Глава 10 ЛИТЕРАТУРА, БЫТ И НРАВЫ БУРНОЙ ЭПОХИ

Эпоха гражданских войн — время разительных перемен в культурной жизни всего круга земель. Риму достались не только материальные богатства, ставшие источником междоусобиц и кровавых столкновений, но и духовные ценности, интенсивное освоение которых принесло удивительные плоды.

перестают быть захолустьем в области культуры. Сами победи­тели включаются в полной мере в создание единой средиземно­морской культуры.

Греческий опыт и Рим. Переживаемый Италией кризис по­лиса толкал римлян к изучению сходного процесса у греков и к поиску выхода из бедствий с помощью греческой философии, ис­ториографии, литературы. Если во времена Сципиона Эмилиана обращение к греческой культуре наталкивалось на противодей­ствие тех, кто видел в ней источник разложения исконных италий­ских общественных устоев и нравов, то в годы Помпея и Цезаря у греческих мудрецов стали искать ответы на вопрос, как спасти об­щество от грозящего ему распада. К греческому опыту обращаются не только представители высшей знати, но и люди средних сосло­вий, выходцы из италийского захолустья. И именно они, Цицеро­ны, Варроны, Катуллы и Лукреции, создают величайшие памятни­ки римской культуры.

Посидоний. В это время наибольшим влиянием пользовался грек из сирийской Апамеи Посидоний (ок. 135—51), создавший на Родосе свою школу, через которую прошли не только греки, но и рим­ляне, в том числе Помпей и Цицерон. Универсальный ученый, соеди­нивший стоическое учение с концепциями Платона и Аристотеля, Посидоний стремился охватить единым взглядом космос, землю и человечество. До него стоики утверждали, что мир в его бесконечной зеркальной повторяемости рождается из огня и в огне погибает, что­бы возродиться вновь. Посидоний же, исходя из этнографических наблюдений за обычаями разных народов, утверждается в мысли, что человечество, уже в начале своего пути изобретя одежду, жилища, зем­леделие, мореплавание и научившись делить земли с помощью со­зданного тогда же оружия, неуклонно движется вперед в усовершен­ствовании прежних достижений; но в то же время оно откатывается назад в нравственном отношении, пока постепенно утрачиваемая древняя мудрость не исчезнет полностью и мир не сгорит в воспламе­ненном им самим пожаре.

Критика пороков цивилизации — это одновременно и критик римского господства, ведущего к раздорам между гражданами и к вос­станиям порабощенных. Используя в качестве примера современны^ ему грандиозные восстания рабов в Сицилии, Посидоний рисует кар тину жесточайшего угнетения человеческой личности, явившегося результатом завоевания римлянами острова и его эксплуатации рим^с кими всадниками. Тем же сопоставлением — «человек и цивилизз ция» — руководствуется Посидоний, обращаясь в своем историчес

ком труде к кельтам и германцам, к обитателям Испании, которую он посетил. Он с симпатией рисует их жизнь, без излишеств, близкую к природе. Эти варвары, не ценящие золота и драгоценных камней, ближе к золотому веку, чем греки и римляне.

«Вилла папирусов». Во времена Катона Старшего в кругах рим­ских землевладельцев его типа и городских низов слово «философ» было бранным. Философов относили к бездельникам, рассуждаю­щим, вместо того чтобы занимать­ся полезным делом. В I в. до н. э. даже в маленьких городах Италии возникают философские центры, кружки любителей греческой муд­рости. В Геркулануме, у подножия Везувия, в середине I в. на вилле римского аристократа поселился греческий философ-эпикуреец Фи­лодем, родом из палестинского го­рода Гадар. Он приехал в Италию из Афин со своей тщательно подо­бранной библиотекой и нашел для нее читателей, а для себя почитате­лей. Часть библиотеки Филодема обнаружена в середине XVIII в. в ходе раскопок Геркуланума. C тех пор ученые разных стран с неверо­ятными усилиями разворачивают полуобгоревшие, слипшиеся свит­ки, и из пепла, подобно сказочной птице Феникс, возникает удиви­тельное чудо — создание человечес­кого ума, против которого оказа­лись бессильными ярость Везувия и само Время.

Среди многих десятков ныне развернутых свитков библиотеки «Виллы папирусов», наряду с трудами Эпикура и многих его греческих уче­ников, философов других направле­ний, были найдены и произведения самого Филодема на философские и морально-этические темы.

План «Виллы папирусов»

Мозаика пола в одном из

помещений «Виллы папирусов»

временник и сосед Красса и Лукулла при­зывает к умеренности, поскольку богат­ство приносит больше неудобств, чем удовольствий, а безудержная погоня за наживой лишает мыслящего человека спокойствия духа. В произведениях на моральные темы Филодем бичует лесть, несовместимую с человеческим достоин­ством, высокомерие и другие пороки, столь характерные для римского обще­ства времен гражданских войн.

Вытянувшаяся на четверть километ­ра вдоль береговой линии и, как показа­ли последние исследования, двухэтаж­ная «вилла папирусов» была построена по образцу греческого гимна- сия. В примыкавшем к зданию парке зелень оттеняла белизну статуй мудрецов, греческих и римских поэтов, эллинистических царей вре­мени Эпикура, мифологических персонажей. Это как бы философс­кое убежище Эпикура, воссозданное на почве счастливой Кампании как раз в то время, когда в Афинах был разобран на камни дом Эпику­ра и срублены его сады. И оно стало новым садом, собравшим тех, кому доступно высшее из наслаждений — возможность постижения тайн природы и достижений человеческого интеллекта.

Сатура[******]. Во второй половине II в. в Риме появляется жанр, кото­рый римляне именовали собственным. «Сатура всецело принадлежит нам», — писал почти два столетия спустя римский оратор Квинтили­ан, связывая ее возникновение с именем римского всадника Гая Лу- цилия (180—102), в чьем творчестве он отмечал «колкость и значи­тельную едкость».

Обозначением жанра стало слово, первоначально не имевшее от­ношения к литературе. Сатурой называли предназначенное для жерт­воприношений сакральное блюдо, состоявшее, согласно римскому антиквару Варрону, из вяленого винограда, ячменя и вымоченных в медовом вине семян сосны, — короче говоря, это смесь, всякая ВСЯ' чина, мешанина.

сить на греческий лад — «сатира», по ассоциации с греческими сати­рами, связанными с характерной для греческого театра сатировской драмой.

