ВАЛЫ И КРЕПОСТНЫЕ СТЕНЫ X-XIII ВВ. В ГЛАЗАХ ИХ СОВРЕМЕННИКОВ

Юрий Моргунов (Москва, Россия)

В ранних летописных сводах неоднократно отражались повседневные представления о существовании неопределенной для очевидцев взаимосвязи домонгольских земляных валов с крепостными стенами.

Современные представления о защитных свойствах городищенских и протяженных ва­лов формировались под влиянием сведений письменных источников эпохи огнестрельного оружия о намеренном создании насыпей полевых и долговременных укреплений. Этой схеме не противоречили и домонгольские древо-земляные валы, способные служить цоколями бре­венчатых стен. А, поскольку на протяжении X-XIII вв. размеры городских валов увеличива­лись, их сочли значимым крепостным атрибутом, что указывало на вероятность намеренной насыпки валов как самодостаточных преград [29, сс. 66, 72, 115; 14, сс. 376, 379, 382, 383; 15, с. 61]. И при поддержке терминологических словарей [9,1, с. 162; 12, с. 40; 34,2, с. 12] в литературе прочно закрепилось мнение о валах как о самостоятельных крепостных укрепле­ниях.

Но, по мере углубления археологических исследований, оказалось, что почти 60% из­вестных городищ имеют площадки, размером не более полугектара [13, с. 40]. На практике это означает, что высота их валов колеблется в пределах 0,5-1,5 м. Поэтому далеко не все со­временные исследователи убеждены в том, что подобные насыпи доогнестрельной эпохи могли служить достойными противопехотными преградами.

Это мнение не стало стройной гипотезой, но оно не беспочвенно. Так, по военному ин­женеру Ф. Ласковскому, валы высотой 2,5 м были неэффективными; к результативным он относил крепостные насыпи высотой, в переводе с прямых саженей, от 6 до 15 м [17, сс. 68, 76, 140]. А гребень специально насыпанного в качестве основания невысокой стены киевско­го вала у Золотых ворот располагался на высоте более 11 м [7, сс. 154, 155].

Вопрос о древней защитной роли древо-земляных насыпей можно уточнить на основа­нии письменных источников, содержащих упоминания о фортификационных реалиях своего времени. Эта фактология обычно имеет попутный характер: она сообщалась случайными информаторами и сводилась лицами, зачастую далекими от тонкостей военной инженерии. Летописные своды формировались в разных географических и политических условиях, по­этому сравнение упоминаний о защитных преградах скорее несет не региональную, а всеоб­щую окраску. А весь массив нижеприведенных примеров должен отражать реальную карти- ну отношения современников к оборонительным сооружениям на повседневном бытовом уровне.

Наибольшее значение для изучения этой тематики имеют Лаврентьевская, Ипатьевская и Новгородская I летопись старшего и младшего изводов (далее, соответственно: ЛЛ, ИЛ и НПЛ) как наиболее ранние по хронологическому охвату событий и по времени их создания. На этом пути для нас, возможно, более важен не источниковедческий анализ выдержек, а полнота приведенных сведений, сверенная по данным А. Поппэ [26]. Сведения других лето­писных памятников привлекались в исключительных случаях, имеющих казусный или аль­тернативный оттенок.

Терминологически словообразование «вал» передается через глагольные формы дейст­вий «валить» («навалить») или «насыпать» какой-либо грунт для создания земляного возвы­шения. Другим способом летописного именования земляных валов являются термины «соп» или «приспа». Как в примере «вал=наваливать», эти термины являются производными гла­гола «сыпать», поэтому под ними также понимаются земляные насыпи [12, сс. 281, 334; 40,3, сс. 336, 717; 34,10, с. 260].

Неполным аналогом «вала» является и «гребля (гробля)», но ее истолкование индиви­дуально: в одних случаях это насыпи = «гребни» [26, с. 12; 34,4, с. 127]: только валы могли быть «высокими» [11, с. 756] или «малыми» [16, с. 249; 11, с. 825]. Насыпью или плотиной считают греблю все современные славяне. Но иногда под греблями понимаются крепостные рвы [под 977 г.: 16, сс. 74, 75; под 1215 г.: 24, сс. 54, 253; 29, с. 114-115].

