ГОРОД И ГОСУДАРСТВО В ВИЗАНТИИ В ЭПОХУ ПЕРЕХОДА ОТ АНТИЧНОСТИ К ФЕОДАЛИЗМУ В ОСВЕЩЕНИИ РУССКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ КОНЦА XIX— НАЧАЛА XX в.

В русской историографии сложилась своя, во многом отлич­ная от западноевропейской концепция развития византийского города, положения его в системе византийского государства, В силу своих традиций она в общем избежала модернизатор­ского подхода к византийскому городу, влияния теорий визан­тийского «капитализма», широко распространившихся в запад­ной историографии начала 20—30-х годов XX в.^[204]

Изучение концепций византийского города в русском дорево­люционном византиноведении представляет особый интерес, с одной стороны, в связи с тем, что ряд его положений прочно вошел в фонд мировой науки и до настоящего времени оказы­вает определенное влияние на дальнейшее изучение византий­ского города, с другой — некоторые его положения были вос­приняты и переработаны в процессе становления и советским византиноведением, впервые разработавшим марксистскую кон­цепцию истории византийского города и занимающим ныне одно из ведущих мест в исследовании основных проблем его внутреннего развития.^[205]

Исследование этой проблемы представляется тем более ак­туальной задачей, что практически система взглядов дореволю­ционных византинистов, их концепции развития византийского города как таковые до сих пор систематически не изучены.

Аграрной истории Византии в этом смысле повезло больше. Русская византиннстика внесла огромный вклад в изучение всей системы аграрных отношений и оформлявших пх институтов.^[207]Русская историография впервые последовательно заговорила о византийском феодализме, хотя и в буржуазном его понима­нии.^[208]

С городом дело обстоит несколько сложнее, так как позити­вистской историографии, какой была преимущественно русская дореволюционная, был присущ известный «параллелизм» в под­ходе к проблемам развития аграрных отношений и города, от­сутствие последовательных представлений об органичной, нераз­рывной связи их эволюции.

Можно говорить об известном развитии и влиянии в русской историографии социально-экономического направления, к кото­рому принадлежал, например, М. М. Хвостов, автор двух капи­тальных монографий «Текстильная промышленность в греко­римском Египте» (1914) и «История восточной торговли греко­римского Египта» (1907)?

Однако не эти работы по экономической истории, оставшиеся в общем-то частными, определяли развитие представлений о ви­зантийском городе в русской историографии. В целом для нее было характерно в большей степени неприятие ойкосной (рабо­владельческой) теории К- Бюхера и концепции М. Вебера (от­сюда и малое внимание к проблеме рабства, его влияния на развитие города и его строя). Византийский город представлял­ся им в большей мере наследником восточноэллинистического полиса. А. П. Рудаков писал: «Подобно, эллинистическим госу­дарствам Передней Азии Византия может рассматриваться как аггрегат извечных городских общин-полисов. И если грече­ская культура. характеризуется как культура замкнутого по­лиса, то культуру эллинизма и его последней преемницы—Ви­зантии— мы с полным правом можем характеризовать как культуру комплекса полисов, объединенных принудительной по­литической связью. .».^{[209][210][211]}

Не будет преувеличением сказать, что для большинства рус­ских исследователей судьбы византийского города были нераз­рывно связаны с судьбами государства. Отсюда оправданность первоочередности рассмотрения ими именно проблемы город и государство, когда речь идет о русской византинистике конца XIX — начала XX в. Если для аграрных отношений ими допу­скались элементы спонтанного, независимого развития, с кото­рыми были вынуждены считаться общество и государство, то город выступал неразрывно слитным, неотделимым от послед­него.

Речь более всего идет об обратном — влиянии государства на развитие города. Как справедливо отмечали последующие ис­торики, что «единственное, в чем эти исследователи искали объ­яснение специфики византийской истории, — это характер госу­дарственной власти».^[212] «Византинисты прошлого столетия схо­дились на том, что именно самодержавие, неограниченность им­ператорской власти, составляло характернейшую черту полити-

чесного устройства Византии, определявшую все особенности ее истории».^[213][214]

Таким образом, византийский город рассматривался ими пре­имущественно в аспекте социально-политическом, в плане эво­люции его муниципального строя. Представление о византиниз­ме как известном возрождении восточноэллинистнческих тради­ций в определенной степени окрашивало и чіх представление о характере и судьбах города в переходную эпоху от античности к феодализму."

Проблемы упадка города, вызванного кризисом и разложени­ем античного полисного сгроя для большинства из них не су­ществовало, как и его глубокой перестройки в переходную эпо­ху. Упадок муниципального самоуправления связывался ими не столько с упадком самого античного ранневизантийского горо­да, сколько с перестройкой управления им, которая большинст­вом исследователей рассматривалась как явление прогрессив­ное, как процесс рождения «византинизма», византийского устройства.^[215] Характерно, что возникновение последнего было не столько результатом внутреннего угасания античного само­управления, а его вытеснения, подавления централизованными формами византийского управления.^[216]

Отмирание старого античного самоуправления в IV—V вв. рассматривалось, таким образом, в неразрывной связи со ста­новлением «византинизма», которое завершается при Юстиниа­не, когда «в основном» завершилась «переработка греко-рим­ских учреждений в византийские».^[217] К.