Невозможно установить точно, когда именно в понятие сатиры стало вкладываться то значение, которое вкладываем в него мы. На­зывая свои произведения вслед за Луцилием «беседами» (а не «сати­рами», как принято в наших изданиях), Гораций употреблял слово «смесь» (сатура) только в том смысле, что речь в них идет одновре­менно о многом. О том, что такого рода «смесь» с обличением им не связывалась, свидетельствует строка: «Многие думают, будто бы в сме­си излишне я резок». Впоследствии и Ювенал говорил о «смеси», со­держащейся в его стихах:

Все, что ни делают люди, — желания, страх, наслажденья, Радости, гнев и раздор.

Однако в конце I или начале II в. н. э. переосмысление понятия уже произошло, и в труде одного из греческих грамматиков, опирав­шегося на теоретическую литературу времени, предшествовавшего творчеству Ювенала, мы читаем: «Сатирой у римлян считается, по крайней мере теперь, стихотворение язвительное и сочиненное для обличения людских пороков на манер древней комедии, каковы про­изведения Луцилия, Горация и Персия. А некогда сатирой называлось стихотворение, составленное из разных сочинений, каковы произве­дения Пакувия и Энния».

Тем не менее даже в начале VI в. н. э. в определении сатириков подчеркивалось прежде всего то, что они «говорят одновременно о многих предметах», хотя уже давно к жанру сатиры относили и «Отыквление» Сенеки, и «Сатирикон» Петрония, от этого критерия далекие.

Как бы то ни было, творчество Луцилия представляет собой, на­сколько можно судить не только по утверждениям древних авторов, но и по разрозненным строкам и немногочисленным фрагментам со­хранившегося его наследия, первую римскую сатиру в нашем пони­мании слова.

Родившийся в кампанском городке Суэссе, но рано перебравший­ся в Рим, Луцилий не понаслышке знал изнанку жизни города, где безделье, обман, коварство и отсутствие искренности стали примета­ми всего его населения:

...от зари и до ночи, и в праздник, и в будни, Целые дни и народ и сенаторы — все без различья Топчутся вместе толпою на форуме и не уходят, Все ремеслу одному и заботе одной отдаются — Как бы друг друга надуть, в борьбе коварно сразиться, Ловко польстить, представить себя человеком достойным, В сети завлечь, словно все и каждый стали врагами.

Луцилий клеймит такие пороки современного ему общества, как страсть к обогащению и сопутствующие ей роскошь, изнеженность алчность, невежество и суеверия, взяточничество, честолюбие, КО­РЫСТЬ, разврат, ложь и лицемерие, рабское подражание грекам. Он считает неприемлемыми нравы, при которых мерилом добродетели и ценности человека становятся деньги («Сколько имеешь ты, столько и стоишь, и ценят за столько тебя»).

Сатира его не безлика. Утверждая, что доблесть — «людям дур­ным быть врагом», он без колебаний называет сенаторов, консулов, видных политиков, и имена многих из них с легкой руки поэта ста­новятся нарицательными в современном ему Риме. Недаром впос­ледствии Ювенал, характеризуя силу обличительного дара Луцилия, скажет:

Всякий раз как Луцилий, словно меч обнажив, C бранным пылом и криком идет в наступление, Краска стыда заливает лицо у того, У кого уже кровь от злодейства застыла.

В то же время в круг тем, охваченных поэтом, входит не только сатира в нашем понимании слова. Человек высокой образованности, занимавший достойное место в эллинофильском кружке Сципиона, знаток греческой философии, он обращается также к философским рассуждениям и к литературоведческим изысканиям.

ломный период римской истории, когда в столкновении старых и но­вых нравов складываются новые ценности, утверждающие право че­ловека на частную жизнь.

Лукреций. Трудно сказать, был ли юный римский поэт, выходец из Кампании Ъгг Лукреций Кар (99—55) одним из слушателей Фило­дема, прогуливался ли он по аллеям нового сада, вглядываясь в бюс­ты философов, пользовался ли свитками Эпикура из библиотеки этого грека или изучал их в другом месте. Но сама атмосфера оазиса науки в Геркулануме лучше всего объясняет, как могла появиться по­эма «О природе вещей», одно из величайших произведений латинской поэзии, обогащенной греческим опытом. В то время когда героем Рима был завоеватель Азии Гйей Помпей, силой зависти побудивший к объединению двух других честолюбцев, Лукреций поведал римля­нам о подлинном герое, принесшем миру не разрушение, не рабство, а истинное, свободное знание. Герой этот — Эпикур, раскрывший лю­дям тайны природы, в том числе и тайну происхождения человечества и его культуры, самый мужественный из смертных:

Не испугали его ни вера людская в богов, ни грохот Грозного неба, ни молнии. Это только сильнее Волю в нем возбудило, и страстно ему захотелось Первому дерзко сорвать с ворот природы запоры. Жизни и силы исполнен, он смело шагнул за ограду Мира горящую, мыслью и духом объемля Всю безграничность Вселенной...

Лукреций понимал, что достижения науки, тем более греческой, останутся чужды среднему римлянину даже на родном языке, если их не переложить на язык образов. И он дал этот удивительный твор­ческий перевод, для нас тем более ценный, что труды Эпикура боль­шей частью утрачены. Римский поэт донес не только мысли Эпику­ра, но и атмосферу своего времени. Лукреций не говорит о событиях гражданских войн, но за строками поэмы в виде намеков встают бед­ствия Италии, терзаемой честолюбием, алчностью, погоней за на­слаждениями.

Как иллюстрация сулланских проскрипций (и как предсказание проскрипций второго триумвирата) могут быть поняты строки поэмы:

Кровью сограждан себе состояния копят и жадно

Множат богатства свои, громоздя на убийство убийство.

Говоря о погоне за властью, Лукреций рисует образ полководца, глядящего на «свои легионы», выстраивающиеся на поле для битвы.

У Сципионов не было «своих легионов». Они командовали легиона­ми Республики. И становится понятно, что автор рисует картину того времени, когда легионы служили «своему» полководцу — Помпею, Цезарю или Крассу.

О жизни Лукреция почти ничего не известно. Единственный дос­товерный факт, что после его смерти поэму «О природе вещей» издал Цицерон. Характеризуя это произведение в письме брату, издатель пишет: в поэме «много проблесков природного дарования, но вместе с тем и искусства». Позднее кратко, но восторженно о Лукреции от­зывались поэты Вергилий и Овидий, при этом Вергилий даже не на­звал его имени.

Счастлив вещей познавший причину...

Рано умерший (по преданию, покончивший с собой из-за нераз­деленной любви), Лукреций как поэт и впрямь был счастливцем, ибо его поэма стала памятником всей античной мудрости.

«Ненавижу, люблю!» Одновременно с появлением научной и наставительной поэзии в Риме возникает и лирика, отражающая всю гамму чувств человека эпохи гражданских войн — от страстной любви до не менее страстной ненависти.

