СОСТАВ ИСТОЧНИКОВ ПО ИСТОРИИ НАЧАЛЬНЫХ СТАДИИ ХРИСТИАНСКОГО ДВИЖЕНИЯ

Генезис христианства принадлежит к проблемам, которые мо­гут ставиться исторической наукой в двух различных планах — более общем и более узком. Возведение эсхатологизма в новое качество и одновремеппо его преодоление, приведшее к возникно­вению христианства, было обусловлено общественно-психологиче­ской ситуацией Римской империи.

Совсем другое дело — постановка проблемы генезиса христи­анства в узком плане, т. е. реконструированне фактической исто­рии малозаметных событий в Палестине I в. п. э., послу живших началом собственно христианского движения. Как уже не раз отмечалось многими советскими историками, вопрос о фактиче­ской достоверности того или иного события или об историчности того или иного лица — это не мировоззренческий, а фактографи­ческий вопрос. В качестве такового он и должен решаться. Но при этом полезно напомнить, как Энгельс, сам разрабатывавший проблему происхождения христианства исключительно в широком плане, протестовал против попытки Бруно Бауэра вообще снять постановку этой проблемы в узком плане: «Разумеется, Бауэр, как и все, кто борется с закоренелыми предрассудками, во мно­гом далеко хватил через край. Чтобы установить на основании также и литературных источников влияние Филона и особенно Сенеки на формирующееся христианство, а новозаветных писа­

телей представить прямыми плагиаторами упомянутых филосо­фов, Бауэру пришлось отнести возникновение новой религии на нолсотни лет позже, отбросить не согласующиеся с этим сообще­ния римских историков и вообще позволить себе большие воль­ности при изложении истории.

Необходимо отметить, что вплоть до бО-х годов значительная часть советских исследователей, захваченная пылом борьбы с «закоренелыми предрассудками», шла скорее за Бауэром, чем за Энгельсом, утрируя даже передержки «хватившего через край» Бауэра. Так, например, если для Бауэра новозаветные авторы — «настоящие плагиаторы» более ранних писателей — Филона (ум. около 40 г. н. э.) и Сенеки (ум. в 65 г. п. э.), ю для Р. Ю. Вип­пера это плагиаторы Плутарха (ум. после 119 г. п. э.), что го­раздо более странно с точки зрения хронологии, да и в прочих отношениях.

С течением времени накопление нового материала (в частно­сти, кумрапские открытия, находки в Египте фрагментов еван­гелий, относящихся к началу II в. н. э., общее развитие научных теорий мифотворчества) создало предпосылки для более строго­го отношения к фактам и евангельской традиции; это ощущается, в частности, в последних работах И. Д. Амусина, М. М. Кубла- нова, И. С. Свенцицкой, А. Ч. Козаржевского.

Ф, Энгельс, критиковавший тюбингенскую школу за то, что она сохраняет все евангельские рассказы, отбрасывая только чу­деса, и Бруно Бауэра — за его гиперкритицизм, писал, что между этими границами лежит истина и что «новые находки, в особен­ности в Риме, на Востоке и прежде всего в Египте помогут в этом вопросе гораздо больше, чем какая угодно критика»¹. Открытия, сделанные в послевоенные годы, оправдывают эти слова Ф. Эн­гельса.

Для историка обобщающие схемы и принципиальные конст­рукции никогда не могут заменить конкретность фактов и персо­налий.

Разумеется, особую ценность имели бы сообщения об Иисусе из Назарета и его первых последователях, исходящие от «сторон­них» и постольку более или менее «незаинтересованных» свиде­телей — римских хронистов первой половины и середины I В. и. э. К сожалению, вся актуальная историография ранней империи, предшествующая Тациту и Светонию, утрачена (за единственным исключением конспективного труда Веллея Патеркула, набросан­ного к тому же слишком рано — в 29 г.).

