту мало и личного опыта. К нему следует добавить основатель­ное изучение предшествующей литературы и философских трудов.

Мудрость! Вот настоящих стихов и исток, и начало!

Всякий предмет тебе разъяснят философские книги, А уяснится предмет, и слова без труда подберутся.

Трудолюбие — необходимое условие поэзии:

Если ты хочешь достойное что написать, чтоб читатель Несколько раз прочитал, — стиль оборачивай чаще.

Не обязательно стремиться найти новую тему, важно, чтобы оц_а звучала по-новому:

Лучше всего освежить слова сочетаньем умелым...

Новым чеканом чеканить слова, их в свет выпуская.

Стихи самого Горация не кажутся нам предметом длительного «че­кана», легкость и гибкость производят впечатление мгновенности творчества и яркости таланта, словно он следовал совету своего млад­шего современника Овидия — «Искусство в том, чтобы искусства не было заметно».

Как прекрасна и непередаваема в переводах горациева гармония звуков, на которую мы уже обращали внимание. Сочетание звуков придает сказанному Горацием дополнительный, неожиданный смысл, и это подчас требует от переводчика применения чуждых оригиналу средств, в том числе и рифмы:

Богу гремучему в ярости что ли Снега сыпучего мало для нас, Если десницею он Капитолий Грозно потряс.

Кажется, Пирры время настало,

Страшных знамений и бедствий людских, Снова Протей загоняет на скалы Тварей морских.

Рыбы по кронам пасутся древесным,

Тем, что голубкам давали приют,

И по волнам над затопленным лесом Лани плывут.

Мало и Тибру в Этрурии места. Мутный, чудовищ стал он буйней. Приступом взял он святилище Весты, C домом царей.

Иль вдохновленный праведным гневом Или же волю небес он презрел. И затопить весь берег он левый Сам захотел?

Овидий. К поколению поэтов, избежавших в силу возраста граж­данских войн и вступивших на литературную стезю в годы «августова мира», принадлежал Публий Овидий Назон (43 г. до н. э. — 18 г. н. э.). «Поэтами рождаются», — говорил Цицерон. И это лишний раз под­твердила судьба мальчика Публия, выросшего в семье римского всад­ника из Сульмоны Овидия Назона, возлагавшего на сына честолюби­вые надежды. Узнав, что сын пишет стихи, и считая это пустой заба­вой, отец постарался занять его политикой, отправил в странствие и, наконец, надеясь, что сын остепенится, женил. Но уже на пороге к вожделенному для отца сенату Публий все бросил и с головою погру­зился в поэзию.

В отличие от Горация сельской жизни Овидий не любил. До мозга костей он был римлянином и вошел в круг золотой римской молоде­жи с ее легкомысленными увлечениями, на которые постаревший и ставший угрюмым Август смотрел со все возраставшим недоброжела­тельством. Поэтому первые сборники Овидия — «Любовные элегии» и «Героини», если бы они попались Августу на глаза, должны были выз­вать раздражение, а появившееся затем «Искусство любви» — ярость. В ней Овидий изложил супружескую измену как научный предмет, требующий от каждого, кто хочет добиться успеха, тех же приемов, какие использует воин для взятия вражеской крепости, — от изуче­ния слабых сторон «противника» до проникновения в его стан.

Местом «подвигов» новобранцев Амура избран Рим, знание его топографии столь же необходимо, как для служителей Марса театра военных действий. Ведь тенистые рощи, амфитеатр, форум — это ме­ста встреч, и к каждому нужно приноровиться, чтобы использовать их особенности и применить рекомендуемые способы обольщения, дабы высшим напряжением сил добиться победы:

Воинской службе подобна любовь. Отойдите, ленивцы! Битвы любовной трофей робкому не по плечу.

Поэма, блистающая остроумием и талантом, была встречена в римском обществе с восторгом. Однако было немало и тех, кто осуж­дал Овидия с патриотических позиций, полагая, что нельзя путать любовь с войной, что с потерей нравственности римляне утратят власть над миром. Имея в виду этих оппонентов, Овидий дополнил «Искусство любви» поэмой «Лекарство от любви». В ней присты -

Овидий

женный Амур отказывается от опасц₀ соперничества с Марсом, а сам поэт в ду своему кумиру излагает методы изб_а& ления от любви, подчас граничащие с _и приличием. ^e'

отличие от пародии на научный трактат каким была «Наука любви», Овидий в «Фастах» представил подлин­

Решив, что тема любви исчерп_ан Овидий, СЛОВНО бы И впрямь пристыжев’ ный, обращается к теме, казалось бы, ДОЙ ПОЭЗИИ, — К римским религиозны^ праздникам в рамках календарного год_а Каждая книга поэмы, охватывающая χ_le'сяц, начиналась с объяснения его назва, ния, затем излагались праздничные обр_я. ды и связанные с ними антикварные тол- кования, принявшие форму мифа, и ле­гендарные события римской истории. В но антикварное исследование, являющееся ценным источником для изучения римской религии и римской старины. К сожалению, он не успел его завершить, и оно кончается шестым месяцем календаря.