Италийским Лесбосом, родиной римской любовной лирики стала некогда колонизованная и цивилизованная этрусками, но вот уже два века как включенная в ареал латинской культуры Цизальпинская Гал­лия. Здесь сложился кружок молодых латинских поэтов, которых Ци­церон называл «новыми поэтами» (по-гречески — «неотериками») или «эвфорионцами» — по имени ученого и александрийского поэта Эв- фориона. Провинциальные дарования в своей поэтической програм­ме действительно выдвигали в качестве образца не Сапфо и Алкея, а эллинистического поэта Каллимаха. Но один из неотериков, великий Валерий Катулл (87 — ок. 54), по силе своего темперамента и поэти­ческому дару должен быть назван продолжателем не александрийс­кой учености, а лесбосской неоглядной страсти.

«Ненавижу, люблю!» — это начальные слова короткого стихотво­рения Катулла, которое он посвятил своей неверной возлюбленной Лесбии. Под этим псевдонимом скрывается римская красавица Кло­дия, сестра того самого Клодия, который, перейдя из патрициев в пле­беи, стал народным трибуном и опорой завоевывавшего Галлию Це­заря. Клодия, в отличие от брата, отказалась не от знатного проис­хождения, а от нравственных правил, предписываемых римскими за­конами и обычаями. Она могла бы датировать историю своей жизни по именам не консулов, а любовников — ее спальня была открыта и

для старцев, и для юношей, и для римлян, и для провинциалов. Цице­рон назвал Клодию особой «не только знатной, но и общеизвестной», «всеобщей подружкой».

Валерий Катулл был одним из немногих, любивших Лесбию, и в этом его трагедия, но также и причина его славы. Ибо без Лесбии не было бы этих строк, а без них не было бы и Катулла:

Ненавижу, люблю... «Возможно ль такое?» — спросить ты захочешь. Сам я не знаю, но чувствую так, словно вися на кресте.

Не поэма, а всего лишь две строки дали бессмертие и Катуллу, и его возлюбленной. И даже некто Равид, попавшийся в сети той же Лесбии, остался в истории, ибо каждая строка Катулла — он это по­нимал и сам — дорога в бессмертие:

Что ж! Бессмертен ты будешь! У Катулла Отбивать осмелился подружку.

Псевдоним «Лесбия» Клодия получила не случайно. Поэт перенес на нее волну любовного безумия, на которую была способна до него лишь лесбосская поэтесса Сапфо. И хотя Катулла отделяет от Сапфо полтысячелетия, они протянули руки навстречу друг другу, ибо между ними не было ни одного поэта, греческого или латинского, который мог бы так сказать о любви, о ненависти, о разлуке:

Только о моей пусть любви забудет — По ее вине иссушилось сердце, Как степной цветок, проходящим плугом Тронутый насмерть.

Родившийся в 87 г., Катулл принадлежал к поколению гражданс­ких войн. В раннем детстве он пережил войну Мария и Суллы. Он был мальчиком, когда через его родную Верону прошел к Альпам мя­тежный Спартак. На годы его юности падает рождение «трехглавого чудовища» (первого триумвирата), а один из его участников — Гай Юлий Цезарь — был приглашен на обед отцом поэта, когда проезжал через Верону. Цезарь не мог не очаровать юного веронца, но от любви до ненависти — один шаг.

Катулл-юноша, шутник и охальник, казалось бы, не заботился о последствиях, которыми грозят его острые эпиграммы (или же он предчувствовал, что до новых проскрипций ему не дожить). Объек­том его жесточайших нападок стал Цезарь, осознавший, что посрам­лен Катуллом навеки. А что должен был почувствовать Цицерон, про­читав такое обращение к нему Катулла: «Языкастейший из ромуло-

вых внуков»? Гордость ли за то, что его, неримлянина, причислили к потомкам Ромула, или раздражение, что о нем, гордившемся своей политической деятельностью, отозвались как о болтуне?

К 50 г. о Катулле перестают говорить как о живом. Но и о смерти и погребении его ничего не известно. Так он исчез, едва достигнув 37 лет, оставшись жить в своих удивительных стихах, не зная в римской лирической поэзии соперников, равных по таланту.

Мим и трагедия. Могучее веяние духа эллинизма распростра­нилось не только на лирику, но и на театр. Утверждается и приобрета­ет колоссальную популярность мим, убивший италийскую ателлану. Его мастерами были римский всадник Децим Лаберий и вольноотпу­щенник Публилий Сир. Из названий написанных ими мимов и незна­чительных фрагментов можно судить, что они выводили на сцену ры­баков, ремесленников, чужеземцев. Произносимые актерами репли­ки содержали немало острых политических намеков. Обиженный Це­зарь как-то заставил самого Лаберия исполнять роль в миме, что наносило ущерб его всадническому достоинству. Цезарь издевательс­ки наградил Лаберия суммой всаднического ценза. Впрочем, Лаберий сумел ему отомстить, выкрикнув по ходу действия: «Эй, квириты! Мы теряем свободу!» К остротам мимов прислушивались и те, кто считал для себя оскорбительным даже присутствие на этих представлениях, столь любимых чернью. Так, Цицерон просит своего друга Аттика за­писать шутки мимов.

О трагедиях, ставившихся в римском театре конца Республики, мало известно. Но имеются сведения об ее актерах. В защиту одного из них, Квинта Росция, была произнесена речь Цицероном. Судя по ней, Росций был не только актером, но и предпринимателем, извле­кавшим доход из сдачи в аренду рабов, обучаемых им актерскому ма­стерству. Одним из пунктов обвинения было использование раба, при­надлежащего некоему Фаннию. Отвергая необходимость делиться до­ходами с владельцем раба, Цицерон говорит: «Что в нем принадлежит Фаннию? — Тело. Что Росцию? — Умение. Тело его не могло зарабо­тать и двенадцати ассов, а за свою выучку, которой был обязан Рос­цию, он получил не менее ста тысяч сестерциев». Капитал самого Рос­ция, заработанный, по словам Цицерона, «вполне честным трудом», составлял шесть миллионов сестерциев.

Марк Туллий Цицерон. Так же, как и большинство классиков римской литературы, Марк іуллий Цицерон не был чистокровным римлянином. Лициний Красс, как-то обидевшись на него, назвал его «безродным», а развращенный до мозга костей аристократ Клодий.

злейший враг Цицерона, деланно удивился: «А что ты делаешь в Риме?»

Цицерон был выходцем из италийского захолустья, городка Ар­пина, населенного когда-то племенем вольсков, в V-IV вв. недругов Рима. Сообщениями о них заполнены труды римских анналистов. Но по крайней мере пять поколений до Цицерона арпинцы были римс­кими гражданами. Тем, кто считал его для Рима чужаком, Цицерон напоминал, что из Арпина был родом и Гай Марий, единственный из римских полководцев, семь раз избиравшийся консулом.