Упоминание христианства у Тацита вкраплено в рассказ о внаменитом пожаре Рима при Нероне в 64 г. и. э., подавшем по­вод к слухам о намеренном поджоге, «И вот Нерон, чтобы побо­роть слухи, приискал виноватых и предал изощреннейшим каз­ням тех, кто своими мерзостями навлей на себя всеобщую нена­висть и кого толпа называла христианами. Христа, от имени ко­торого происходит это название, казнил при Тиберии прокуратор Понтий Пилат; подавленное на время, это зловредное суеверие стало вновь прорываться наружу, и не только в Иудее, откуда по­шла эта пагуба, по и в Риме, куда отовсюду стекается все наибо­лее гнусное и постыдное и где оно находит приверженцев». После этого историк описывает казни христиан, оформленные как зре­лище. Пет никаких оснований считать это место подложным или хотя бы интерполированным. Другой вопрос, какую информацию оно содержит. По достоверным сведениям, имевшимся у Тацита, к 64 г. христианство существовало, дошло до Рима и было уже настолько известно столичному обывателю, что могло пригодить­ся официозной пропаганде в качестве политического козла отпу­щения. Все это само по себе важно. Однако дает ли это сообщение сведения о начале христианского движения? Тацит писал в 116— 117 гг. В эти годы о том, что христианство зародилось в Иудее, что основателем его был некто «Христос», казненный римскими властями, и что при этой казни играл какую-то роль прокуратор Понтий Пилат, можно было услышать от первого встречного хри­стианина (а ведь друг Тацита Плиний Младший лично допраши­вал христиан в Вифинии).

То же самое в еще большей степени относится к сообщению Светония об императоре Клавдии: «Иудеев, постоянно волнуе­мых Хрестом^[19], он изгнал из Рима». Из-за этого «Хреста», о кото­ром Светоний больше ничего не зпает, при Клавдии происходили беспорядки в римской еврейской общине.

На этот раз мы узнаем, что, по-видимому, не только Нерону, но еще его предшественнику Клавдию пришлось в какой-то мере считаться с фактом мессианского движения последователей Иису­са. Стоит вспомнить о рескрипте того же императора Клавдия от 41 г. к александрийцам, текст которого был обнаружен на папиру­

се, найденном в 1920 г. в Египте. Император в несколько темных выражениях запрещает александрийским иудеям приглашать к себе иудеев из Сирии и Египта, разносящих «как бы некий общий недуг всей вселенной».

Толкование этого рескрипта вызывает споры, нельзя быть вполне уверенным, что в нем идет речь именно о христианстве; но он, во всяком случае, говорит о распространении из Сирии и Египта учений, связанных с библейской традицией и опасных для империи. В этом смысле свидетельство рескрипта смыкается с сообщением Светония о распространении христианства при Клавдии; но все это, к сожалению, еще не может дать нам в руки сведения о самих палестинских истоках христианства.

Естественно обратиться к историку Палестины Иосифу Фла­вию (37 — около 100 г.). В его «Иудейских древностях» (XX, 199—201) сообщается под 62 г, об убиении Иакова, «брата Иису­са, прозванного Христом», и есть раздел о самом Иисусе (XVIII, 63—64); этот раздел сразу резко разочаровывает исследователя: в нем бросаются в глаза заявления о мессианском достоинстве и даже божественности Иисуса, которые никак не могут принадле­жать верующему иудею, каким был Иосиф, но только верующему христианину, каким оп ни в коем случае не был. Безусловно, раз­дел испорчен переделками и вставками (интерполяциями) христи­анских переписчиков; но правильно ли считать его в полном объ­еме одной большой "йнтерполяцией, или можно попытаться вычле­нить его подлинное ядро, отбросив наслоения? Этот вопрос до недав­него времени был предметом острой, но довольно безрезультатной дискуссии, пока в 1971 г.

