ГОРОД И ГОСУДАРСТВО В ВИЗАНТИИ В ЭПОХУ ПЕРЕХОДА ОТ АНТИЧНОСТИ К ФЕОДАЛИЗМУ

Судьбы византийского города в эпоху перехода от антично­сти к феодализму представляют большой интерес.¹ В Византии

город в большей степени сохранился и раннесредневековая Ви­зантия, по сравнению с Западом, выглядела более «городской» страной.

Если мы обратимся к западноевропейскому материалу, то при всей неизученное™ проблемы отношения к городу в целом центральной власти варварских королевств, раннефеодального государства можно констатировать, что при известном внима­нии к нему н его нуждам на первом этапе, затем, с углублени­ем процессов феодализации, оно заметно меняется, город как бы выпадает из внимания центральной власти, оказывается цели­ком предоставленным своей участи.^[123] Для Западной Европы это тоже эпоха VII—IX вв.

объясняет поразительный на первый взгляд, но тем нс менее им убедительно доказанный полный разрыв византийского средне­векового города с античными градостроительными традициями.¹¹ Апелляция к идеально умозрительной «множественности» функций, которые должны были бы сохранить город, ие «сраба­тывает».

Равным образом для Византии встает и проблема еписко­пального, епископского центра как города. Известно ранневизан­тийское постановление — «каждому городу иметь своего еписко­па». Известна и не нуждается в обосновании та большая, все- возраставшая в IV—VII вв. роль, которую церковь играла не просто в жизни, но и в экономике ранневиэантийского города, реально в поддержании его городского бытия.^[130] Логично допу­

стить, что церковь, заинтересованная в городе как центре епар­хии, и далее должна была сыграть свою роль в его сохранении, поддержании.^[131] Собственно говоря, до накоплении достаточного археологического материала государство и церковь рассматри­вались как два основных столпа поддержания непрерывного, если не процветания, то безусловного городского существования византийского города.

Пр именительно к западному городу исследователи сейчас уже не склонны чрезмерно идеализировать роль церкви как «спасительницы» города.^[133] До определенного момента, в том числе и после падения античного общества, она еще продолжала ее играть. Но во многих случаях можно наблюдать постепенное обособление епархиального центра от самого города, его замы­кание, отрыв, который иногда приводил и к прямому перемеще­нию его из города даже в селения.^[134] В процессе феодализации церкви, как мы видим, ее отношение к городу менялось, В Ви­зантии мы также можем наблюдать нечто подобное. В VIII - IX вв, в Сардах, даже не центре епархии, а митрополии, город фактически распался на крепость, саму митрополию и окру­жающие ее деревни, расположенные на территории бывшего города, для которых митрополия даже не была центром мест­ного обмена.^[135] Религиозный'центр, как видно на материале рас­копок Сард, существует самостоятельно. Как мы видим, в ко­нечном счете церковь не предотвратила угасания города. Мате­риал других византийских областей также показывает сначала процесс консолидации в городе религиозного центра, а затем отмирание, аграризацию города.^[136]

Все это уже побуждает ставить вопрос о том, что не только политика государства в отношении города могла измениться, но н политика церкви менялась, как мы видим, в весьма сходном направлении. Именно поэтому следует обратиться к ранневизан­тийской эпохе и постараться выявить характерную для нее спе-

цпфику отношений город — государство. Собственно говоря речь идет о виявлений системы позднеантичных отношений город — государство. Для многих исследователей она однозначна — это просто процесс отмирания остатков старого античного само­управления, вытеснения его централизованным бюрократическим государственным управлением.^[137] Проблема поздпеантнчного го­рода как такового возникла сравнительно недавно.^[138][139] Его рас­сматривают как некий «переходный» город.

Обычно как характерное для поздней античности явление отмечают упадок и аграризацию массы мелких античных поли­сов, строительство крепостей и превращение некоторых из них в крепости, рост значения городов — центров управления, военно­административных центров, резиденций-столиц.²⁰ Отмечают и возросшее значение крупных торгово-ремесленных центров. Но необходимо отметить, что в последнее время представлення о поздней античности как эпохе непрерывного упадка городов не­сколько изменились. Обнаружилось, что и она знала периоды известного оживления, если не прямого подъема, то по крайней мере стабилизации городской жизни. Обычно «относительное» процветание городов относят только к Византии. Но оно как до­статочно массовое явление зафиксировано н для ряда областей Запада.^[142] Причем речь идет не о каких-то особых городах, а в том числе и рядовых аграрных полисах.^[143] Создается впечатле­ние, что с переходом общества после кризиса III в. на новую стадию, к колонату, ему удалось временно смягчить кризис ан­тичного общества, стабилизировать положение. Все это застав­

ляет усомниться в том, что н городская гражданская община находилась в столь жалком состоянии, как это иногда изобра­жают. Рождение средневекового города иногда едва ли не пря­мо относят к III в.^£Э Думается, что это поспешно. Упадок антич­ных городов и городского самоуправления иногда прямо иденти­фицируют с упадком курий.