Ораторский талант Цицерона созрел и проявился в бурных со­бытиях гражданских междоусобиц, в перипетиях политических схва­ток, когда самое банальное уголовное дело приобретало политичес­кую окраску. Начало известности молодого оратора, прошедшего хо­рошую отечественную и греческую школу, положила речь в защиту актера Квинкция, на чье имущество и жизнь посягал наглый и могу­щественный вольноотпущенник Суллы Хризогон. Славы первого оратора Рима Цицерон добился в конце 70-х гг. обвинительными ре­чами против наместника Сицилии Beppeca, которого в судебном процессе защищал прославленный римский оратор Гортензий. Ци­церон одержал победу над этим соперником, приведя неопровержи­мые доказательства ограбления Верресом провинции, расхищения ее художественных богатств, попустительства пиратам, жестокости по отношению не только к провинциалам, но и к находившимся в провинции римским гражданам. Осуждение Beppeca (он был изгнан из Рима и удалился в Массилию) вылилось на процессе в осуждение введенного Суллой судопроизводства, от которого было отстранено всадническое сословие. Успех арпинца открыл перед ним полити­ческую карьеру: в 69 г. он эдил, в 65-м — претор. Пиком его деятель­ности как политика стала занятая им в 63 г. должность консула. Речи против Луция Сергия Каталины, в прошлом сулланца, безуспешно домогавшегося консульской власти, стали триумфом «нового чело­века», выходца из всаднического сословия, добившегося высшего положения в государстве не на военном поприще, а силой интеллек­та и слова.

Но реальная сила была на стороне тех, кто командовал армиями и обладал огромными богатствами. Первый триумвират, участника­ми которого стали двое сулланцев и примкнувший к ним «популар», показал Цицерону, насколько эфемерен был его политический ус­пех. После изгнания и триумфального возвращения в Рим Цицерон создал свои важнейшие труды по риторике, по философии, по исто­рии и теории государства — «Об ораторе», «Оратор», «О государстве», «О пределах добра и зла», «Тускуланские беседы», «Об обязанности»,

«О природе богов». Цицерон фактически был родоначальником худо­жественной латинской прозы с характерным для нее отсутствием иноязычных слов и вульгаризмов. Одновременно он успешно зани­мался ораторской практикой и не покидал политики, оправдывая себя в соответствии со своим пристрастием к стоицизму тем, что мудрец не должен устраняться от государственной деятельности. Та­кая политическая активность в сочетании с отсутствием политичес­кого чутья и преувеличенным представлением о своем влиянии и привела Цицерона к гибели.

Творчески освоив и переработав греческое философское и литера­турное наследие и сделав его достоянием Рима, Цицерон стал видней­шим представителем античной культуры наряду с такими ее гигантами, как Эсхил, Фукидид, Платон, Аристотель, Полибий. В высшей степени примечательна та оценка, которую дал Цицерону римский военный, второстепенный историк начала империи Веллей Патеркул. Обраща­ясь к тому, кто настоял на внесении Цицерона в проскрипционный список, Веллей Патеркул пишет: «Но все это напрасно, Марк Антоний. Негодование, вырывающееся из глубины сердца, вынуждает меня на­рушить обычный стиль моего труда, — напрасно и то, что ты назначил плату за божественные уста, и то, что ты отсек голову знаменитому че­ловеку, и то, что подстрекал к убийству того, кто спас государство и был столь великим консулом... Ведь честь и славу его дел и слов ты не толь­ко не отнял, но, напротив, приумножил. Он живет и будет жить вечно в памяти всех тех веков, пока пребудет нетронутым это мироздание, ко­торое он, чуть ли не единственный из всех римлян, объял умом, охва­тил гением, осветил красноречием».

И в самом деле, Цицерон перешагнул не только века доставшейся Риму истории, но вступил в Средневековье, а затем в новое и новей­шее время как воплощение интеллекта, как светоч разума и великий наставник человечества. И по сравнению с этим и иными его досто­инствами политиканство, неискренность и прочие качества, сформи­рованные его временем, — ничто.

Цезарь. Осваивая окружающее римскую державу пространство и расширяя ее за счет более слабых соседей, Цезарь одновременно открывал в себе и для современников оригинальный писательский талант. На его памяти Цицерон написал книгу «О своем консульстве», а когда во время поругания его как гонителя катилинариев был разрУ' шен его дом, — другую книгу, «О своем доме» (в смысле — о себе)· Цезарь постарался избежать личного местоимения и обозначил труд ⁰ себе как «Записки о Галльской войне», да и само изложение повел ^оТ третьего лица: «Цезарь победил», «Цезарь договорился». Человек неО'

бычайной чуткости к слову, он дал возможность читателям посмот­реть на него как бы со стороны и принять его видение событий. В Риме каждый, предлагавший себя избирателям в должностные лица, прогуливался по форуму в сверкающей белизной тоге (toga Candida). Труд Цезаря был своего рода этой «тогой кандида»: он рекомендовал себя на роль владыки империи, представляя себя как знатока военно­го дела, как дипломата, как человека, любящего свое войско и гордя­щегося его успехами и, наконец, как ученого.

«Записки о Галльской войне» — это подлинная сокровищница сведений географического, этнографического, лингвистического ха­рактера о народах, населяющих обширные территории Западной Ев­ропы. Кельты и германцы его интересуют не только как военного, которому надо знать сильные и слабые стороны противника, но и как историка и психолога. Мы обязаны Цезарю сведениями о ежегодном переделе земель у германского племени свевов, об уровне земледелия у германцев, о примитивных брачных отношениях у обитателей Бри­тании.

Продолжением «Записок о Галльской войне» являются «Записки о гражданской войне», первая книга которых написана самим Цезарем, а остальные семь — его приверженцами. Эта первая книга, сохраняя тот же стиль изложения, носит более тенденциозный характер, чем рассказ о Галльских войнах. В то же время Цезарь сохраняет прису­щую ему сдержанность и не высказывается резко о главном своем про­тивнике, Помпее, хотя и приписывает ему вину за начало гражданс­ких войн.

Книги Цезаря — непревзойденные образцы латинской прозы, ли­шенные какой бы то ни было манерности, написанные ясным и про­стым языком. И это оценили его современники, даже те, кому был чужд стиль Цезаря. Цицерон, говоря о «Записках о Галльской войне», отмечает, что они столь совершенны, что у историков навсегда отбита охота описывать историю тех же событий.

