КУЛЬТУРА И ЕЕ МЕТАВРЕМЕННАЯ ОСНОВА

Человек с неизбежностью мыслит и действует в контексте своего социо­культурного опыта, в определенном Ценностно-смысловом Универсуме. По­этому он включается в познавательный процесс не просто как абстрактный субъект классической гносеологии, но прежде всего как представитель (по­сланец) осознаваемого им мира, как медиатор идеального и материального, Слова и вещи, символического и жизненно переживаемого.

Культура, будучи миром исторического опыта и человеческой деятельнос­ти, выступает вместе с тем как обретенное богатство духовности и жизнедея­тельности, являющееся максимальным выявлением творческих дарований че­ловека. Она оптимизирует человеческий фактор в истории и бытии как тако­вом, раскрывая ценности истины и добра, красоты и свободы, конституиру­ясь (по крайней мере в опыте европейской истории) как альтернатива варвар­ству, контркультуре.

В этом смысле важно разграничивать дискриптивный и нормативный по­дходы к пониманию феномена культуры. Дискриптивно, то есть в контексте оппозиции «натура — культура», к культурной сфере относится все, что прои­зведено человеком. Однако нацистские концлагеря с их газовыми камерами тоже создал человек. Что же их относить к сфере культуры? Нравственное чувство не может с этим смириться. Поэтому с нормативной точки зрения, то есть в контексте того, что фактически квалифицируется теми или иными эпо­хами как культурное достижение, как то, что может выступать мерой человеч­ности, творческого саморазвития и свободы, далеко не все продукты челове­ческой деятельности конституируются в составе культуры.

Следовательно, культура не может быть задана списком, неким перечис­лением неизменных подсистем. Место, занимаемое в культуре искусством, наукой или моралью, не может заполняться определенными продуктами худо-

²⁹Шолем Г.

жественного или научного творчества автоматически. Такое заполнение осу­ществляется исторически, соответственно определенным нормам и требова­ниям конкретных эпох, предъявляемых к духовному производству. Так возни­кает зазор между исторически актуальной культурой (культурой на уровне нормы) и остальным массивом человеческой деятельности, продукты которо­го относятся к культуре номинально, по происхождению, но не по фактичес­кому их признанию и использованию соответствующими эпохами в качестве культурных явлений.

Культура, таким образом, является исторической системой и по происхо­ждению, и по сути. Выступая сферой опредмечивания человеческих сущност­ных сил, она становится причастной тому материнскому началу истории, ко­торое порождает и человека, и человеческую субстанцию культурных процес­сов. Стихия человечности и стихия культуры совмещаются в историческом опыте общественного развития. Все то, что характеризует человека, свидетель­ствует о его истории, и все то, что конституируется в культуру, выражает в ценностном аспекте опыт этой истории.

Соответственно, и о любом явлении культуры можно говорить лишь в контексте выражения и использования живого опыта истории и его возмож­ностей с точки зрения преобразования этого опыта в ценности современного строя жизни. Но культура — это не просто выражение чего-либо, иначе она превратилась бы в выразительные средства, в язык истории. Культура — это сама система перевода ускользающих в прошлое и будущее ценностей настоя­щего в бытии человека в смысл его жизнедеятельности. Это способ построе­ния жизни человека за счет опыта сотен минувших поколений, за счет реали­зованных и — что особенно важно — нереализованных возможностей истори­ческой деятельности.

Поэтому культура — процессуальна, не сводится к статичному сооруже­нию из идей и вещей, материи и духа. Перевод опыта прошлого в ценности настоящего означает в ней, кроме всего прочего, и реализацию нереализован­ного, актуализацию возможного и в этом смысле — продолжение истории по меркам свободы и творчества.

Культура — это всегда воспроизводство исторического опыта в его потен­циальности, это свобода развития человеческой личности, ее сущностных сил. Поэтому культура может быть определена как творческая реализация смысловых потенциалов освоения мира, опыта истории и заданных ею возмо­жностей очеловечивания бытия под углом зрения превращения вешей в веща­ние и свободного развития индивидуальности. Она не сводится к историчес­ким фактам, ибо учитывает возможное и в этом плане причастна к высшим рангам реальности. Она не повторяет пройденное, ибо реализует историчес­кий опыт в формах творчества, придающих смысл индивидуальности.

Культура не заменяет историю еще и потому, что имеет личностную стру­ктуру переживания, воспроизведения и трансформации истории в нормы и ценности конкретных людей, позволяет превращать эту историю в биогра­фию индивидуальной жизни. Перефразируя М. Хайдеггера, можно сказать, что в аксиологическом аспекте культура — это реализация высших ценностей с точки зрения культивирования высших достоинств.

Культура многолика, имеет огромное множество цивилизационных, на­циональных и стилевых форм. Однако многообразие стилей в культуре выра­

жает не только и даже не столько многообразие истории и ее опыта, сколько общую для культуры и истории неисчерпаемость сферы потенциального как предпосылку самой стихии творчества. Но если в истории эту потенциаль­ность можно выявить через исследование прошлого, то культура открывает необозримые дали возможного, модального, не осуществленного в прошлом и настоящем. Центральной здесь является проблема человека, а человек, по меткому замечанию С.Л. Рубинштейна, никогда не сводится к эмпирически заданному субъекту, но представляет единство того, что он может, хочет и де­лает. Он открыт будущему и выступает как своего рода личностный проект, требующий осуществления, самореализации.

Такая соотнесенность с осуществленной и возможной событийностью, а значит, и способность к репрезентации полноты сущего в его окончательных и вариативных формах, обуславливает универсализм выразительных средств культуры, присущие ей символические структуры прозрения самой неожи­данной реальности.