мощной богатая муниципальная верхушка, которая в значи­тельной степени пополнила сенаторское сословие.^[150] Возникает вопрос о том, что прочность византийской государственности, ранневизантийской монархии могла быть связана и с этим об­стоятельством.

Характерно, что при более внимательном ознакомлении с позднеантичным полисом,- так сказать, изнутри, в его реальном социальном функционировании, исследователи пришли к выво­ду о том, что до самого конца античности он оставался основой социальной и политической жизни.^[151]® Если раньше в позднеап- тичном режиме домината видели только подавление городов, элементов самоуправления всевластием бюрократии, то теперь картина отношений предстает значительно более сложной. Ве­роятно, трудно оспаривать тезис о том, что сама бюрократиче­ская система домината была во многом порождением упадка городов, своего рода необходимой надстройкой в новых услови­ях, которая отнюдь не ликвидировала фундаментального зна­чения городских общин. Каким могло быть реальное всевластие правителя провинции с его сотней чиновников при нескольких десятках городов в ней? Города неизбежно продолжали оста­ваться реальными центрами власти и управления.

Мы не случайно отметили выше возможную специфику поло­жения города в ранневизантийском обществе н государстве, свя­занную со своеобразием состава ее правящей верхушки. Сейчас одно из отличий в положении города в ранней Византии, по сравнению с Западной Римской империей, в частности, видят и в том, что здесь городской верхушке удалось «в большей сте­пени возложить на государство» заботу о городах.^[152] Как мы уви­дим ниже, известная доля истины в этом сеть.

Сравнивая византийский город с мусульманским, восточным, многое в его своеобразии возводят к устойчивым античным, эл­линистическим традициям.^[153] Не имевший их восточноэллинисти­ческий полис в силу этого был слаб и соответственно целиком зависел от поддержки царской власти, т. е. был в значительной степени «царским городом».^[154] В Византии дело обстояло несколь­ко иначе. Действительно, для поздпеантичпого общества были характерны определенные тенденции городского развития. Это в целом н усиливающийся упадок массы мелких полисов, вре­менное оживление и подъем приморских центров со свертыва­нием сухопутной торговли, подъем крупных военно-адмннистра-

тивных центров, которым государство уделяло преимуществен­ное внимание. Вероятно, можно говорить об особых принципах государственной политики в отношеніпг города в позднеантич­ную эпоху, в какой-то мерс, хотя, может быть, и вынужденно, более избирательной. Но самое главное в отличие от последую­щей эпохи то, что ее принципы оставались прежде всего соци­альными. И Диоклетиан и Константин видели одну из своих главных задач в том, чтобы «умножать число городов», способ­ствовать их процветанию и благополучию.^[155] В какой-то мере эта цель проходит через всю ранневизантийскую эпоху. В юстиниа- новском законодательстве также говорится о ней. Все они ото­двигаются перед единственным «Городом» — Константинопо­лем, п «сливаются» с провинцией лишь в VIII в.^[156] Исследователи уже подчеркивали неоправданность попыток стереть для позд­ней античности грань между сельским и городским плебсом.^[157]Последний, во всяком случае в ранней Византии, до самого кон­ца позднеантичной эпохи, до VII в., безусловно оставался соци­ально привилегированным; право на раздачи, выдачи продоволь­ствия, регулирование в пользу горожан цен и многое другое — все это существовало в Византии до VII в. Можно говорить о постепенном вытеснении полисной «благотворительности» хри­стианской «милостыней», но, как показала Е. Патлажан, полную победу последней также можно отнести лишь к VII столетию,^[158]Юстиниан в своем законодательстве, в духе старых античных традиций признает гражданское право городского плебса на разного рода подачки и благодеяния.

Одна из обязанностей императоров IV—V вв. — быть «фило­полисами». Само понятие «филантропия» также носило извест­ный «городской» оттенок—преимущественного внимания пре­жде всего к городскому населению.^[159] Причем оно выступает в известной мере как прямая обязанность государственной вла­сти. То большое государственное строительство общественных сооружений, которое велось в городах, было не просто прихотью императоров, а определенной системой отношений, возлагавших на них ответственность за благополучие городов. Соответствен­но эта обязанность распространялась на правителей провинций.