Саллюстий. В условиях невиданных политических противоре­чий впервые вышла из стадии подражания и достигла научной и ху­дожественной зрелости также и римская историография. Истори­ческая мысль эпохи гражданских войн обращена к современности. Если историки этого времени и обращались к прошлому, то лишь к тем эпохам, которые были наиболее насыщены конфликтами, и их изложение давало возможность понять истоки переживаемых рим­лянами бед. Из целого моря трудов времени гражданских войн срав­нительно полно дошли труды Гая Саллюстия Криспа (86—35). Уро­женец сабинского города Амитерна, выходец из всаднического со­

словия, он, как и Цицерон, принадлежал к кругу «новых римлян», для которых вступление в политику было синонимом служения го­сударству и требовало сочетания личного таланта с благоприятными обстоятельствами. В последнем Саллюстию не повезло. В самом на­чале своей политической карьеры он был исключен из сената с мо­тивировкой «безнравственное поведение». И только с приходом к власти Цезаря он снова был включен в число сенаторов и провел всю гражданскую войну на стороне Цезаря. Вознаграждением за службу и верность было назначение его проконсулом во вновь обра­зованную провинцию Новая Африка. Составив там колоссальное со­стояние, он вернулся в Рим после гибели Цезаря, купил виллу свое­го кумира и огромные сады, сохранившие и после его смерти назва­ние Саллюстиевых.

Оставшись не у дел, Саллюстий посвящает себя написанию ис­тории, рассматривая это занятие как своего рода продолжение по­литической деятельности. В отличие от предшествующих историков (анналистов) Саллюстий обладал определенной концепцией исто­рии, отразившей перемены, происшедшие в римском обществе вре­мени гражданских войн. Исходя из понимания res publica как госу­дарства, действующего в интересах всего народа, он осуждал как еди­новластие отдельных лиц, так и губительную борьбу партий за власть. В трактате «Югуртинская война» историк пытается объяснить возникновение партий и борьбы между ними состоянием римского общества, сложившегося после разрушения Карфагена, когда исчез­ло единство, сдерживаемое внешней опасностью, и одержали побе­ду пороки. Описывая борьбу между народом и нобилитетом, Саллю­стий на стороне первого, однако признает, что к гибели государство привели раздоры между обеими группировками. В «Истории» он идет еще дальше, заявляя, что ни с кого не может быть снят груз вины, ибо неизменны свойства человеческой природы. «Первые раз­ногласия, — пишет он, — явились следствием порочности челове­ческой души, которая беспокойна, необузданна и всегда находится в борьбе то за свободу, то за славу, то за власть». Честолюбие и алч­ность — вот, согласно Саллюстию, главные пороки, погубившие го­сударство его времени.

Как бы мы ни относились к наивной картине рисуемого Саллюс­тием прошлого, когда люди «к славе были жадны, к деньгам равно­душны, чести желали большой, богатства — честного... брань, раздо­ры, ненависть берегли для врагов, друг с другом состязались только в доблести», и к объяснению бед настоящего честолюбием и алчнос­тью, — сама попытка выявить причины общественных неурядии ¹¹ столкновений поднимает римскую историографию этой эпохи наз трудами римских историков III-II вв.

Диодор. Преемником линии Полибия и Посидония в создании всемирной истории был сицилийский грек Диодор (ок. 90—21), расцвет творчества которого падает на эпоху диктатуры Цезаря и второго три­умвирата. Во введении к своему историческому труду, названному им ^Исторической библиотекой», Диодор, исходя из учения стоиков, рас­сматривает народы как членов единой вселенской общины и выдвигает своей целью собрать события прошлого как проявление деятельности божественного провидения, управляющего миром как единым целым. Вслед за Полибием он повторяет, что повествование о чужом опыте цен­но как безопасный путь к разумной жизни последующих поколений. Для Диодора история — «блюстительница доблести достойных людей и свидетельство ничтожности негодных, благодетельница всего рода че­ловеческого, провозвестница истины, метрополия всей философии».

Его труд охватывает существование человечества от начала мира до вторжения в Британию (54 г. до н. э.), события, знаменующего вы­ход обитателей круга земель за его пределы. Труд Диодора из сорока книг охватывал историю Египта, Месопотамии, Индии, Скифии, Аравии, Северной Африки, а начиная с Троянской войны до смерти Александра — историю Греции (в общем семнадцать книг). История борьбы преемников Александра за власть, Рима и римских завоеваний изложены более подробно — в двадцати трех книгах. Название труда соответствует его характеру. Это — повествование, основанное на изу­чении трудов предшественников, у которых заимствован материал и изложен в определенной системе. Из использованных Диодором ав­торов действительно можно составить небольшую библиотеку — из известных нам авторов это Гекатей, Мегасфен, Эфор, Тимей, Поли­бий, Агафархид, Посидоний. В поле зрения Диодора не только Афи­ны, но и другие полисы круга земель — Коринф, Сиракузы, Цере, Карфаген. События излагаются погодно, и год датируется правлени­ем афинского архонта и одновременно римских консулов.

Варрон. В I в. до н. э. у римлян пробуждается вкус к отвлечен­ным филологическим и антикварным занятиям, которые незадолго до того могли вызвать лишь изумление. И первым человеком поисти­не энциклопедического кругозора становится уроженец небольшого сабинского городка Марк Теренций Варрон (116—27). В поле его зре­ния и таланта — лингвистика и история, медицина и сельское хозяй­ство, философия и художественная литература. Создав за долгую жизнь более семи десятков сочинений в шестистах книгах, равно вла­дея языком поэтическим и прозаическим, Варрон еще при жизни стал настолько признанным авторитетом, что, когда в 38 г. первая в Риме публичная библиотека оформлялась бюстами писателей, Варрон был единственным, кто при жизни удостоился этой чести.

Привлек современников необычностью труд Варрона «Образы», состоящий из семиста словесных портретов знаменитых людей с при­ложением их изображений, сгруппированных по рубрикам: «Цари», «Полководцы», «Мудрецы» и т. д., при этом каждой семерке римлян подобрана семерка греков. Это несохранившееся сочинение дало тол­чок труду младшего современника Варрона Корнелия Непота, автора книги «О знаменитых иноземных полководцах».

За какую бы область знаний ни брался Варрон, из-под его стиля выходил не сухой научный трактат, а сочинение, читавшееся с захва­тывающим интересом. Таков и его труд «О сельском хозяйстве», про­должающий традицию, зачинателем которой у римлян был Катон Старший. Бросающееся в глаза отличие произведений, разделенных полутора столетиями, в том, что Катон создал домоводство, рассчи­танное на землевладельца Средней Италии, а Варрон — исследова­ние, охватывающее опыт агрономов всего круга земель, со множе­ством не только полезных, но и занимательных примеров из практи­ки, из истории занятий сельским хозяйством. Повествование в трак­тате Варрона ведется в форме живой беседы двух образованных хозяев имений, владеющих в разных частях Италии пахотными землями, ста­дами, садами, разводящих домашнюю птицу, кроликов, рыб. Советы о том, как выгоднее приобрести скотину, как за ней ухаживать, пере­межаются рассуждениями о возникновении скотоводства, о различии характеров пастухов и землепашцев, о морях, странах, городах, римс­ких родах, получивших названия домашних животных.