Правда, в отдельных случаях летописное применение «вальной» терминологии требует дополнительной и порой громоздкой расшифровки. Но основной массив летописных сведе­ний можно разделить на «понятийные» группы их восприятия современниками по отноше­нию к военному делу.

В первую группу (7 сюжетов) входят упоминания о земляных валах, где прямо или кос­венно улавливается их связь с защитными сооружениями.

Согласно Поучению Мономаха, в черниговской обороне 1094 г. Владимир Всеволодо­вич отбивался от нападавших «о малу греблю, и не вдадуче имъ (войти - Ю.М.) в острогъ» [16, с. 249]. Под 1114 г. в ИЛ имеется известие о закладке новых стен Ладоги «на приспѣ» [11, с. 277], под которой понимаются руины более древних укреплений.

Очевидно, не случайно валы часто упоминались в сюжетах, связанных с уничтожением городских укреплений, но их конструктивная роль ускользала от внимания современников. Так, в Козельске в 1238 г. «татаровѣ ж бьющесь, град прияти хотяще, разбившим стѣны гра­да и взыдоша на вал. Козляне ж ножы рѣзахуся с ними» [16, с. 522; 11, с. 781]. Здесь можно двояко истолковать происхождение вала: разбившие стены камнеметы могли обнажить их валообразный цоколь, подобный ладожской «приспе».

Снос укреплений противника являлся символом победоносного завершения войны, им подчеркивалась беззащитность и покорность побежденной стороны. В 1261 г. по велению Бурундая Василько Романович обязался «разметать» город Данилов, но пытался ограничить­ся сожжением стен. Поначалу монгольский темник удовлетворился этим, но затем потребо­вал завершения акции, и Васильку пришлось «раскопывати город, назнаменоуя образъ по­бѣды» [11, с. 850]. По сходной причине («оже есте мои мирници»), Бурундай заставил «раз­метать» еще 4 города [11, с. 849].

В этой группе особняком выделяется сообщение родословца «А се князи русьстии» о Владимире Мономахе, который «поставил град Володимерь... и осыпа его спом» [24, с. 467]. Это - единственный домонгольский казус намеренного возведения вала в качестве крепост­ной преграды.

В ИЛ город впервые упомянут под 1154 г. [16, с. 346], но там встречены культурные напластования XI в., поэтому теоретически Мономах мог его построить. Между тем, на ин­формативные изъяны родословца указывал еще Н.Н. Воронин: исследователь перечислил фактические неточности, путаницу в датировках создания церквей и «округления» дат, что противоречит известиям более надежных источников [5, с. 42]. Этот сюжет продублирован летописью Авраамки и Воскресенской, где приоритет закладки города, соответственно под 988 и 990 гг., отдан Владимиру Святославичу [6, с. 313; 19, с. 39], который на Северо- Востоке Руси не бывал. Таким образом, информация о насыпке владимирского вала полного доверия не заслуживает.

Подробности осадных действий в источниках относительно немногочисленны, а при описании полевых боев информаторы всячески стремились уточнять местоположение театра военных действий.

В 1095 г. половецкое посольство к Владимиру Мономаху «ста межи валома с вои» у Переяславля. После убийства хана Итларя боярин Славята проник «межи валы», выкрал за­ложника и уничтожил оставшихся кочевников [16, с. 227; 11, сс. 217, 218]. В 1149 г., в борьбе Юрия Долгорукого за Переяславль, князь прошел мимо города «и ста межи валома» [16, с. 322]. Согласно уточнению ИЛ, это происходило напротив города, на левом бере­гу р. Трубеж [11, сс. 379, 381]. По мнению Б.А. Шрамко и В.Ю. Мурзина, упомянутые валы относятся к обширному Каратульскому городищу скифского времени [42, сс. 200, 201; 23, сс. 36, 38].

Еще один вал упомянут при описании боевых действий под Киевом в 1146 г.: «приде Изяславъ ко валови, идеже есть Надово озеро оу Шелвова боркоу, и ту ста полкы подлѣ валъ» [11, с. 325]. А в 1169 г.: «Мьстиславъ же пришед ста по горѣ от бору, а пѣшци постави по валови» [11, с. 534]. Вероятно, здесь использовалось преимущество, которое дает разме­щение пехоты на возвышенности. Под 1151 г. вал упоминался в перечне ориентиров на пути следования войск «черес боръ к Верневу, и отолѣ иде за валъ и ста оу Бьзяницѣ» [11, с. 433]. Мимо урочища, «идеже зовется валъ половечскыи», следовали войска и в 1223 г. [16, сс. 446, 504].