Суждение об их деятельности, право аккламаций было предо­ставлено в 334 г. Константином городскому плебсу н на Восто­ке, в ранней Византии, было весьма реальным. Практически тем самым только горожане признавались обладающими пря­мыми политическими правами, правами на участие в обществен-

лой жизни. Мы уже не говорим о том, что они все-таки продол­жали признаваться как самостоятельные политические орга­низмы, части общества и государства. Через посольства, другие формы представительства они были непосредственно связаны с императорской властью. Не случайно Ж- Дагрон пришел к выводу, что политически империя по крайней мере до конца V в. продолжала во многом оставаться системой, объединени­ем полисов.'¹⁵ То, что представителем ее перед императорской властью стал епископ, в принципе не меняло дела, ибо он вы­ступал и рассматривался как представитель городской общины. Исходя из своей концепции отношений с городами, их положе­ния в системе империи, императорская власть в IV—VI вв. вряд ли стремилась ликвидировать остатки античного само­управления.

Курии в Византин были ле так уж придавлены в IV—V вв.'¹⁶ Многочисленные законы Юстиниана о них ц о сословии куриалов свидетельствуют о том, что он пытался поддержать и сохранить их.¹¹⁷ 3. В. Удальцова, в том числе и на материале юстинианов- ского законодательства, показала его стремление опереться в борьбе с растущим самовластием крупных магнатов на местах на мелкое и среднее свободное население империи,^{[160][161][162][163]} Мы не зна­ем, в какой мере это можно приписывать только стремлению Юстиниана укрепить, таким образом, собственную автократию. Картина, вероятно, была сложнее. Юстиниан, с другой стороны, не мог не считаться п с растущим недовольством, социальной напряженностью в империи. Как бы то пн было, он выступал под лозунгом «восстановления свободы», «возрождения старых политических традиций». Характерно, что упреки Прокопия в том, что он «совершенно погубил» города, отобрав у них их «городские средства» не подтверждаются другим материалом. Их, скорее всего, следует считать вымыслом.^[164] Следовательно, Юстиниан не нанес этот последний удар по известной финан­совой самостоятельности городов. Нельзя преувеличивать него стремления полностью бюрократизировать управление империей. Это правда, что с переходом к империи создался мощный чинов­но-бюрократический аппарат, в какой-то мере и «отчужденный от общества». Однако процесс превращения этой чиновной бюро­кратии в сервильную безликую массу простых исполнителей ВО­ЛИ правителя нет оснований ускорять, как это, например, делает

С. С. Аверинцев.^[165] По мнению специально занимавшихся этим вопросом исследователей, такие черты византийская бюрокра­тия обретает только с VII в.^[166] Не без оснований пишут не только об «ориентализации» Поздней Римской империи, но и о «рома­низации» ее государственного строя.^[167] Это нашло свое выраже­ние, в частности, и в «десакрализации» императорской власти в течение IV в.^[168] Римские и византийские императоры не «утвер­дились», подобно восточным деспотам, в качестве прямых бо­жеств. Наоборот, из императоров-богов они стали просто импе­раторами «милостью божьей». Равным образом нельзя упро­щать и процесс бюрократизации империи. Если в эпоху принци­пата в императорской администрации было действительно мно­го выходцев из низов, бывших рабов и вольноотпущенников и чиновники во многом просто рассматривались как своего рода зависимые, несвободные, личные слуги императора, то эта линия с переходом к Поздней империи не получила столь прямого и прямолинейного развития и закрепления, как это иногда пред­ставляется. С привлечением к управлению, участию в государ­ственной службе знати складывается определенная двойствен­ность отношения к ней. С одной стороны, ранневизантийское чи­новничество вроде бы и просто «слуги императора», но с дру­гой— они и продолжатели и наследники власти римских маги­стратов. Они не просто и только исполнители волн правителя, его слуги, но и представители римского общества, государства, исполнители гражданских, общественных функций.^[169] То, что ви­зантийские императоры не превратились в подобие восточных деспотов, а стали во многом просто персонификацией безлич­ной византийской «государственности», в немалой степени за­слуга этой эпохи и мощных традиций римской государственно­сти. В этой двойственности, «двуликости» ранневизантинского государственного управления, чиновно-бюрократической органи­зации империи была и ее сила и ее слабость. Но в любом слу­чае она несла в себе мощные пережитки старых традиций. Именно они и создавали тот «двойной» подход, который суще­ствовал по отношению к ранневизантийской государственной должности, с одной стороны, понимания ее как прямого служе­ния императору, с другой — как выполнение своего рода обще­ственной обязанности, функции. Отсюда вытекал тот момент от­

ветственности перед управляемыми, который достаточно ясно зафиксирован в законодательстве. Но нам важно, что все это в определенной степени «обрекало» государственную админист­рацию на заботу о городах, что, возможно, и отличало ее от по­следующей византийской бюрократии.