Нигидий Фи гул. Суровые и скучные римляне твердо стояли на земле и чурались всего, что имело отношение к экстазу и фантазии. Но действительность эпохи гражданских войн с уже не скрытыми, а явны­ми угрозами не могла не пошатнуть римского здравого смысла и римс­кой религии, с помощью которой, как считал Цицерон, римляне побе­дили весь мир. Восток, уже ставший частью римской державы, вступил в каждый богатый дом вместе с десятками рабов и клиентов восточного происхождения. И вместе с ними вошло пристрастие к ужасам и роко­вым тайнам. К тому же и в самой Италии имелся мощный источник оккультных влияний — этрусская религия. Восточные и местные этрус­ские традиции соединил Нигидий Фшул (ок. 100—45). В своих сочинени­ях «О богах», «О ветрах» он развивал мистические идеи и сам занимался астрологией и гаданиями. Ему приписывалось предсказание того, что младенец, родившийся в семье Октавия, станет владыкой мира. В то же время Нигидий проявлял интерес к антикварным исследованиям и ос­тавил труд «Комментарии к грамматикам» в тридцати книгах. И вся эта литературная деятельность не препятствовала политической актив­ности Нигидия Фигула. Как сенатор, он был помощником Цицерона в

борьбе с катилинариями; в 51 г. исполнял обязанности претора, а по­зднее сражался на стороне Помпея в Италии и в битве при Фарсале. В поэме Лукана «Фарсалия», посвященной этой битве, он — человек, «ко­торому знанье богов и таинство неба дано», и его устами предсказыва­ются будущие годы гражданского безумия.

Школа на форуме. В Риме не существовало системы воспита­ния, регламентированной законом, но действовали обычаи, которым неукоснительно следовали еще в начале I в. до н. э. Никто не препят­ствовал изучению греческого языка и греческих дисциплин у себя дома. Но когда накануне гражданских войн в некоторых школах, где препо­давание велось на родном языке, ввели изучение чуждого латинскому образованию предмета — риторики, последовал эдикт цензоров со сле­дующей мотивировкой: «Наши предки установили, какого они требу­ют воспитания для детей и в какие школы их водить. Что касается нов­шеств, противных обычаям и нравам наших отцов, они нам не нравят­ся». Говоря об отцах, цензоры явно имели в виду Катона Старшего, который сам обучал своего сына, составив для него учебные пособия по земледелию, военному искусству, праву и врачеванию. В этом пос­леднем о греческих медиках говорилось, будто они «поклялись извести своими снадобиями всех негреков, да еще заставить их за это платить».

Цензорское постановление 92 г. было последней попыткой враж­дебной всему новому римской аристократии удержать ту систему об­разования, которая была бы неспособна родить новых Гракхов и Ca- турнинов. В годы гражданских войн победила эллинистическая сис­тема, органически сочетавшая отеческие и греческие начала. Через нее прошли Катулл, Лукреций и великие поэты времени Августа. Ла­тинское воспитание осталось достоянием начальной школы. Гречес­кие дисциплины распространились на две последующие ступени.

Ученику предстояло испить три чаши. Первую, доступную и де­тям бедняков, ему по достижении семи лет подносил «литератор» (от Iittera — буква); из второй, наиболее вместительной, поил «грамма­тик»; третьей чашей, самой замысловатой по форме и необъятной по содержимому, владел ритор.

Одна из начальных школ находилась на форуме, в портике, обра­зованным прикрепленными к колоннам матерчатыми занавесками. Монотонный голос учителя порой заглушался криками площадных зазывал или патетическими возгласами оратора, занявшего ростры, и наоборот, в речь народного трибуна подчас врывались всхлипы нака­зываемого ученика. Школа была неотъемлемой частью городской жизни и находилась в самой ее гуще.

Разумеется, существовало и домашнее образование, но теоретики римской школы полагали, что предпочтительней образование и вос­

питание в коллективе, ибо все делать сообща — врожденное свойство людей, и совместным обучением создается важнейший его стимул: соревнование между учащимися.

Литератором чаще всего был вольноотпущенник-грек. Он учил рас­положению букв и их названиям, складыванию букв в слова, начально­му счету с помощью пальцев. Правая рука была «богаче» левой, ибо ее пальцы обозначали сотни и тысячи, а пальцы левой — единицы и де­сятки. Пальцы сменял абак, умещавшийся в ладони левой руки и напо­минавший современные счеты. По воткнутым в стенки абака стержням передвигались счетные шарики, означавшие цифры или единицы мер и веса. У литератора, как видно по помпейской фреске, показывающей наказание в школе, обучались и мальчики, и девочки. Сохранилось так­же изображение литератора на могильном памятнике из Капуи. Он представлен на кафедре с двумя воспитанниками — мальчиком и де­вочкой. Из стихотворной надписи под барельефом, содержащей похва­лу учителю за вложенные в детские души добрые семена, видно, что во время уроков он писал завещание. Плата за обучение вносилась без задержек, в строго определенный день. Но ее не хватало.

Школа грамматика и школа ритора. «Грамматика, — гово­рил впоследствии Квинтилиан, — распадается на две части — искус­ство правильно говорить и толкование поэтов». Вслух заучивали за­коны XII таблиц, «Одиссею» в переводе Ливия Андроника. О комеди­ях Менандра узнавали по их переделкам Плавтом и Теренцием. От учителя-грамматика требовалась всесторонняя образованность, и его общественное положение было более высоким, чем литератора. Но и он материально зависел от щедрости родителей учеников и не мог роскошествовать.

В школе ритора обучение охватывало теорию ораторского искус­ства и практические упражнения в составлении речей. Темы для ре­чей часто брались из греческой истории и мифологии. Ученик должен был, исходя из заданных установок, составить обвинительную и за­щитительную речи (допустим, как против сицилийского тирана Фа- ларида, приказавшего изготовить медного быка как орудие мучитель­ной казни для своих сограждан, так и в оправдание этого тирана). При подготовке речей такого типа в обучение врывалась современ­ность, ибо способы казней меняются, а тираны остаются тиранами, хотя и называются по-разному. Юноша, научившийся обличать Фа- ларида, был подготовлен к тому, чтобы в сенате, в суде или с ростр в тех же словах и с помощью тех же приемов добиваться уже не похвалы учителя, а негодования или одобрения слушателей.

