НЕИЗБЕЖНОСТЬ

Оглянемся на минувшие четырнадцать лет (303-317) и посмот­рим, что произошло. А произошло очень много, даже для са­мой мятежной эпохи. Великий Китай перестал существовать. Потеряв родные земли, колыбель своей древней культуры, Китай стал заурядным царством, окруженным с юга и запада воин­ственными аборигенами, фактически не подчинявшимися нан­кинскому правительству.

Хунны из крошечного раздробленного племени, беспо­щадно угнетаемого и обижаемого, превратились в хозяев обшир­

ной страны, которую они перед этим залили кровью. Но как обвинить их за это? На жестокую войну их толкнула жажда справедливости, поруганной китайскими вельможами. Но, проявившись, она превратилась в жажду мщения, и постра­дали не столько угнетатели, сколько беззащитный народ. Особенно развернулись хуннские кулы, составившие наибо­лее боеспособные и свирепые части хуннской армии. Опья­ненные победами, они выместили на китайском населении свои обиды и принесли ему столько горя, что установление мира между народами, населявшими Срединную равнину, стало не только невозможным, но и неприемлемым для обе­их враждующих сторон. И это не было продуктом злой воли хуннских вождей или легкомыслия китайских сановников. Сама логика событий вела к тому, чтобы из вспышки освободи­тельного восстания одного из хуннских племен разгорелся костер войны нескольких больших народов.

Наследники кочевой державы Хунну — хунны и сяньбий- цы — и потомки создателей империи Хань принадлежали к разным суперэтническим целостностям. Одни воспитались в суровых сухих степях и предгорьях Центральной Азии, другие — в мягком климате, среди бамбуковых зарослей и лессовых полей. Для одних друзьями были животные, для других — растения. Одних защищал от врага род, других — государство. Сообразно всему накопленному и передаваемо­му из поколения в поколение опыту кочевники и китайцы сложились в разные, непохожие друг на друга суперэтносы, с разными стереотипами поведения и разными системами отсчета повседневных идеологических понятий. Произнося такие слова, как верность, честность, дружба, благодарность и т.п., хунн вкладывал в них один смысл, а китаец — другой. В каждом отдельном случае нюансы трудноразличимы, но в больших количествах они бросаются в глаза и сообщают этническим целостностям те особенности, которые ныне называют эт­нопсихологией³⁰. Насколько это было существенно для судеб

этносов, мы увидим ниже, а здесь отметим, что, пока хун- ны и китайцы жили раздельно, каждый своим бытом, войны между ними не были столь ожесточенными, а компромиссы, наоборот, достигались часто и надолго.

Но для того чтобы объяснить грандиозную победу хун- нов, необходимо учесть особенность этнологического харак­тера. Не следует думать, что один китаец в IV веке был худ­шим воином, чем один хунн. Часто могло быть наоборот, но хуннская этническая система имела большее напряжение, нежели китайская, и потому хунны побеждали. Здесь наблю­дается та же коллизия, которую отметил Ф.Энгельс, упоми­ная о египетском походе Наполеона Бонапарта, когда два мамлюка были сильнее трех французских драгунов, но тыся­ча французов — сильнее тысячи пятисот мамлюков³¹. Итак, после детального изучения хода событий можно с уверенно­стью сказать, что не сумма случайностей, а историческая закономерность была причиной победы хуннов.

А так ли уж велика была сила победоносной хуннской империи Лю Хань?³² Нет, этот колосс стоял на глиняных ногах. Не говоря уже о том, что большая часть населения состояла из китайцев, хунны и их кулы были разными этно­сами, несмотря на то что они говорили на одном языке. Хунны сохранили свою родовую структуру, которой никогда не было у их кулов. Хунны управлялись знатными, а кулы способны­ми людьми. Хунны чтили древние традиции, а у кулов их не было и не могло быть, потому что их этнос возник из разно­племенных людей, связанных только исторической судьбой. Между этими двумя этносами не могло возникнуть полного взаимопонимания и доверия, и недаром умный Лю Цун опа­сался успехов своего лучшего полководца Ши Лэ³³, одновре­менно прощая неудачи высокородного Лю Яо.

И наконец, новорожденная империя не могла обойтись без услуг образованных китайцев, и один из них, Цзинь Чжун, сделался министром империи Лю Хань. Иными словами, пред­ставитель побежденного народа стал правителем своих побе­дителей. Последствия такой расстановки сил не замедлили отразиться на ходе истории.