Собственно говоря, ранневизактийской, позднеантичной го­сударственности вряд ли стоит приписывать последовательное стремление к изживанию всех остатков античного самоуправле­ния и замене его прямым государственным управлением. Можно привести в качестве примера не только меры Юстиниана по поддержанию курий. Скорее можно говорить не о том, что он стремился максимально бюрократизировать империю, как это иногда может показаться по Прокопию, а упорядочить и сделать более эффективным это управление. В противном случае Юсти­ниану было незачем категорически запрещать правителям посы­лать даже для управления группами городов своих постоян­ных представителей.^{[170][171][172]} Забота о городах была прямым делом правителей, и они должны были быть прямо связаны с ними.

Конфликтность ситуации эпохи Юстиниана и заключалась в том, что, с одной стороны, бюрократический аппарат обретал вызывавшую недовольство силу и самостоятельность на местах, а с другой — крупная знать, которая в одних случаях не счита­лась с ним, в других — подчиняла, его своим интересам. И то и другое было опасно для империи.

Мы уже говорили о том, что позднеантичной государствен­ности не был присущ тот резкий антимуниципальный настрой, который ей иногда приписывают. Конечно, можно изучать роль церкви в городе только с точки зрения исследования укрепления ее позиций в нем. Можно также считать, что государство толь­ко стремилось укрепить ее позиции в нем, роль и авторитет в противовес остаткам античного самоуправления. Но, очевидно, был прав А. Хольвег, который, например, не только под этим углом зрения предложил оценивать право суда епископа.⁵® В та­ком случае городская община в лице своего представителя епи­скопа сохранила свои судебные права. Не приходится ли для этого времени эти права рассматривать как несомненную дань старым муниципальным. Хольвег также обратил внимание на сохранение и даже укрепление принципов выборности муници­пальных должностных лиц — дефенсоров н т. д.^5Т Он справед­ливо опроверг точку зрения, что ранневизантийские епископы стали едва ли не формальными главами городского самоуправ­ления. Это неверно. В силу этого становится понятной та огром­ная роль, которую государство отводило епископам как «за-

щитникам» города, городской общины. В какой-то мере оно активно привлекало их к этой функции, как часть городской знати В действительности соучастие последней вместе с епис­копом в руководстве городскими делами представляло собой не замену остатков старого самоуправления, а своего рода под­порку им, надстройку над ними. Как в этом плане понимать активно проводившееся при Юстиниане усиление контрольно­надзорных прав и функций епископов по отношению к деятель­ности правителей?^[173] Фактически это были попытки поддержать, оживить элементы самоуправления перед лицом усиливавшейся бюрократизации империи. Таким образом, мы имеем известные рецеднвы возврата к старому.

Вероятно, и так уже слишком большой акцент делался на вся­кого года принудительный характер муниципальной деятельно­сти. Но мы не можем сбрасывать со счетов и остатки реального полисного патриотизма как отдельных горожан, в том числе и представителей знати, так и хотя бы служебного — государст­венных чиновников. Достаточно обратиться к трактату Проко­пия «О постройках», чтобы убедиться, что императорская власть подавала им в этом отношении весьма впечатляющий пример. Следы этого частного полисного патриотизма прослеживаются до VII в. Правда, он постепенно трансформировался. Возраста­ла доля пожертвований на строительство церкоиных, благотво­рительных сооружений. Но тем не менее важно, что это все рав­но было городское строительство для украшения и прославления города из христианского, но все же полисного патриотизма. Действенным в VI в. был и «служебный», административный, если не патриотизм, то «градолюбие», градоцентризм предста­вителей администрации.

Резкий спад строительной активности в городе VIII—IX вв. объясняется не только упадком, более тяжелым их экономиче­ским положением, но и переменой отношения к городу, падени­ем полисного патриотизма. Большая приватизация интересов, отрыв богатых горожан от города проявляются уже в городском строительстве конца V в. — строительстве в нем роскошных усадеб со своими системами водоснабжения.^[174] Параллельно с этим в крупных городах растут кварталы бедноты, лачуг, устройству которых, как видно по археологическим данным, уделялось мало внимания.

Вряд ли правы те исследователи, которые пытаются резко противопоставить роль церкви в городе остаткам античного му­ниципального самоуправления, усматривать в ней своего рода элемент феодализации города. Именно на основе этого выросли представления о континуитете, сохранении византийского горо­да. Возражая против этих тенденций, С. С. Аверинцев, на наш

взгляд, совершенно справедливо подчеркивал именно античный по своему происхождению «полисный» принцип организации церкви. В этом смысле она не противостояла городу.^[175] Каза­лось бы, противостоящая полисным традициям идея всеобщего равенства христиан должна была существенно подрывать пред­ставления о традиционной полисной исключительности. Однако, как мы увидим ниже, эта идея достаточно плохо «работала» в позднеантнчную, ранневизантийскую эпоху.