В школе грамматика или ритора обучались сыновья сенаторов и всадников разной политической ориентации. И то, что говорили $

закрытыми дверями дома, удалив рабов, порой выплескивалось в школе. Юноша Кассий, будущий убийца Цезаря, влепил оплеуху сыну Суллы Фавсту, расхваставшемуся могуществом своего отца. Разразил­ся скандал, и в школу пригласили будущего триумвира, друга Суллы Гнея Помпея. Во время разбирательства юный Кассий в присутствии Помпея обратился к обиженному и побитому: «А ну-ка повтори, что сказал, и останешься без челюсти». Еще до того, как началась война между легионами Цезаря и Помпея, на улицах Рима происходили схватки между толпами школьников, стоявших за Цезаря или Пом­пея. Обычно юные цезарианцы обращали помпеянцев в позорное бег­ство, что считалось хорошим предзнаменованием для Цезаря.

Строительная техника и архитектура. C конца II в. до н. э. римская строительная техника обогащается новым материалом, обла­дающим водонепроницаемостью и прочностью — бетоном, который, застывая, приобретал прочность и долговечность камня. Для бетон­ной кладки не нужна была высококвалифицированная рабочая сила, и это способствовало большей масштабности строительства. Бетон позволил не только увеличить размеры зданий, но и разнообразить их внешний вид и внутреннее устройство. Архитекторы научились воз­двигать своды и купола больших размеров. Создается новая архитек­тура сводчатых сооружений — мостов, акведуков, складских зданий. Среди этих последних — огромное помещение для хранения достав­ляемых в баржах по Тибру продовольственных товаров, известное как Эмилиев склад. Стало возможным доводить пролет арок до 20 м и более. В построенных в 62 г. и сохранившихся и поныне мостах Фаб- риция и Цестия, соединявших берега Тибра с островом Эскулапа, про­лет арки достиг 24 м. Арочные мосты и акведуки, купольные сооруже­ния составили основу дальнейшего развития римской архитектуры.

Общественные преобразования изменили и архитектуру жилого дома. Используя этрусско-римские и эллинистические традиции, те­перь атрий соединяли с внутренним, обрамленным колоннадой двори­ком — перистилем. Как выглядели эти дома, известно благодаря рас­копкам Помпеи, Геркуланума, Остии. Вокруг обрамленных колоннами перистилей располагалась целая анфилада помещений. Перистиль, в центре которого среди зелени обычно располагался небольшой бассейн с украшенным скульптурой фонтаном, обрел парадность, не свойствен­ную эллинистической практике. Стены жилых домов I в. до н. э., пост­роенные из бетона, имели гладкую поверхность, что позволяло распи­сывать их фресками. В это время городские дома и загородные виллы богачей окружали садами, и художники наносили на стены пейзажи, воспринимаемые как ухоженное продолжение природы. Сдержанная отделка стен сочеталась с узорами выложенных мозаикой полов.

Римский мост с акведуком

Перистиль входит в ансамбль и общественных зданий нового типа - базилик. Базилика расчленялась колоннами на несколько частей, сред­няя из которых обычно была шире и выше боковых и освещалась через окна, расположенные над боковыми нефами. Базилики служили залами для суда, торговых и биржевых сделок. Древнейшая из более или менее сохранившихся базилик в Помпеях была первоначально двухъярусным перистилем. Ее часть, предназначенная для судей (трибунал), украшена ритмически расставленными коринфскими колоннами разной высоты. Юлиева базилика, сооруженная на римском форуме Цезарем, имела пять частей и в центральной части два этажа. Огромные размеры (60 х 108 м) давали возможность заседать одновременно четырем комиссиям суда по уголовным делам, и еще оставалось место для торговцев. До сих пор на полу, находящемся ныне под открытым небом, видны круги и квадраты, очерчивающие участок каждого из торговцев.

Между 130—100 гг. в одном из древних городов Лация, Пренесте, неподалеку от Рима, возникает грандиозный архитектурный комплекс святилища Фортуны Перворожденной, напоминающий по замысл) сооружения Пергама и Родоса. Неизвестный архитектор, скорее всего грек, расположил здания и портики таким образом, что они подними лись по склону холма террасами, при этом он использовал бетон. Kp⁰'ме остатков храма Фортуны в ходе раскопок были обнаружены форум” термы. О существовании амфитеатра известно из надписей.

От начала I в. до н. э. в Риме сохранился храм Фортуны Мужск°” не подвергавшийся в позднейшие времена перестройке. Это небол^ь

шое прямоугольное сооружение из местного сероватого камня — тра­вертина, с глубоким входным портиком из колонн ионийского ордера. На этой же площади близ Тибра стоит небольшой круглый храмик, ви­димо, посвященный Геркулесу. Простота стиля, скромные украшения соответствовали всему складу жизни республиканского Рима, еще не пораженного роскошью. И только Помпей и Цезарь после возвраще­ния из своих походов на Восток и знакомства с эллинистическими го­родами заложили своими постройками начало будущего мраморного Рима. Первое из грандиозных сооружений — каменный театр Помпея, воздвигнутый в 55 г. и известный лишь по описаниям.

Инсулы и их обитатели. Гражданские войны римляне сравни­вали с опустошительными пожарами. Пожары до неузнаваемости из­меняли облик городов и освобождали место для нового строитель­ства. Так же и гражданские войны. Частные дома людей, внесенных в «списки мертвых», захватывались и продавались с молотка. Новые владельцы на месте особняков воздвигали здания в три и более эта­жей и сдавали их внаем. В перестройку при Сулле шли районы Рима, заселенные богатыми всадниками. У Красса были отряды специально обученных рабов, с помощью которых оставшиеся после пожара пус­тыри покрывались «доходными домами», получившими название ин­сулы — острова (впервые это слово в значении комплекса зданий упот­реблено Цицероном).

Хотя в наиболее добротных инсулах порой целые этажи снимали люди среднего достатка, в основном они были заселены малообеспе­ченными людьми, не имевшими возможности зимой жить в особня­ке, а летом, спасаясь от лютой жары, уезжать к морю или в горы. Это были «острова бедности» в городе, полном роскошных городских вилл. Здесь было царство клопов и блох. В каморках многоэтажных домов не было ни водопровода, ни канализации. Отбросы нередко выплескивали прямо из окон, и с этим приходилось считаться прохо­жим. Часто возникали эпидемии. Для большинства жильцов инсул единственным товаром, которым они обладали, были их голоса, ску­павшиеся перед выборами искателями выгодных государственных должностей. Однако и в остальное время от голода римские граждане не умирали, ибо получали хлеб от государства и подачки от богачей.