Ориентирами служили и древние Змиевы валы Правобережья. В 1093 г. русские князья «минувше Треполь, проидоша валъ... Нашим же, ставшим межи валома, поставиша стяги свои и поидоша стрѣлци из валу. И половци, пришедше к валови, поставиша стягы своѣ» [16, с. 220; 11, с. 211]. В другом случае, в 1151 г., противники Юрия Долгорукого «поидоша мимо Василевъ через Стугну и, пришедше к валови и не проходяче валу, ту и сташа полкы своими на ночь». Для битвы князья предпочли вывести войска из-за линии валов: на сле­дующий день они «проидоша валъ на чистое поле и поидоша битися» [11, сс.

Иногда смысловая нагрузка летописного термина раскрывается только при условии знакомства с местной топографией. Так, в сюжете 1149 г. указано, что пешие воины бежали по гребле к городу [16, с. 324; 11, с. 390]. Летописный Луцк стоял на всхолмлении первой надпойменной террасы, среди многочисленных проток и стариц р. Стырь [1, с. 122], поэтому преодолеть низину можно было только по насыпи.

В новгородском летописании основное место отводилось хозяйственной жизни бояр­ской республики, поэтому встреченные здесь 6 «ориентирных» упоминаний насыпей-гребель даны на фоне мирного течения событий. К примеру, в статье 1158 г. уточнялось, что в ре­зультате мора «нелзе бяше доити до торгу сквозе город, ни по гребле, ни на поле выйти» [24, сс. 30, 217]. А под 1181 г. очерчивались пределы обширного пожара, когда сгорели «и дворове мнози по гребли [дажь] и до Ручья». В более раннем Синодальном списке вместо «гребли» было записано «по брегу», но это не исключает, что перед нами прибрежная водо­защитная дамба [24, сс. 37, 226, 227].

«Летописец новгородским церквам божиим» [18] близок к раннему летописанию, по­скольку содержит пространные варианты сведений, известных по кратким сообщениям НПЛ. Это позволяет привлечь во вторую группу сведений еще четыре «ориентирные» записи о ва­лах как обстоятельствах места: «за болшим земляным валом» [под 1092 г.: с. 186]; «на Со­фийской стороне, в болшом земляном валу» [под 1135 г.: с. 190] и «на Софийской стороне, в болшем земляном валу, на Яковлеве улице» [под 1172 г.: с. 193].

В поисках свидетельств о реально существовавших защитных преградах, на другую сторону символических «весов» оборонительных предпочтений современников отложим 36 летописных свидетельств о городских и крепостных стенах.

Первая группа содержит 6 прямых упоминаний: в ИЛ стены «забральные» известны с 955 г. [11, с. 50], а «стѣна градьская» упомянута под 988 г. [16, с. 109]. О киевских стенах из­вестно из саги об Эймунде [33, с. 95], но большинство сведений содержатся в описаниях монгольского нашествия. Так, когда в Киеве кочевнические пороки «выбиша стѣны, возии- доша горожаны на избыть стѣны» и продолжали сопротивление [11, с. 785]. У Колодяжина Батый также установил камнеметные механизмы, но «не може разбити стѣны» [11, с. 786]. О том, что разрушение стен являлось единственной целью осады, показывает и вышеупомяну­тый сюжет о Козельске [16, с. 522].

Вторая группа (20 примеров) связана с оценкой конструкции защитных стен и знакомит с приемами их штурма.

Из описания осады Римова в 1185 г. известно, что его стены состояли из срубов- городниц [11, сс. 647, 648], а сюжеты 1097, 1159 и 1281 гг. позволяют оценить их приблизи­тельную высоту. Много известий и о заборолах, - это протянувшиеся поверх стен узкие площадки для средоточия защитников крепости, их передвижения и несения дозорной служ­бы [11, с. 878; 36, с. 27]. Поэтому противник в первую очередь стремился сбить их «с горо­да» [11, с. 852]. Термин «забрало» в древнерусском языке обозначал защиту, а «забральник» - защитника [37,/, сс. 896, 897; 12, с. 117; 26, сс. 20, 21].