Вопрос о роли церкви в ранненизантийском городе нельзя рассматривать в отрыве от социальных условий его существова­ния. Исследователи уже отмечали некоторые особенности поло­жения раниевизантнйской церкви и клира по сравнению с запад­ными.^[176] К их числу относится меньшая обеспеченность визан­тийского клира за счет прямых собственно церковных доходов, большая его зависимость от добровольных приношений верую­щих. В Византии достаточно поздно и не очень полно утверди­лась прямая неограниченная собственность церкви на имущество, предназначенное для религиозных целей. В ранней Византии были частные церкви, частный клир и фактически право собст­венности владельца на выделенные им на богоугодные цели его частные имущества. В Византии вообще клир, монашество срав­нительно поздно (только при Юстиниане) оформились как не­кое замкнутое конституированное сословие.^[177][178] Все это в какой-то мере нельзя не связать со спецификой развития византийского города, его более демократическими социальными традициями. В связи с этим церковь в ранневизантнйском городе не стала столь самостоятельной и независимой силой, как на Западе. Она оказалась более тесно связанной с ним интересами городской общины. Речь идет не только о большем влиянии массы населе­ния на избрание епископов, а следовательно, и значительной их зависимости от городской общины.

По-виднмому, в ранней Византии смотрели па епископов как па своего рода вариант городского магистрата, общинную обще­ственную должность. Соответственно на них и возлагалась сво­его рода обязанность заботиться о благе горожан, нуждах го­рода. Феодорит Киррский на церковные доходы построил в Кнррах мост, провел водопровод и т. д.^6їЕго пример для ран­ней Византии не единичен. Можно говорить либо об элементах его полисного патриотизма, либо о христианском милосердии,

но в любом случае факт остается фактом — церковь в какой-то мере продолжала деятельность гражданских магистратов горо­да. Достаточно вспомнить традиционный, но поныне еще изу­чаемый пример Синезия Корейского,^[179] чтобы уяснить, насколько вся его деятельность на посту епископа была связана с интере­сами и традициями полиса, городской общины. Поэтому эта связь и зависимость от нее старой муниципальной организации ие могут быть недооценены. В конечном счете как и епископы, так и верхушка городского клира рекрутировались не просто из муниципальной, но в значительной степени из куриальной среды, оставались с нею теснейшим образом связанными.

Позднеантичную церковь все чаще называют «городской»,^[180]для этого есть достаточно много оснований. Зависимость ее раз­вития в эту эпоху от города, городской общины исключительно многообразна. То, что перед нами иногда предстает просто как церковное строительство, не является прямым результатом дея­тельности самой церкви, а оказывается порождением более слож­ных процессов. Мы уже отмечали, что в ранней Византии бы­ла широко распространена практика частного церковного и благотворительного строительства. Церковь не полностью под­чиняла себе и контролировала этот процесс. Во многом он шел стихийно, как показывает законодательство Юстиниана, и, воз­можно, не всегда в интересах самой церкви. Прежде всего обра­щает на себя внимание массовое развитие городских монасты­рей в ранней Византии.^[181] Они, как правило, были мелкими, основывались отдельными лицами или группами лиц. Скачок в их развитии происходит к концу V в., в VI—VII вв. число их увеличивается, достигая даже в незначительных городах десят­ков. В VII в. их подъем прерывается, большинство их исчезает навсегда. Эту уникальную эпоху массового развития городских монастырей никак нельзя не связывать с теми социальными процессами, которые происходили в городе, процессами обед­нения населения, которое пыталось путем создания таких объ­единении обеспечить свое существование. Глубоко городское, оно просто не желало покидать город. То, что в массе своей они были именно стихийными образованиями, свидетельствуют реше­ния Халкидонского собора, стремившегося поставить их под контроль епископов. Если этот расцвет городских монастырей был, с одной стороны, достаточно византийским явлением, по­скольку обусловливался многочисленностью городского ее на­селения, то с другой — был в достаточной степени позднеантич­ным, городским. Монастырь ие столько противостоял городу,

обособлялся от него, сколько оказался подчиненным его соци­альным нуждам и интересам.

Заслуживает внимания и то, что Византия стала страной уни­кальной по количеству разного рода благотворительных учреж­дений, их многопрофильной специализацией.^[182] Византийский город буквально кишел ими. Но характерно, что лишь сравни­тельно немногие из них были созданы и основаны самой цер­ковью. Они были порождением преимущественно частной ини­циативы и, таким образом, представляли своего рода транс­формированный вид полисной благотворительности, а это явля­ется еще одним подтверждением живучести остатков полисного патриотизма. Причем характерно, что их благотворительная деятельность была достаточно широкого свойства. Она не рас­пространялась только на полностью неспособных к труду. Ха­рактерно, что многие вкладывали средства именно в эти учреж­дения, а не просто жертвовали их церкви, а последняя иногда имела тенденцию присвоить их.^[183] Таким образом, и расцвет в ранней Византии, в ранневиэантийском городе системы хри­стианских благотворительных учреждений был во многом свя­зан с античной полисной традицией. По сложившимся формам все они сохранились и в последующую эпоху, но размеры их существования в ранневизантийскую эпоху несопоставимы с по­следующим временем^[184] Их расцвет, как и городских монасты­рей, очевидно был также порождением позднеантичной эпохи, трудностей позднеантичного города и старых полисных традиций.