Символизм, таким образом, не только язык культуры, но и состояние жи­знедеятельности человека и его сознания. В этом ракурсе культура выступает сферой опредмечивания и распредмечивания символического опыта челове­чества.

Раскрытие в культуре потенциального и возможного подводит под ее компе­тенцию высшие ранги реальности, раскрывает действительность не только в эм­пирических, но и модальных аспектах, не только в формах сущего, но и вероят­ного, актуального и эвентуального, логоса событий и хаоса шансов, линейнос­ти причин и причудливости фортуны. А поскольку возможное, в силу его вне- эмпиричности, не укладывается в рамки хронологического отсчета, культура как путь раскрытия потенциального в бытии способна выходить за горизонты эмпирического времени, образовывать различные фигуры временных процес­сов. Поэтому она характеризуется не только линейностью «стрелы времени», но и «кругами» раскрытия всеобщих (и в этом смысле повторяющихся) форм духовности, способностью онтологизации самых смелых порождений духа.

В истории культуры реализуются различные типы времени. Кроме цикли­ческого и линейного времени, а также времени, проецированного на вечность (эон) или миг (хронон), в историко-культурных системах встречается и так называемое «островное время». Оно связано с абсолютизацией отдельного участка временного процесса (обычно прошлого) как идеального, эпического мира «старины», абсолютизации, доведенной до полной автономии и замкну­тости эпически телескопированного времени.

С феноменом «островного времени» мы встречаемся практически во всех культурах, от Китая с его культом старины и эпохи «праведных императоров»

Шао и Юя до Скандинавии, где в древних сагах повествуется о былинном ве­ке «мечей и секир». Его мы встречаем в мифах австралийских аборигенов, по­вествующих о странствиях тотемических первопредков, и в древнегреческой культуре с характерной для нее эталонностью Героического века, завершив­шегося Троянской войной.

По поводу «островного» эпического времени М.М. Бахтин писал: «Имен­но потому, что оно отгорожено от всех последующих времен, эпическое про­шлое абсолютно и завершенно. Оно замкнуто, как круг. И в нем все готово и закончено сполна. Ни для какой незавершенности, нерешенности, проблема­тичности нет места в эпическом мире. В нем не оставлено никаких лазеек в будущее; оно довлеет себе. Не нуждается и не предполагает никакого продол­жения. Временные и ценностные определения здесь слиты в одно неразрыв­ное целое (как они слиты в древних семантических пластах языка). Все, что приобщено к этому прошлому, приобщено тем самым к подлинной сущности и значительности, но вместе с тем оно приобретает завершенность и закон­ченность, лишается, так сказать, всех прав и возможностей на реальное про­должение. Абсолютная завершенность и замкнутость — замечательная черта ценностно-временного эпического прошлого».

Эти особенности «розы времени» в развитии культуры позволяют гово­рить об особом временном атрибуте истории цивилизации — метавремени культур, в котором и оказывается возможным процессуальное раскрытие аб­солютных аспектов человеческого творчества. Ведь метавремя культуры не исчерпывается линейным протеканием временного процесса, а позволяет ему образовывать своего рода острова в той реке быстротекущего бытия, в кото­рую можно входить не только единожды, но и эвентуально бесконечно.

Более того, в культуре сколько-нибудь значительный шаг в будущее оказы­вается возможным лишь в меру освоения прошлого и открытия тех его потен­ций, которые усиливают импульсы движения вперед, расширяя культурный потенциал последнего.

В истории культуры абсолютное всегда рассматривалось как нечто, сопри­частное высшему бытию, как то, что не просто не подвластно «косе времени» (смерти), а утверждает жизнь в ее вечном обновлении. Вот почему подлинная культура альтернативна всему мнимому, иллюзорному, случайному, всему эн­тропийному (ведущему к смерти, мертвой неподвижности). Признание нали­чия в ней вневременного «золотого фонда» делает неадекватной ее оценочную характеристику в категориях «старое» и «новое» Сопричастное абсолютному «старое», актуализированное в новых историко-цивилизационных условиях,

Ш Бахтин М.М. Эпос — роман // Вопросы литературы. — 1970. — № 1. — С. 104.

приумножает свою непреходящую ценность в отличие от «нового», созданно­го лишь для того, чтобы продемонстрировать свою несхожесть с уже налич­ным культурным багажом. Абсолютное в культуре ассоциирует не просто ре­альность, а ее высшие ранги, на которых аксиологически отрицается всякая человекобытийная пустотность. Оно есть высший потенциал культуры, а не ее сокровищница.

Однако инвариантность и сохраняемость культурных ценностей не озна­чает их независимости от реального исторического времени. Способность по­длинных культурных ценностей к пребыванию в метавременных состояниях символизирует не их неподвластность реальному времени, а лишь то, что власть времени исторична. Культурная ценность приобретает аспект абсолют­ного не раз и навсегда, а через историческую перспективу неограниченного раскрытия ее идейно-проблемного содержания, в котором каждая эпоха от­крывает в инвариантном культурном явлении все новые и новые смыслы.

Абсолютное в культуре обнаруживает себя не как вещь, а как предметно разворачивающаяся история саморазвития человеческих сущностных сил. В таком отношении абсолютное выступает как необходимость, свободно творя­щая свою целесообразность, как утверждение мира человека в его цельности, уникальности и свободе. Разумеется, содержание добра, красоты, истины — исторично. Но сами идеи добра, красоты и истины являются абсолютной воз­можностью проявления человечности.