«...В это время был мудрый человек по имени Иисус, Его об­раз жизни был похвальным, и он славился своей добродетелью; и многие люди из числа иудеев и других народов стали его уче­никами. Пилат осудил его на распятие и смерть; однако те, кто стали его учениками, не отреклись от своего ученичества. Они рассказывали, будто он явился им на третий день после своего распятия и был живым. В соответствии с этим он-де и был Мес- сия, о котором пророки предвещали чудеса...»

В отличие от переделанного христианским редактором гре­ческого текста здесь нет ни сомнений в человеческой сущности

• Текст Агания был издан еще в 1910 г. русским ученым Васильевым, во на него не обратили надлежащего внимания. і

Иисуса, ни упоминания о его чудесах, ни возложения ответствен­ности за его смерть на иудейских старейшин (противоречащего общей тенденции сочинений Иосифа); что касается воскресения Иисуса и его мессианского достоинства, то они всецело оставле­ны на совести Иисусовых учеников. Это голос не враждебный, но чуждый христианству. Иначе говоря, отпадают все препятствия к тому, чтобы рассматривать весь раздел в таком виде как под­линный текст Иосифа Флавия (конечно, со скидкой на несущест­венные деформации, возникшие при последовательном переводе с греческого на сирийский и с сирийского па арабский).

Другое из двух главных сочинений Иосифа Флавия — «Иудей­ская война» — было написано в двух вариантах: по-гречески — с расчетом на римскую публику и по-арамейски — с расчетом на иудейскую публику.

Иносказательные упоминания об Иисусе и ранних палестин­ских христианах {миним — «еретиках», «отщепенцах») в Талмуде представляют собой довольно позднюю (П —V вв. н. э.) запись своеобразного «фольклора» раввинских школ за полтысячелетия. Устное предание имеет свои свойства: оно крайне легко искажает факты, по порой очень цепко у’держиваст образ. Анекдоты и слухи о начале христианства, записанные в Талмуде, не отличаются в этом отношении от всех других анекдотов и слухов. Сообща­емые в них данные по следует пи переоценивать, ни отвергать целиком.

Христианская литература первых десятилетий дошла главным образом в составе канонического сборника, носящего название «Новый завет»; это комплекс религиозных сочинений, выбранных церковью среди им подобных как наиболее адекватпое выражение новой веры, прибавленных к Сентуагицте ^[20] и вместе с вей состав­ляющих христианскую Библию. Отбор новозаветного канона в основном произошел во II в., но завершился только к концу IV в. В него входит 27 сочинений различных жанров: четыре «Евапге-

Лия»®, примыкающие к ним «Деяния апостолов», 21 «послание» (■(поучения в эпистолярной форме), из которых 14 принадлежат или приписываются традицией апостолу Павлу, а остальные — апостолам Петру (два), Иоанну Богослову (три), Иакову и Иуде* ((по одному), и, наконец, «Откровение Иоанна Богослова», или «Апокалипсис» — фантастическая картина грядущего конца мира. Все эти сочинения сохранились на греческом языке — междуна­родном языке Восточного Средиземноморья, там, где традиция сообщает о семитическом (еврейском или арамейском) подлинни­ке, как в случае с «Евангелием от Матфея», этот подлинник утрачен.