Их лицевые фасы защищали бревенчатые или дощатые стенки: в одних случаях это низкие парапеты, и тогда ливень стрел не позволял защитникам «выникнути из заборол» [11, с. 852]. В высоких брустверах вырубали бойницы: князь Мстислав «оударенъ бысть подъ пазуху стрѣлою на заборолѣхъ сквозѣ дску скважнею» [16, с. 272]. Не исключено, что рит­мичная врезка скважней-бойниц придавала заборолам зубчатый абрис, подобный изобра­женному на металлической пластине из Княжой Горы [20, с. 23].

Иные заборола упомянуты в ИЛ под 1281 г., когда нападающие «начаша побадыватися копьи, и мнози (защитники - Ю.М.) язвени быша на городѣ ово от копии, ово от стрѣл» [11, с. 886]. Таким образом, заборола этого типа консольно выносились за пределы стены, а в их настиле имелись нижние бойницы: в XVI-XVII вв. такие заборола именовались «облама­ми».

Со стен защитники метали стрелы и копья, а также обрушивали на противника камни (3 примера) «и дрѣва, и колья, и вар» [под 1229 г.: 11, с. 755; под 1251: с. 819; под 1281: с. 886; под 1159: 25, с. 218]. Под «варом» обычно понимается кипяток: в Любече около стен находили обломки больших медных котлов для разогрева воды [32, с. 427]. А «древа» - это, видимо, заранее закрепленные на кровельных перекрытиях стен обрезки бревен: в XVI-XVII вв. они именовались «катками» [17, с. 93].

Порой стены разрушить не удавалось, и это заставляло нападающих «лѣствици при- ставливати к городоу, и тако полѣзоша на городъ» [11, с. 852]. В четырех случаях в источни­ках упомянуты «приметы» или «приспы» - производное от действия «приме- тать=присыпать» [37,//, с. 1430]. По сути, это снаружи присыпавшиеся к стенам откосы, об­легчавшие восхождение на них: во Владимире татары «внидоша по примету в город чрес стѣну» [16, сс. 463, 517; см. также: 11, с. 825]. При осаде Корсуня [под 988 г.: 16, сс. 109, 116] «приспа» насыпалась из земли; позже для этого использовалось дерево, плетни и солома (попутно приметами засыпали и рвы).

Термин «город» (град) в источниках нередко служил синонимом городских стен, чем, по сути, он и являлся в изначальном обобщенном смысле [29, с. 16; 4, сс. 176, 177]. Поэтому и процесс строительства городов передавался устойчивыми оборотами «срубить город» или «(по)ставить город» (но никак не «насыпать»). Таких упоминаний множество, но третью группу можно ограничить восемью примерами, где термин «город» однозначно синоними­чен крепостным стенам. Часть известий этого летописного пласта упомянута выше, где опи­сывалось применение татарами осадных лестниц и практика сбивания «с города» заборол. Кроме того, известно, что в 1115 г. вышгородские жители «покрили бяху градъ и забрала яко страшно бяше видити народа множество» [11, с. 281]. В 1240 г., когда татары разрушили внешние киевские укрепления, «гражанѣ же создаша пакы дроугии градъ около святой Бого­родицы» [11, с. 785]. А в Возвягле в 1258 г. «гражанѣ же видивши ратных мало со княземъ, смѣяхоуся стояще на градѣ» [11, с. 839].

Сходным образом описывались монгольские ограждения вокруг Судомира: «и обьсто- упиша и со всѣ сторонѣ, и огородиша и около своим городом, и порокъ поставиша» [16, с. 852]. Известны и образные определения укреплений: в 1223 г. на Калке князья по­строили «городъ около собѣ в кольих» [24, сс. 63, 266], а в 1149 г. «сташа новгородьци на острове, а они противу ставше, начаша город чинити в лодьях» [24, сс. 28, 215].

Завершить обзор можно двумя примерами четвертой группы, которые показывают, что облик защитных стен вошел в письменные источники как символ мощи, прочности, домини­рования. Сюда относится летописная метафора, усиливающая представление о прочности кочевнического заслона, блокировавшего войска Игоря Святославича: «яко стѣнами силнами огорожени бяхоу полкы половѣцьскими» [11, с. 644]. Под 1169 г. образная символика ис­пользована в ином контексте: «Берендѣеве же яша князя за поводъ и не даша имъ ѣхати, ре­куще: не ѣздите вы напередъ, - вы єсте нашь городъ, а мы поидемъ напередъ» [16, с. 360]. Здесь в переносный смысл афористичного оборота вложено представление о тактическом комплексе боевых сил приграничья: легкая федеративная конница всегда служила авангар­дом менее подвижных, но прочнее сопротивлявшихся удару русских дружин.