Уже эта частная инициатива показывает своего рода «гра- доцентризм» христианской деятельности и активности. Можно подумать, что только на первых порах церковь должна была особенно активизировать церковное строительство в городе, укрепляя его положение и позиции нового христианского цент­ра. Однако, даже если отбросить влияние частной инициативы, нетрудно заметить, что сама церковь была чрезвычайно патрио­тично настроена по отношению к городу. На протяжении всего ранневизантийского периода идет бурное церковное строитель­ство в городах, все более пышное и величественное, сверх необ­ходимости умножается число городских церквей (в некоторых— до 200).^[185] Ранневизантийская церковь так и не повернулась «лицом к деревне». Она до конца ранневизантийской эпохи про­должала оставаться городской. Юстиниану даже пришлось при­нимать меры по ограничению численности городского клира. В этом смысле ранневизантийская церковь не противостояла полису, его традициям. Она сливалась с ним, всей своей деятель­ностью утверждая идею господства города над округой, его при­

оритета. Ранневизаитийское христианство и церковь не просто подкрепляли старую традицию, но и новым значением города как христианского духовного центра освящали его власть над округой.

Можно говорить о связанности церкви с городом не только в силу ее известной зависимости от общины, массы горожан, верхушки. Церковь и экономически была теснейшим образом связана с городом. Именно в нем, его окрестностях, пригородах прежде всего и умножались ее имущества (причем не без влия­ния политики государства). Вряд ли стоит считать, что политика последнего в отношении церкви была просто направлена на укрепление ее положения в противовес светской знати. Равным образом Юстиниан не стремился и к тому, чтобы превратить епископов в своего рода второй эшелон государственной вла­сти, распорядителей, предназначенных на особые цели государ­ственных имуществ.^[186] Однако определенная направленность го­сударственной политики в отношении церкви в городе была. За­служивает внимания, что в соответствии с уже намеченной об­щей тенденцией государство поощряло не только церковное, но н монастырское строительство преимущественно в городах, тем самым способствуя умножению именно городских монастырей. Но как отметил Каплан, из законодательства Юстиниана, ка­сающегося церковных имуществ, вытекает даже не столько его озабоченность умножением монастырей, сколько задачами рас­ширения общей благотворительной ее деятельности в городе.^[187]Таким образом, государство сознательно уделяло огромное вни­мание развитию благотворительной деятельности церкви в го­роде, трансформированному продолжению полисных традиций. Церковь, не только по своим внутренним отношениям и связям, но и по государственной линии оказалась пристегнутой к госу­дарственной политике поддержания города. В дальнейшем, VIII — IX вв., эта линия также не нашла развития и заглохла. Она осталась чрезвычайно характерной именно для позднеан­тичной (ранневизантийской) эпохи.

Исследователи уже обращали внимание на расцвет экономи­ческого могущества и влияния церкви в городе в VI—VII вв.^[188][189]В них иногда видят чуть ли не прямых формальных «глав» го­родского самоуправления, иногда даже находят в этом и отра­жение передоверенной нм власти государства. Хольвег видит основу их реального общественного влияния, которое исполь­зовалось и государством, прежде всего в их моральном автори- тете.⁷'¹ Думается, что в этом соображении есть немалая доля истины, если не понимать под ним только чисто христианский