Четыре «Евангелия» составлены в форме рассказа о жизни и проповеди Иисуса, о его смерти и воскресении. Наиболее краткое и, возможно, самое древнее «Евангелие от Марка» ничего не го­ворит пи о происхождении, ни о детстве и юности своего героя; рассказ начинается прямо с того, что аскет и пустынник Иоанн «Креститель» (не смешиватЕ, с Иоанном «Богословом», учеником Иисуса, которому приписывается авторство ряда новозаветных текстов) выступает с проповедью покаяния и крестит своих после­дователей в реке Иордан (т. е. подвергает их ритуальному омове­нию, укорененному в иудейских религиозных традициях), пред­сказывая при этом приход «более сильного», чем оп сам; как бы в ответ на эти слова Иисус *’ приходит из Галилеи к Иоанну и при­нимает крещение. В самый момент обряда Иисус (по другой ин­терпретации текста — Иоанн) имеет видение: над ним разверза­ются небеса, Дух божий (упоминаемый в Ветхом завете, но ни там, ни в Новом завете еще не признаваемый одпой из трех ипо­стасей Божества, как позже у христиан) спускается к нему в виде голубя, и глас с небес утверждает Иисуса в мессианско-царствен­ном звании «Сына Божия». Подготовившись сорокадневным уеди­нением в пустыне, Иисус возвращается в родную Галилею на се­вере Палестины и начинает свою проповедь с возвещения месси­анского времени («исполнились времена», «приблизилось царство божие», «покайтесь!»). Описываются призвание им первых учени­ков (апостолов — греч. «посланцев») из среды рыбаков Тивериад­ского озера, его странствия, преимущественно в Галилее, твори­мые им чудеса. Об учении Иисуса в этом Евангелии говорится мало. Постоянный мотив — столкновения с иудейскими ортодокса­ми из числа господствующих религиозных течений фарисеев и саддукеев (и отчасти с учениками Иоанна «Крестителя»), в свя­зи с тем что Иисус, во-первых, проявляет непринужденность по отношению к запретам иудейской религиозной практики (напри-

^в «Евангелия» (грет, «благовестия») первое и четвертое — от Матфея и от Иоанна — написаны от имени учеников Иисуса; второе «Евангелие» приписывается Марку, спутнику апостола Петра, а третье — Луке, спут­нику апостола Павла. Само слово «евангелие» в лексиконе Павловых по­сланий I в. применяется к христианской проповеди в целом.

® Речь идет, конечно, пе о предателе Иуде Искариоте, а о ого тезкеї.

¹⁰ Иисус — позднегреческая форма имени Иешуа,

мер, нарушает предписание абсолютного бездействия в субботу), во-вторых, притязает на право прощать людям их грехи, пр ина д- лежащее-де только богу, и, в-третьих, поддерживает «оскверняю­щее» общение с отверженными грешниками. Далее рассказывает­ся о чудесном видении: поднявшись стремя избранными ученика­ми на «высокую гору» (отождествленную позднейшей традицией с горой Табор, в другом произношении—Фавор), Иисус явился им «преображенным», в засиявших одеждах, и на их глазах бесе­довал с Моисеем и Илией — легендарными пророками древности. После этого приведены изречения Иисуса, осуждающие богатство и утверждающие самоотверженную готовность на добровольное страдание в качестве решающего критерия духовной жизни¹¹. Наконец, накануне главного иудейского праздника — пасхи — Иисус приближается к Иерусалиму, въезжает в этот город на случайно найденном осленке, принимает приветствие от народной толпы, обращающейся к нему с ритуальными возгласами как к царю-мессии, и властно изгоняет из помещений Иерусалимского храма менял и торговцев жертвенными животными, «Подослан­ные» люди задают ему опасный вопрос; допустимо ли платить на­логи императору? (Если Иисус ответит отрицательно ■—оп разоб­лачит себя как подстрекатель к сопротивлению, если оп ответит утвердительно — оп восстановит против себя свободолюбивых «ревнителей» веры.) Иисус просит подать ему римскую монету и спрашивает, чье изображение и чье имя на ней отчеканены, Этот вопрос уже содержит в себе ответ: «Возвращайте цезарево — це­зарю, а божье — богу»^[21][22]. Вслед за тем Иисус предсказывает не­удачу иудейской освободительной борьбы и разрушение Иеруса­лима; он отвергает также традиционное обозначение мессии как «сына Давидова», переводя таким образом понятие мессии из об­ласти политики в область религии. Все это не спасает его от смер­тельной опасности: старейшины решают предать его суду синед­риона, чтобы затем выдать па казнь римским властям (синедрион был лишен права приговаривать к смерти). Иисус в кругу двена­дцати ближайших учеников тайно справляет обряд пасхального ужина^[23] (так называемая Тайная Вечеря), во время которой предсказывает, что один из учеников предаст его, а затем подает