Жизнь обитателей инсул более всего скрашивали зрелища — конс­кие скачки, бои гладиаторов, травля зверей. Они дорого стоили органи­заторам, но тот, кто был щедр, добивался популярности и мог рассчиты­вать на голоса. И все же обитателям особняков страшно было жить в городе, все больше и больше застраивавшемся инсулами, этим источни­ком обвалов и пожаров. Позднее, при Августе, высота зданий регламен­тировалась законом. Однако квартирную плату всегда назначали домо­

владельцы. И всегда мог появиться кто-то, обещающий добиться в зако- нодательном порядке ее снижения и отмены задолженности.

В инсулах обитали люди, которым нечего было терять, — те, щ кого рассчитывали Катил ина и Клодий. Из них вербовались и те, кто ликовал при объявлении проскрипций, воспринимая их как долго­жданный сигнал к безнаказанным грабежам и убийствам. Именно об обитателях инсул думал Цезарь, составляя свое завещание и отказы­вая каждому из них по 300 сестерциев. Это были как раз те 30 сребре­ников, за которые была продана Римская республика.

Лукуллов пир. Минули времена, когда римляне гордились уме- ренностью в пище и корили азиатов, а у себя в Италии — «жирных этрусков». Римляне времен царей и «бородатых консулов», лакомив- шиеся полбой и репой, превратились в гурманов. Рим после Митри- датовых войн стал пиршественным столом, на который поставляли свои изысканные блюда и Меотида (Азовское море), и Колхида, и Африка. Конечно же, за этим столом деликатесы доставались немно­гим. Господа съедали утиную шейку и грудку, остальные части доста­вались гостям рангом пониже, а лапки обгладывали рабы. Не щадили ни красоты павлина, ни соловьиного пения — в пищу порой шли и соловьиные языки. Законодателем таких пиров оказался победитель Митридата и Тиграна Лукулл, у которого Помпей похитил победу, но не добычу. C горя удалился Лукулл от дел и обязанностей римского гражданина в свое поместье и зажил там, как «Ксеркс в тоге». Роскош­ную и праздную жизнь вскоре стали называть «лукулловой». Если кому из сенаторов хотелось особым образом приготовленного дроз­да, — он отправлялся к Лукуллу, располагавшему лучшими птичника­ми. Морские рыбы были также у него под рукой — он приказал пус­тить в свои пруды по каналу воду из моря и развел рыб, которыми любовался и которых собственноручно кормил. По примеру Лукулла рыбные садки стали заводить у себя и другие владельцы вилл. Извест­ны случаи, когда хищным рыбам скармливали провинившихся рабов.

Пиры, устраиваемые Лукуллом и его подражателями, длились не- делями (предусматривались даже золотые лохани для извержения съе­денного и выпитого и были изобретены способы искусственного вы­зывания рвоты). Возникал цикл, охарактеризованный одним из рим- ских писателей так: «Извергают пищу, чтобы есть, и поглощают ее чтобы извергнуть».

Пиры в Риме становились своего рода средством общения с дрУ' зьями. Цицерон полагал, что латинское слово «пир» («конвивиум*¹ более удачно, чем греческое, так как дословно означает «совмести^ жизнь». Все зависело от того, кто был устроителем пира и кто бы^- среди его гостей — образованный нобиль, полуграмотный всадн^

Лектика

или вольноотпущенник, стремившийся выставить напоказ доставше­еся ему богатство и демонстрирующий вместе с ним невежество и без­вкусицу. Как реакция на многолюдные пиры воспринимается реко­мендация Варрона приглашать к столу гостей в количестве не менее числа граций (трех) и не более числа муз (девяти).

Одежда и прическа. Роскошь одолевала былую римскую про­стоту во всем. В свое время, если верить Геродоту, Крез посоветовал пленившему его царю персов Киру одеть своих подданных в длинные одеяния и обуть в высокие сапоги — «и ты увидишь, о царь, как скоро они обратятся в баб, так что тебе уже никогда не придается опасаться восстаний». Римляне эпохи гражданских войн, следуя моде, были оде­ты так, словно восприняли совет лидийского царя. Из описаний Ци­церона встает окружавшая Катилину золотая молодежь «в одеяниях до пят с длинными рукавами».

Одновременно распространился обычай подбривать брови, выщи­пывать бороду и волосы на ногах, а также умащаться восточными бла­говониями. Так что Клодий, втесавшийся в толпу девушек и матрон, которые следовали на закате в дом великого понтифика Гая Юлия Цезаря, чтобы участвовать в закрытом для мужчин празднике Доброй богини, сошел за девушку. Пойман же он был рабынями при попытке проникнуть в спальню хозяйки праздника, жены Цезаря, той самой, что «вне подозрений».

Богатых римлян стали носить по городу в лектиках (носилках), ра­нее римлянам малоизвестных. Это было сооружение, в котором можно было не только сидеть, но и лежать со всеми удобствами, при желании задернув занавески. Тяжесть носилок ложилась на плечи шести или

восьми крепких вымуштрованных рабов, внешний вид которых подчеркивал богат­ство их хозяина. Римские поэты не уставали осуждать носилки как проявление изнежен­ности и развращенности, но ими продолжа­ли пользоваться как средством передвиже­ния и символом обеспеченности.

Характеры в бронзе и мраморе.

Римляне эпохи гражданских войн и после­дующих столетий римской истории встают перед нами в скульптурах как живые люди. Подобных портретов не создавали гречес­кие мастера. Реализм римских изображений восходит к древнеэтрусскому религиозному искусству, воспроизводившему в воске И

глине образы умерших и делавшему их предметом почитания. Заим­ствуя у греков ранее незнакомый им материал — мрамор и технические способы его обработки, римляне создают произведения, лишенные ка­кой-либо героизации. Римский скульптурный портрет безжалостно со­хранял близость к оригиналу — выступавшие скулы, дряблость щек мешки под глазами, тяжесть подбородка. Это дает возможность допол­нить с помощью скульптурных портретов картину эпох, рисуемую ли­тературными памятниками. Портреты политиков конца Республики___________________________

Цезаря, Помпея, Цицерона расширяют возможности оценки их лич­ности и их характера. Так, в портрете Помпея ощущается погубившее его самодовольство и туповатая ограниченность. Таким образом, Пом­пей в галерее его современников узнаваем — его невозможно спутать с Цезарем или Цицероном. Клеопатра благодаря скульптурному портре­ту для нас не идеальная красавица, и можно задуматься над тем, что бросило к ее ногам Антония. Примечательно, что впоследствии, когда римские правители были официально обожествлены, представление об их «божественной природе» почти не сказалось на реализме портре­тов — божественность передавалась с помощью позы и атрибутов влас­ти. Портреты, принадлежащие лицам неизвестным или ничем не отли­чившимся, ценны как типажи, выражающие определенный характер, и режиссер, создающий фильм о Древнем Риме, в состоянии подобрать из них прототипы на роли сенатора, ростовщика, центуриона и т. д.