Одновременно Овидий начал работу над «Метаморфозами», главным трудом своей жизни. Избрав особой темой греческие мифы о превраще­ниях мифических героев в цветы, деревья, небесные светила и т. п., он под этим углом зрения развернул огромное повествование в виде ряда сменя­ющих друг друга сцен и дал ему философское обоснование рассказом о переселении в Италию Пифагора и разработке греческим философом уче­ния о переселении душ. Так Греция была соединена с Римом (римский царь Нума Помпилий считался последователем Пифагора), а мифы~^с наукой. Завершалась книга превращением Цезаря в комету.

«Метаморфозами» была отдана дань «сыну Цезаря» Августу, но тот ее не принял. Овидий получил приказ, предписывающий немедлен­но, хотя была поздняя осень, покинуть Рим и отправиться в изгнан^ в далекие Томы (ныне румынский город Констанца). Вряд ли в τeκ^c указа мотивировалось это решение, но сам поэт догадывался о при⁴* нах гнева и впоследствии назвал их: первое — «стихи», втор°^е «ошибка». _r

Неясно, имел ли он в виду эротические стихи или какое-то^ дельное неизвестное нам стихотворение, оскорбившее Августа, более загадочна вторая причина. Из отдельных туманных можно понять, что Овидий оказался свидетелем какой-то cueH^bl^∣идет ли речь о сцене, участницей которой была Юлия Младшая« же году высланная из Рима?).

Как бы то ни было, поэт оказался в Томах. Но и там его не остави­ла муза, и созданные им напевы передали чувство щемящей любви к родине, к Риму. Как контраст столице встает из «Тристий» («Скор­бей») затерянный в степи, окруженный варварами городок, не только лишенный мало-мальских удобств, но и постоянно испытывающий угрозу нападения незамиренных дикарей. Как прекрасно описание города с замерзающей зимой рекой, заиндевевших на морозе бород и усов его обитателей, унылой степной равнины, впервые в литературе получившей сравнение с безбрежным морем. Степь и причерноморс­кая природа впервые обрели поэта. И другой поэт, А.С. Пушкин, со­сланный в эти же места, не только дал высокую оценку «Тристиям», но и воссоздал образ их творца в «Цыганах».

Созданные еще при жизни Августа, «Тристии» разошлись по импе­рии. Овидий надеялся, что они станут мостом, который приведет в Рим его самого. Но этот писательский успех ни на шаг не приблизил поэта к Риму. Создается впечатление, что лесть «Тристий» и особенно написан­ных вслед за ними «Писем с Понта» была для Августа предпочтительней той, какую он мог бы услышать от Овидия, возвращенного на родину.

Произведения Вергилия, Горация и Овидия, как и их предше­ственника Катулла, считаются римской классикой — а ведь прошло не более пяти поколений со времени зарождения римской литерату­ры. Латинский язык оказался не менее богатым и гибким, чем гречес­кий. Римские поэты общими усилиями овладели мифологическим багажом, ритмическим разнообразием и образной системой поэзии своих соседей и предшественников, и на этой почве вступили в состя­зание с греческими классиками, оставаясь их благодарными ученика­ми. И для нас Вергилий стоит рядом в Гомером, несмотря на огром­ный хронологический разрыв между ними, Гораций — рядом с Алке­ем и Сапфо. И, конечно же, понимая, что римляне были подражате­лями греков, мы воспринимаем греческих и римских поэтов не как оппонентов, а как союзников, творящих одно великое дело, как на­ших учителей.

Тит Ливий. Обращенность нового режима к прошлому, провозг­лашенная Августом, нашла отражение и в появлении грандиозного исторического труда «От основания города» в 142 книгах. Его автор Tkr Ливий (59 г. до н. э. — 17 г. н. э.), как и многие другие апологеты державного Рима, не был коренным римлянином, но это не помеша­ло ему создать труд, который без преувеличений можно назвать апо­логией римской государственности.

Август следил за ходом работы Ливия, был знаком с ее результата­ми. Хотя он в шутку и называл Ливия «помпеянцем», труд этот его явно устраивал, поскольку прославление «добрых старых нравов» рес­

публиканской поры было лозунгом официальной политики Августа, якобы вернувшей Рим в республиканское прошлое.

Однако уже один из ближайших преемников Августа, Гай Калигу­ла, не увлекавшийся республиканской фразеологией, приказал изъять историю Ливия из библиотек под предлогом ее многословия и не­брежности. В результате полностью дошло лишь 35 книг.

Цель Ливия — показать, что римский народ подготовлен к своей державной роли самими богами и достоин ее благодаря стойкости и мужеству. Соседи римлян присутствуют в его неторопливом, проник­нутом напускным пафосом повествовании, но лишь постольку, по­скольку они осмеливались нападать на римлян или оказывать им со­противление. Не раз в его повествовании прямые поражения превра­щаются в победы либо служат тому, чтобы лишний раз прославить римлян, не склонившихся под ударами судьбы.