Итак, применение домонгольской «вальной» терминологии показывает, что в подав­ляющем большинстве летописцы или их информаторы не считали земляные валы защитны­ми сооружениями, а видели в них топографические ориентиры. В других случаях современ­ники на бытовом уровне лишь фиксировали привычный для них симбиоз валов и стен. По­этому на 29 приведенных летописных упоминаний приходится лишь один пример использо­вания вала в оборонительных целях, и тот имеет мемуарное происхождение. В этом плане симптоматично отсутствие летописной терминологии, способной оценить облик, конструк­цию или степень надежности земляных насыпей.

Этому массиву противостоят 36 сюжетов, содержащих неизмеримо более подробную и детализированную информацию о крепостных стенах. А применявшаяся летописцами разви­тая конструктивно-техническая лексика, обозначавшая вертикальные преграды и их элемен­ты, убедительно показывает приоритетную значимость и жизненно важный интерес совре­менников к защитным функциям стен. Этого не наблюдается по отношению к валам, поэто­му рассмотрим происхождение этого термина.

Лингвистически этимологическое ядро «вала» имеет общеславянский характер: его корневая основа и производные от нее встречаются во всех юго-, западно- и восточнославян­ских языках. Считается, что термин был заимствован славянами из средневерхненемецкого «wal»; его аналогией является древнесаксонское «wal» и англосаксонское «weal». В свою очередь, этот лингвистический массив восходит к латинскому «vallum» - защита, изгородь, частокол или насыпь с частоколом, и собирательному понятию «vallus» - свая, столб, кол (очевидно, это пример лексической памяти о древнейших стенах из частоколов). Позже в общеславянской и немецкой («wall») лексике термин обратился в «земляную насыпь». Но в английском языке «wall» сохранил его более древнее значение - «стена» [3, с. 106; 35, с. 333; 37,I, с. 225; 28, с. 63; 10, с. 910; 43, с. 8; 41, с. 132].

Очевидно, языковые толкования прообраза «валов» и «стен» весьма древние: уже в VIII в. Беде Достопочтенному, автору «Церковной истории народа англов», пришлось вно­сить ясность в терминологические тонкости, связанные с позабытым к тому времени имено­ванием типов древней фортификации. Он уточнил, что император Септимий Север в начале III в. отделил непокоренные земли «не стеной, как считают некоторые, а валом. Ибо стена строится из камня, вал же, которым укрепляется лагерь для отражения вражеской силы, де­лается из кусков дерна; из этих кусков, вырезанных из земли, возводится нечто вроде стены высоко над землей так, что впереди находится ров, из которого вынули дерн, а выше втыка­ются колья из самого крепкого дерева» [2, с. 211].

Таким образом, контаминация термина «вал=стена» в «вал=насыпь» определилась за­долго до VIII в. А в русских письменных источниках значение «вала» настолько удалилось от английских корней, что сложилось обезличенное представление о земляных насыпях. Но, как исключение, в источниках встречается и промежуточное применение термина «вал».

Так, в 1219 г. стена города камских болгар Ошеля содержала «дво оплота, а межи ними валъ сыпан» [25, с. 83]. Несколько ранее арабский автор X в. ибн Йа'куб писал, что для уст­ройства укреплений славяне «выкопанную землю сваливают в вал, укрепивши его досками и сваями наподобие битой земли, покуда стена не дойдет до желанной высоты» [31, с. 48]. Здесь «вал» - это грунт, засыпанный в деревянный каркас, а в целом это конструкция верти­кальной крепостной стены. Особо важно второе свидетельство, где содержится объективная оценка сооружения: арабы не ведали о защитных свойствах земляных валов и огораживали крепости только стенами из камня, обожженного или сырцового кирпича.