ученикам хлеб и вино, называя их своим телом и своей кровью, а себя уподобляя жертвенному пасхальному ягненку (прообраз христианской евхаристии — «причастия»). Ночь он проводит о учениками па Масличной горе в предместье Иерусалима, «ужа­сается и тоскует», просит троих самых избранных апостолов бодр­ствовать вместе с ним и в смертельной тоске обращается к богу с молитвой: «Авва ¹¹ Отче! Все возможно для тебя; пронеси эту чашу мимо меня! Но пусть будет не так, как я хочу, но как ты хочешь». После этого приходит один из учеников, по имени Иуда Искариот, вместе с вооруженными приверженцами иудейских ста­рейшин; он подходит к Иисусу и целует его — это знак, кого надо схватить. Ученики разбегаются, Иисус отведеп на суд синедриона, где подтверждает свое притязание на мессианское достоинство, за что старейшины выносят ему (предварительный) смертный при­говор. Ранним утром Иисуса ведут к римскому прокуратору Иудеи Понтию Пилату для подтверждения приговора. Пилат спрашивает Иисуса, считает ли тот себя царем иудеев, и получает утверди­тельный ответ. Однако Пилат явно сомневается в политической серьезности дела и пе прочь спасти необычного узника. По обы­чаю к празднику пасхи можно было помиловать одного осужден­ного; Пилат предлагает Иисуса, но толпа требует помиловать вме­сто него некоего Варавву, «который во время мятежа совершил убийство»^{[24][25][26][27]}. Иисуса ждет участь бесправных — телесное наказа­ние и затем распятие на кресте. Его ведут на место казни (Гол­гофу) и распинают между двумя разбойниками. Описываются его страдания на кресте в течение шести часов и последние слова: это цитата из библейского псалма («Боже мой, Боже мой, почему ты меня оставил?»), приведенная не по-гречески, как остальной текст, и пе по-древнееврейски, как в подлинном псалме, а на род­ном галилейско-арамейском наречии Иисуса: «элохй, элохй, ламма шебаптани?» Тело Иисуса было выдано одному знатному иудею и спешно похоронено в каменном саркофаге, в пещере, в присутст­вии двух последовательниц Иисуса. На следующий день была пас­хальная суббота — день, когда по иудейским верованиям нельзя ничего делать и нельзя никуда ходить. Когда же по истечении субботы Мария Магдалина и еще две женщины («мироносицы») пришли, чтобы омыть и умастить благовониями тело Иисуса, сар­кофаг оказался пуст, а па его краю сидел «юноша, облеченный в белую одежду», который сказал, что Иисус из Назарета «восстал и его здесь пет» и что ученики увидят его в Галилее. Женщины в изумлении и страхе ушли. Дальнейший текст содержится пе во всех рукописях, и многие исследователи считают его неподлин-

вым. Кратко повествуется о явлениях Иисуса Марии Магдалине и «в другом образе» двум неназванным ученикам; оба раза видев­шие не встретили к себе доверия. В конце изображается, как еще одно явлепие происходит перед всеми одиннадцатью апостолами, после чего они идут па всемирную проповедь новой веры. На этом кончается «Евангелие от Марка».