духовный авторитет. Он п заключался прежде всего в том ав­торитете и поддержке, какими пользовался епископ у городской общины. В какой-то мере его влияние и власть были отражени­ем не только собственного могущества н авторитета церкви, ио и интересов и устремлений самой городской общины. Как мно­гие из своих имуществ, так и духовный авторитет церковь со­хранила. Но вот ее положение в городе изменилось. Было бы ошибочно его приписывать только политике государства. Ранне­византийская церковь выросла в позднеантичном городе, была неразрывно связана с ним, его экономикой, муниципальным зем­левладением, массой городских собственников.'⁵ Цятгртлыгая власть, ранневизантийское государство не просто упрочивало роль церкви в обществе я городе, оно стремилось превратить ее в подпорку, защитника античной муниципальной организации, своего рода гаранта ее дальнейшего поддержания и сохранения, т. е, политика его в отношении города, античной городской организации была, может быть, и новой по форме, но старой по существу — сохранить господство города над деревней, сохра­нить роль городской общины как центра организации аграрных отношений. Политику Юстиниана в этом смысле можно считать безусловно консервативной. Он стремился в большей степени поставить епископскую власть па защиту старой муниципальной организации в целом, больше противопоставить ее крупным соб­ственникам. Для этого были основания и возможности. Не слу­чайно в законодательстве его делается сильный акцент на зада­че охраны собственности и имуществ церкви.^[190][191] Апогей взлета прямой, реальной, общественной, гражданской, государственно­политической власти церкви в византийском обществе прихо­дится на VI—VII столетия. Он во многом обусловливался той реально посреднической общественно-политической ролью, ко­торую церковь играла в отношениях между городской общиной, крупными собственниками и государством. Если первоначально она росла на известном противостоянии, то в дальнейшем и в VII в. на все более прямом союзе с ними, а также противоре­чиях между ними и государством. Казалось бы, как и предпо­лагали сторонники континуитета, город мог сохраниться под эгидой тех и других, при заинтересованности государства. Одна­ко современные исследования рисуют картину все более глубо­ких перемен, происходивших в жизни византийского общества и города в VII—VIII вв. По мнению некоторых, даже крупная частная земельная собственность, столь стремительно росшая в VI—VII в., сохранилась в Византии в весьма незначительных

размерах.^[192] Старые городские крупные земельные собственники, так сказать, позднеантичного типа сошли с исторической сцены.

Судьбы византийского города в переходную эпоху заставля­ют видеть в ранневизантийском городе не столько город как центр ремесла и торговли, в какой-то мере уже приближавший­ся к средневековому, сколько доживавший свои последние дни античный полис, основную структурную ячейку античного обще­ства, являвшуюся прежде важнейшим организатором общест­венных и социально-экономических отношений.

Античность умирала не одновременно с куриями. Это было лишь начало, первый этап ее конца. Главные перемены происхо­дили в аграрных отношениях в деревне. Только теперь стали вырисовываться их подлинные размеры и этапы.^[193]® Первый — это упадок старых и консолидированных средних вилл и поме­стий, так сказать, рабовладельческого типа, тесно связанных с городом, и рост крупного землевладения с несколько специ­фическими в ранней Византии чертами — укреплением не поме­стья н поместного хозяйства, а деревни на ее землях. Благодаря этому не была порвана или предельно ослаблена, как на За­паде, связь деревни с городом, и поэтому продолжалось его относительное процветание. Укрепление зависимости крестьян (адскрнпгнцни) к V—VI вв. ослабляло их связи с городом. За­фиксирован приходящийся на это время н углубляющийся упа­док массового ремесла, обеднение низших прослоек горожан.^[194]Параллельно с этим мы видим процессы внутренней консолида­ции деревни, как социальной, так и хозяйственной, укрепления мелкого хозяйства, развития деревенского ремесла еще более снижавшего значение города.^[195] Последний постепенно переста­вал быть необходимым и главным экономическим центром окру­ги и все более четко вырисовывался одновременно с государст­вом как центр ее социального угнетения. Иногда противопоста­вляют в их отношениям с округой старую муниципальную аристократию этичного типа и крупных независимых собствен­ников, так сказать, «феодалнзирующуюся». Это не совсем вер­но. Для ранней Византии правильнее было бы говорить о позд­неантичной по своему характеру «городской знати», независимо от того, была ли опа непосредственно связана с остатками античного самоуправления, или с государственной службой. В своем стремлении укрепить свою властью над городом, а за счет античного полиса н свое землевладение она опиралась па

ту же муниципальную организацию, город, поддерживала остатки его самоуправления, традиции городской жизни. Мы не можем сказать, чем бы мог завершиться этот процесс в его «плавном течении», поскольку оно не имело места.

Сейчас все большее внимание обращают на ту социально­конфликтную ситуацию, которая сложилась в отношениях ме­жду деревней, округой и городом в ранней Византии с конца VI в,^[196] Данные, в частности житийной литературы, подтвержда­ют, что, независимо от всех модификаций, форм, город и го­родская организация оставались в системе ранневизантийского государства основным звеном эксплуатации деревни, К ее реа­лизации, контролю над ней была привлечена и церковь. Таким образом, городской епископ и клир в этом смысле для деревни не выпадали из общего круга ес «городских» угнетателей. Уси­лившаяся внутренне деревня, в равной степени давала им отпор и наращивала сопротивление.^[197] По своим симпатиям и привя­занностям к городу, его поддержке за счет деревни епископ и городской клир также были для последней «на одно лицо».