Свидетельство переводного источника можно было бы не упоминать, если бы не мно­жество аналогичных трактовок вала, известных в летописных описаниях более поздних рус­ских событий. О засыпке «вала» в стены Твери упомянуто под 1373 г. В Рогожском летопис­це под 1361 г. стеновые городни также засыпались валом-грунтом: «и на Великом Новѣграде около города копали ровъ да, валъ рубя, засыпали» [39, с. 19; 30, с. 72]. Впоследствии в таких оборотах термин «вал» стали заменять на более привычную «землю»: «того же лѣта у града Тфери около валу рубиша кожухъ и землею насыпаша» [под 1387 г.: 39, с. 93]. Таким же об­разом отражена постройка стены в никоновской Повести о взятии Казани под 1553 г.: «ост­рогъ бѣ их рублен городнями и землею насыпанъ» [29, с. 123]. Приблизительно к тому же времени относится и свидетельство папского легата А. Поссевино, отмечавшего, что некото­рые русские крепостные стены возводятся из срубов, забитых землей и песком [27, с. 44]. Эти выдержки из летописных текстов указывают на идентичность описанных позднейшими источниками стен с внутривальными устройствами домонгольского времени.

Порой в источниках встречаются примеры иных представлений о древней сущности валов. «Вал разрушенного города» упомянут Гельмольдом в рассказе о событиях 1130-1140­х гг. [8, с. 138]. В 1678 г. русский дипломат Н.Г. Спафарий записал, что «в левой стороне осыпь земляная вместо городка» [34,13, с. 173], а чешский путешественник Б. Таннер обри­совал внешний вид валов как «большие следы разрушенных стен» [38, с. 67].

Подобное толкование раскрывает происхождение и первоначальный облик небольших городищенских валов, и в этом плане имеются существенные наработки. Так, конструктивно сходные с «галльскими» стенами Цезаря крюковые внутривальные конструкции Торнова (VIII в.) и Гнезно (X-XI вв.) убедительно реконструированы зарубежными исследователями как остатки крепостных стен. Изучение М.П. Кучерой легендарных «Змиевых» валов Сред­него Поднепровья показало, что это руины протяженных укреплений вертикального строя, подобных строившимся по всей Европе «длинным стенам» [22, сс. 257, 255]. Следами крепо­стной стены является и невысокий вал небольшого городища Сампсониев Остров [21, сс. 51, 57-59].

Вместе с тем, летописные и археологические источники содержат примеры возобнов­ления городских укреплений поверх валообразных руин. И со временем могла возникнуть фортификационная традиция намеренной насыпки валов для устройства стен на их гребнях, как это произошло в киевском «городе Ярослава»: такое возвышение укреплений над окру­жающей местностью увеличивало их защитную эффективность. Поэтому не удивительно, что в позднем княжеском летописце появилась ретроспективная легенда о намеренной на­сыпке вала вокруг Владимира Залесского. Впрочем, эти гипотетические построения нужда­ются в более глубокой проработке.

СОКРАЩЕНИЯ

ИЛ - Ипатьевская летопись

ЛЛ - Лаврентьевская летопись

НПЛ - Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов

ПСРЛ - Полное собрание русских летописей

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

1. Аулих В.В. Луцк / Археология Прикарпатья, Волыни и Закарпатья. - К., 1990. - С. 122­124.

2. Беда Достопочтенный. Церковная история народа англов / Памятники средневековой ла­тинской литературы IV-IX веков. - М., 1970. - С. 210-220.

3. Бурдон И.Ф., Михельсон А.А. Полный словарь иностранных слов, вошедших в употреб­ление в русском языке. - М.-Пг., 1891. - 463 с.

4. Виноградова В.Л. Словарь-справочник «Слова о полку Игореве». - Вып. 1. - М., 1965. - 200 с.

5. Воронин Н.Н. Зодчество Северо-Восточной Руси XII-XV вв. - М., 1961. - Т. 1. - 583 с.

6. Воскресенская летопись // ПСРЛ. - СПб., 1856. - Т. 7. - 345 с.

7. Высоцкий С.А. Фортификационные сооружения древнего Киева. Золотые ворота, вал Ярослава Мудрого / Новое в археологии Киева. - К., 1981. - С. 142-172.

8. Гельмольд. Славянская хроника. - М., 1963. - 229 с.

9. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. - М., 2000. - Т. I. - 699 с.

10. Дворецкий И.Х., Корольков Д.Н. Латинско-русский словарь. - М., 1949. - 950 с.