Другие евангелия прибавляют к рассказу новые черты. По-ви­димому, одним из главных препятствии к тому, чтобы иудеи при­знали в Иисусе мессию, было его скромное происхождение из семьи галилейского плотника. Поэтому «Евангелие от Матфея» и «Евангелие от Луки» предлагают списки предков Иисуса, возво­дящие его к царю Давиду и прародителю Аврааму. Плотник Иосиф оказывается обедневшим отпрыском царского рода. Далее подчеркивается, что рождение Иисуса по особому стечению об­стоятельств произошло не в безвестном галилейском Назарете, по в «Давидовом» городе Вифлееме, с которым были связаны древние пророчества о мессии. Оба евангелия рассказывают, что Иисус был чудесно зачат и рожден девственной матерью; «обручпик» (фиктивный супруг) девы Марии — Иосиф был только приемным сгнои таинственного младенца, он усыновил его как потомок древней династии Давидидон. «Евангелие от Матфея» повествует об астрологах из Месопотамии («волхвах»), которые были приве­дены звездой па поклон новорожденному мессии, «Евангелие от Луки» — о вифлеемских пастухах, которых научил поклоняться младенцу явившийся им ангел. Жизнеописание Иисуса у обоих этих евангелистов в общем сходно с тем, которое дано у Марка, хотя порядок событий песколько мной, детализация более обстоя­тельна, чудесному отведено больше места.

По главное отличие состоит в том, что в эти евангелия введено большое количество афоризмов и притч (др.-евр, машалим), при­писываемых Иисусу. Так называемая Нагорная проповедь осо­бенно пространно дана в «Евангелии от Матфея»¹', опа содержит этико-религиозную программу христианства.

На место древней этики любви к «братьям», к «своим» по кро­ки поставлен универсалистский идеал любви ко всем людям, объ­емлющей друзей и врагов; па место заповеди возмездия — запо­ведь прощения; па место принципа деловой озабоченности—тре­бование презирать все земные заботы, пе думать о завтрашнем дпе и ждать «конечных времен». В «Евангелин от Луки» особен­но много притч, и среди них такая известная, как притча о блуд­ном сыне, иллюстрирующая мысль об открытом грешнику про­щении.

Что касается «Евангелия от Иоанна», то в нем жизнеописание Иисуса существенно отличается от того, которое предложено в ^[28]

первых трех евангелиях, настолько, что его трудно, даже невоз­можно согласовать с повествованием первых трех евангелий. Здесь упомянуты события совсем иные, действие происходит пре­имущественно в Иудее и специально в Иерусалиме, а не в Гали­лее. Именно «Евангелие от Иоанна», по существу, впервые под­черкивает божественность Иисуса, Этому евангелию предпослан богословский пролог, звучащий как гимн, в котором идет речь о «Логосе» (др.-греч. «слово», «мысль», «смысл») как втором лице бога, существовавшем до начала времеп и воплотившемся в Иису­се. Этот пролог — начало христианской теологии ”.

Многозначительное название капопического христианского сборника «Новый завет», включающего кроме евангелий и дру­гие части, обусловлено сложной эволюцией идей. Как уже уио- мипалось, в основе иудейства лежит представление о «союзе» или «договоре» («завете») между богом и человеком (пли об­щиной людей), в силу которого человек ирипимает заповеди бо­га и творит на земле его волю, а бог охрапяет человека и ведет его к сп а сопл ю. Термин «Новый союз» («Новый завет») встре­чается в VI в. до и. а. у пророка Иеремии (гл. 31, ст. 31); затем, что особенно нажпо, оп служил самоназванием кумрапской об­щипы сссеев (II в. до и. э.— I в. и. э.). Христианство жило ве­рой в то, что новый союз бога с людьми осуществлен в резуль­тате примирительной миссии и жертвенной смерти Христа. В отличие от кумрапской секты в обиходном языке христианства термин «Новый завет» стали прилагать не к самой общине, а к сумме канонических текстов, в которых видели новые заповеди, заменяющие «ветхий» Моисеев «Закон» (Тору). Слово «новый», вошедшее в обозначение самой чтимой книги христиан, как нель­зя лучше передает эсхатологический историзм раннехристиан­ской религиозности; члены христианских общин чаяли космиче­ского обновления и сами ощущали себя «новыми людьми», всту­пившими в «обновленную жизнь».