Ливий далек от задач научного познания прошлого, от выяснения причин исторических событий. Его цель — создание впечатляющей картины героической римской истории. Чтобы сделать ее более жи­вой, он, как и его великие предшественники, широко вводит в свой труд речи персонажей, придавая этим повествованию больший дра­матизм. Но, в отличие от Фукидида, Ливий не стремится к воспроиз­ведению действительно произнесенных речей, а целиком их констру­ирует, вкладывая в уста героев собственные мысли, соответствующие, по его представлениям, той или иной ситуации и индивидуальным свойствам персонажей.

Человек начитанный и философски образованный, Ливий тем не менее терпимо относится к фальсификации истории и даже находит ей оправдание. «Военная слава римского народа такова, — пишет ис­торик, — что назови он самого Марса своим предком и отцом своего родоначальника, племена людские и это снесут с той же покорнос­тью, с какой они сносят власть Рима». Таков «довод силы», оправды­вающий не только использование выгодных Риму легенд и патриоти­ческого вымысла, но и вообще изложение истории с позиций победи­теля. К сожалению, не сохранились книги, в которых Ливий излагает события современных ему гражданских войн.

Помпей Трог. В годы правления Августа была обнародована пер­вая латинская общая история, написанная на том же языке, что и со­чинение Тита Ливия, но с откровенно антиримских позиций. Ее ав­тор, римский гражданин галльского происхождения Помпей Трог, по­ставил целью рассмотреть историю объединения Средиземноморья в рамках двух империй, македонской и римской. Используя не дошед­шие до нас труды греческих историков-римоненавистников — Мет- родора из Скепсиса и Тимагена из Александрии, Помпей Tpor выра­

зил точку зрения побежденных на мотивы, толкавшие римлян к экс­пансии, и на методы, с помощью которых они стали господами мира. Труд Помпея Трога дошел в сокращении Юстина, сохранившем наря­ду с главными фактами истории македонской и римской империй так­же и историческую концепцию галльско-римского историка.

Веррий Флакк. Дальнейшее развитие получает при Августе ли­ния Катона Старшего и Варрона по собиранию сведений италийской и римской истории. Вольноотпущенник, воспитатель внуков Августа Веррий Флакк составил обширный справочник «О значении слов», сохранившийся в сокращении грамматика II в. Феста. Вследствие ут­раты большинства памятников римской антикварной литературы он остается незаменимым при изучении истории римской государствен­ности и права.

Страбон. Начиная с Гекатея Милетского греческие ученые зани­мались описанием поверхности земли и жизни ее народов. Они были одновременно географами, этнографами, историками. И их можно назвать атлантами науки о Земле. Один их них — историк и географ Страбон (84 г. до н. э. — 20 г. н. э.).

Деятельность Страбона падает на то время, когда под власть Рима перешли значительные территории Европы, Азии и Африки. Римля­нам с лихвой хватало энергии для их приобретения, но для изучения недоставало ни опыта, ни эрудиции, и за эту работу взялся понтийс­кий грек Страбон, внук видного сторонника Митридата Евпатора, обошедший и объехавший большую часть тех земель, которые взялся описать.

Рассказывая о берегах, островах, реках и морях, обычаях и исто­рии народов, касаясь общетеоретических вопросов географии, Стра­бон с величайшей добросовестностью проработал едва ли не все, что было до него написано греками и римлянами. Приводя в своем гран­диозном труде мнения предшественников, он не всегда берет их на веру, а подчас вступает в полемику. Благодаря этому его «География» превращается в труд по истории античной науки в широком смысле этого слова. Римляне зачастую с пренебрежением и даже ненавистью относились к покоренным ими народам. Этим пороком, обусловлен­ным отсутствием настоящей культуры и преувеличенным патриотиз­мом, грек Страбон не страдал.

Страбон пишет, что его «книга должна быть одинаково полезной и для государственного деятеля, и для широкой публики». Однако она осталась не замеченной не только государственными деятелями, но и учеными-географами. Имя Страбона неизвестно даже таким эруди­там, как Плиний Старший и Клавдий Птолемей, и первое упомина­

ние о его труде относится лишь к VI в. Но именно он сделал для своих современников, а также и для нас круг земель от Британии до Индии живым и зримым. Без него был бы немыслим последующий расцвет римской географии.

Витрувий. Из семи благородных искусств античности зодчество благодаря масштабам и прочности творений было самым наглядным. Оно прославлено мастерами, семь из которых считались великими. Римский зодчий Витрувий не принадлежал к числу семи. Но непредс­казуемый случай выдвинул его на первое место, ибо из всех античных трактатов, посвященных архитектуре, сохранилось только его сочи­нение, написанное и обнародованное в начале правления Августа.

В десяти книгах своего труда Витрувий обобщил многовековой опыт греческой и италийской (этрусской и римской) архитектуры, а также техники. Трактат сопровождался альбомом иллюстраций, рано утраченным. Пользуясь рукописями Витрувия, позднейшие архитек­торы, каждый в силу своего воображения и таланта, воссоздавали в камне этот альбом. Так Витрувий стал «соавтором» создателей визан­тийских базилик, средневековых мостов Венеции и Флоренции эпо­хи Возрождения.