11. Ипатьевская летопись // ПСРЛ. - М., 2001. - Т. 2. - 938 с.

12. Кочин Г.Е. Материалы для терминологического словаря древней России. - М-Л., 1937. - 487 с.

13. Куза А.В. Фортификация / Древняя Русь: город, замок, село. Археология СССР. - М., 1985. - С. 167-169.

14. Кучера М.П. Городища // Археология Украинской ССР. - К., 1986. - Т. 3. - С. 372-396.

15. Кучера М.П. Слов'яно-руські городища VIII-XIII ст. між Саном i Сіверським Дінцем. - К., 1999. - 250 с.

16. Лаврентьевская летопись // ПСРЛ. - М., 2001. - Т. 1. - 489 с.

17. Ласковский Ф. Материалы для истории инженерного искусства в России. - Спб., 1858. - Ч. 1. Опыт исследования инженерного дела в России до XVIII в. - 315 с.

18. Летописец новгородский церквам божиим / Новгородские летописи. - СПб., 1879. - С. 179-390.

19. Летописный сборник, именуемый летописью Авраамки // ПСРЛ. - Спб., 1889. - Т. 16. - 319 с.

20. Мезенцева Г.Г. Древньоруське місто Родень. Княжа Гора. - К., 1968. - 184 с.

21. Моргунов Ю.Ю. Сампсониев Остров: пограничная крепость на посульской окраине Юж­ной Руси в XI-XIII вв. - М., 2003. - 186 с.

22. Моргунов Ю.Ю. К проблематике изучения южнорусских змиевых валов / Русь в IX-XIV веках. Взаимодействие Севера и Юга. - М., 2005. - С. 253-269.

23. Мурзин В.Ю., Ролле Р. Большие городища лесостепной Скифии / !сторін Руси-України. - К., 1998. - С. 34-42.

24. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов // ПСРЛ. - М., 2000. - Т. 3. - 590 с.

25. Патриаршая или Никоновская летопись // ПСРЛ. - М., 1965. - Т. 10. - 244 с.

26. Поппэ А. Материалы для терминологического словаря древнерусского строительного де­ла X-XV вв. - Вроцлав, 1962. - 87 с.

27. Поссевино А. Исторические сочинения о России XVI в. - М., 1983. - 271 с.

28. Преображенский А.Г. Этимологический словарь русского языка. - Т. I. - М., 1959. - 717 с.

29. Раппопорт П.А. Очерки по истории русского военного зодчества X-XIII вв. // МИА. - № 52. - М.-Л., 1956. - 181 с.

30. Рогожский летописец // ПСРЛ. - Пг., 1922. - Т. 15. - Вып. 1. - 504 с.

31. Розен В. Известия Ал-Бекри о славянах и их соседях // Куник А., Розен В. Известия Ал- Бекри и других авторов о Руси и славянах. - Т. 1. - СПб., 1878. - С. 1-191.

32. Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII-XIII вв. - М., 1982. - 589 с.

33. Сага об Эймунде / Рыдзевская Е.А. Древняя Русь и Скандинавия в IX-XIV вв. - М., 1978. - С. 29-231.

34. Словарь русского языка XI-XVII вв. - М. - Вып. 2, 1975 (319 с.); Вып. 4, 1977 (403 с.); Вып. 10, 1983 (327 с.); Вып. 13, 1987 (319 с.).

35. Словарь русского языка, составленный вторым Отделением Императорской Академии Наук. - Т. 1. - СПб., 1891. - 481 с.

36. Слово о полку Игореве. / Под ред. В.П. Адриановой-Перетц. - М-Л., 1950. - 484 с.

37. Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского языка. - Спб., 1893, 1895. - Т. I-III. - 1683 стб.

38. Таннер Б. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 г. - М., 1891. - 102 с.

39. Тверская летопись // ПСРЛ. - М., 1963. - Т. 11. - 504 с.

40. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. - М., 1971. - Т. 3. - 827 с.

41. Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. - М., 1994. - Т. I. - 623 с.

42. Шрамко Б. А. Исследование лесостепной полосы УССР / АО-66. - М., 1967. - С. 199-201.

43. Этимологический словарь русского языка. / под ред. Н.М. Шанского. - М., 1968. - Т. 1. - Вып. 3. - 283 с.

In article shaft and fortifications X-XIII centuries are considered in opinion of their contemporaries.