Каждое евангелие, входящее в Новый завет, представляет собой не только рассказ, но «весть», не только жизнеописание Иисуса, но прежде всего проповедь о Христе, Сыне Бога. Еван­гельские тексты прежде всего предназначались для культовых чтений-декламаций на общинных собраниях, для богослуже­ния, их композиция определена логикой литургического (бого- служебного) мышления, а словесная ткань — литургическим ритмом.

¹⁷ В верных трех («синоптических», т. е. «сводящихся воедино») евап- гслиях Иисус ни им самим, ни его учениками не отождествлялся прямо е богом, хотя его и называют Сыном Божиим и мессией (Христом). За­метим, что всякий, принявший учение Христа, тоже «сын божий» — так, например, по «Евангелию от Иоанна» (гл. 1, ст. 12). Но в том ж« «Еван­гелии от Иоанна» впервые появляется обозначение Иисуса Христа как «бога» (в начальных строках и особенно в гл. 20, ст. 28); он понимается (хотя чаще всего прямо не обозначается) как божество также в апос­тольских посланиях и вполне ясно провозглашен богом в «Откровении» («Апокалипсисе»)

Наиболее характерно в этом отношении «Евангелие от Иоанна». Вообще миф о раннем христианстве без обрядов и таинств не соответствует исторической действительности. Внешняя прими­тивность и скудность обрядов молодой и гонимой церкви сочета­лась с тем, что само слово евангельских текстов, тоже очень простое и необработанное, воспринималось по своей внутренней установке как ритуальное, богослужебное (литургическое) слово, словесное «действо» и «таинство». Такому слову отводилось осо­бое место в жизни, с чем должен постоянно считаться источни­коведческий анализ.

Первые три евангелия, которые ввиду общности материала принято в отличие от четвертого называть «синоптическими», не столь интенсивно литургичпы в каждой своей фразе, как «Еван­гелие от Иоанна», а «Евангелие от Луки» выявляет даже со­знательную ориентацию па стандарты и нормы «мирской» эллини­стической историографии; однако и они предполагают скорее заучивание наизусть, ритмическую, распевную рецитацию и за­медленное вникание в отдельные единицы текста, чем обычное дли пас читательское восприятие. Это роднит их с другими «свя­щенными» книгами Востока, например с Коралом (само арабское название которого выражает идею громкого чтения вслух),с «Ве­дами», с текстами буддийского канона.

Важная источниковедческая проблема — выяснение относи­тельной и абсолютной хронологии евангельских текстов, а также их зависимости или независимости друг от друга. К началу XX: в. была разработана схема, до сих пор служащая с нзвестны- $$ модификациями отправным пунктом для многих исследова­телей: «Евангелие от Марка» и гипотетический, искусственно реконструируемый текст под кодовым обозначенном Q (от нем. Quelle—«источник») рассматриваются как база, на которой по­строены «Евангелия» от Матфея и Луки, причем к Q восходят речения Иисуса, общие для Матфея и Луки ^1В, ио не встречаю­щиеся у Марка. Предполагается, что «Евангелие от Марка» и Q возникли до падения Иерусалима в 70 г., «Евангелия» от Мат­фея и от Луки — между 70—90 гг., «Евангелие от Иоанна»— между 90 п 120 гг. (последняя датировка подкрепляется наход­кой в Египте папирусного фрагмента четвертого евангелия, кото­рый относится к первой трети Т1 в.).

Вопрос о датировке новозаветных текстов и об их связи с па­лестинской стадией христианства будет, без сомнения, еще не раз пересматриваться в связи с новыми публикациями кумрап- скпх текстов и новыми археологическими открытиями.

^1В Л также для недавно няіідеппого в Егцпто неканонического «Еван­гелия от Фомы», содержаще*го один приписанные Иисусу афоризмы, без его жизнеописания. Однако «Евангелие от Фомы» не тождественно Q.как мож­но было бы предположить, поскольку в нем ощущается позднейшее гности­ческое влияние. Число афоризмов в нем значительно больше, чем в кано­нических евангелиях.