Конечно, можно по-разному оценивать роль варварских вторжений н их влияние на судьбы города, но мы не можем сбросить ср счетов и роль той социальной битвы за свое осво­бождение, которую ранневизантийская деревня провела против доживающего свой век античного городского строя. Не этим ли, а не только варварскими погромами городов следует объ­яснять вырисовывающийся теперь и в какой-то степени даже синхронный упадок и старого крупного городского землевладе­ния, набиравшего силу в VI—VII вв., п экономического могу­щества «городской» церкви как в самом городе, так п его окру­ге. Если с обособлением н укреплением самостоятельности де­ревни город утрачивал свое значение экономического центра, то с упадком старой городской знати,^[198] па наш взгляд, все выше­изложенное достаточно убедительно показывает, что нет осно­ваний противопоставлять светскую знать духовной. Вся она бы­ла социально едина и позднеантична по своему характеру, по­следний же утрачивает важнейшую опору поддержания своего существования.

Все это показывает, что ранневизантийское правительство в принципе до конца поддерживало и модифицировало остатки античного полисного строя как основную н органичную опору своей власти, основу господства в обществе. В дальнейшем ему

пришлось коренным образом порвать с этой практикой. Эксплу­атация деревни осуществлялась не через город, старую город­скую организацию, а непосредственно через государственный аппарат.^[199] Город окончательно утратил свое значение важней­шей основы социально-политической организации общества. Этим было предопределено падение его общественно-политиче­ского значения в раннефеодальной Византии.

Заслуживают внимания еще малоисследованные аспекты под­хода и политики ранневизантийского правительства и общества в отношении города, в частности военный.^[200][201] По-видимому, здесь также можно выделить некоторые типично позднеантичные чер­ты, противоречивые, но целостные. Иногда начало средневеко­вого города прямо ведут от кризиса III в., обнесения городов стенами, якобы принципиально уже отделившими его от дерев­ни, округи. В таком делении много чисто формального, так же как и начало «специального» крепостного строительства, кото­рое не представляло собой постепенную трансформацию позд­неантичных городов в раннесредневековые крепости.^[202] Самое предварительное изучение материала показывает, что в военной мысли поздней античности во многом еще превалировала идея защиты города как самостоятельной целостности, т е. военно­политический градоцеитризм, идея обороны с опорой на города. Военное строительство укреплений вокруг них осуществлялось во всех городах и даже в ущерб военным соображениям велось с целью защитить укреплениями весь город, всю его террито­рию. Поэтому многие их оборонительные сооружения пришлось в V—VI вв. перестраивать. По «Истории войн» Прокопия отчет­ливо видно, что вся система обороны строилась с опорой па города, в том числе и на поддержку их населения.^[203] Во время нраноарабских завоеваний эта система полностью себя не оправ­дала, подтвердив античные традиции военно-политической мыс­ли Византии, которые препятствовали прогрессивной и эффек­тивной в военном отношении перестройке обороны. Крепостное строительство, активизировавшееся в V—VI вв., тем не менее на протяжении всей ранневизантпйской эпохи имело дополни­тельный, вспомогательный характер. Ойо было во многом «при­вязано» к обороне существующих крапнейших центров. Только происшедший в последующую эпоху и уже действительно глу­бокий отрыв «крепости» от города и задач его непосредствен­ной защиты позволил византийцам создать более гибкую и эффективную систему обороны уже не городов, а границ и це­лых районов, а потому и сохранить стававшисся за ней терри­

тории.⁸® В то же время этот отрыв крепости от города обуслов­ливал и начало ее самостоятельного существования как воен­ного центра, также независимого от города.⁸⁹ Это был удар, который раннее средневековье нанесло позднеантичному горо­ду, рассматривавшемуся одновременно и как безусловный военный центр концентрации и пребывания армии, и как база его снабжения и обеспечения. Военные функции ушли из го­рода или отделились от него в эпоху фемного строя, стали независимыми от города и городской жизни. В этом смысле именно как характерную черту ранневизантийской эпохи позд­ней античности можно выделить несомненную «милитариза­цию» города, рост его значения как оборонительного центра, но все это было не просто этапом укрепления его военного значения, которое поддержало бы его городское существование в дальнейшем. «Милитаризация» поддержала позднеантичный город, его экономику, значение, но одновременно она подго­тавливала разрыв с ним военной организации, обособление которой также создало благоприятные условия для упадка ран­нефеодального византийского города. Его усиливавшееся в ранневизантийскую эпоху военное значение не спасло его в дальнейшем.

eeTrojanos S. Kastroktisia. — Byzantina, 1968, 1; Kaegi W. E. Military diliemas. — In: The 3rd Ann, Byz. Stud. Conference, Columbia, 1977,

p. 1—3; Kaegy W. E. Byzantine military unrest 471—843. London, 1981: «Мир последующих авторов стратегиконов глубоко отличался от почти клас­сического урбанизма юстнниановских дней». Т с а И J. Byzantine urbanism in the military handbooks. — In: The medieval city. New Haven and London, 1975, p. 22.

eSHaldon-JF Ke n n ed у H. Op. p. 9b 96.