н положение о едином характере и сущности городских институ­тов VI—XI вв. Если для Ф. И. Успенского это было в большей степени связано с победой «византинизма», утверждением типич­ной византийской централизованной монархии, то в концепции К- Н. Успенского переход к новым византийским формам был в определенной степени связан н с «победой» феодализма, ко­торый К- Н. Успенский считал более характерным и традицион­ным для восточноэллинистического общества. К. Н. Успенский признает его победу в VI в.¹⁵

Для Ф. И. Успенского акцент в сохранении городов перено­сится с VI в. на государство, его заинтересованность в сохра­нении их как центров государственного управления. По его мнению, оно еще лучше осуществляло эти задачи, чем прежнее слабое муниципальное самоуправление.^{[219][220][221][222]} Государство целиком взяло на себя заботу о гражданах. Все шло от худшего к луч­шему. Исходя из концепции Ф. И. Успенского о византийской самодержавной монархии как «народной», естественно трудно предположить, что государство на всем протяжении VI—XI вв. не заботилось также об интересах городского населения.¹®

Подобный вывод подт вер меда ется еще одной особенностью видения городских проблем и городской эволюции русскими уче­ными. По сути дела для большинства из них, во всяком слу­чае для эпохи VI—X вв., не существовало проблемы провинци­ального города в прямом социально-политическом смысле. Ис­ключительное внимание их к Константинополю было не слу­чайным. Дело не в том, что Константинополь не заслуживал столь пристального внимания. Оно совершенно оправдано. И большой заслугой русских византинистов, в первую очередь Ф. И. Успенского с его статьей о константинопольском эпархе,¹⁵ яеляется то, что ими были отчетливо показаны специфичные, отличные от традиционно римских черты константинопольского городского устройства с его особой ролью «градоначальника» — эпарха города.

В этой централизованности городского управления русские исследователи и видели черты «'виїзаінтинизма». Однако ошибка их заключалась в том, что они не всегда должным образом оце­нивали некоторую специфику не только положения константи­нопольского населения, но и отношений между ним и импера­торской властью, особых привилегий Константинополя как сто­лицы. Поэтому в их представлениях преобладало не столько противопоставление Константинополя провинции, сколько про-

ецированіїе его идеализированной системы отношений на осталь­ные города империи. Малые и средние города иод этим углом зрения не рассматривались. Константинополь и Фессалоники, второй город империи, служили убедительнейшими примерами всеобщего благополучия городов империи. Поэтому для русских ученых не были характерны ныне подтвержденные большим археологическим материалом представления о каком-либо упад­ке городов и городской жизни в VII—IX вв.

К этому следует добавить роль церкви, значение которой в поддержании городской жизни особенно акцентировалось кле­рикальной историографией. Подчеркивалась не только особая роль церкви и ее отношение к городу как церковному центру, по и особое «единство» церкви и государства в Византии, а следо­вательно, взаимность их усилий, направленных на поддержание города.^[223] Оформление концепции экономической мощи и влия­ния церкви получило в теории «монастырского феодализма» К. Н. Успенского.

В русской историографии сложилась развернутая концепция того, что город был обязан своим процветанием государству. В существовании централизованной монархии видел Ф. И. Ус­пенский залог стабильного благополучия города, его развития.^[224]Отсюда и «благодетельность» для Византии смены прежних гре­ко-римских порядков византийскими. Среди русских ученых этот тезис нашел подкрепление в акценте на смене принудитель­ных позднеримских корпораций добровольными с переходом к централизованной византийской государственности. Проводя линию последовательной прогрессивной эволюции торгово-ре­месленных корпораций от VI до X в., Ф.

зацпи империи.^[226] Он исходил из представления о том, что визан­тийскому обществу была противопоказана феодализация запад­ного типа. Поэтому укрепление самостоятельности, самоуправле­ния городов, движение их по западному пути не представлялось ему прогрессивным явлением.

Правда, для представителей русской либерально-буржуаз­ной византинистики положение византийского ремесла и города в .X в. представлялось иным. Они считали, что государственная регламентация сдерживала свободное развитие ремесла и обме­на, а грабеж многочисленного чиновничества влиял отрица­тельно на положение торгово-ремесленного населения. Таким было, например, мнение П. В. Безобразова, в известной мере в зародыше содержавшем исходные представления об интенсив­ной эксплуатации городского ремесла и торговли феодальным государством, которое все более сдерживало и тормозило раз­витие города.®^[227]

Положительной стороной дореволюционной византинистики было то, что она не преувеличивала уровня развития товарно- денежных отношений в городе,^[228] Исходя из представлений о го­роде как античном, восточноэллинистическом полисе, преиму­щественно аграрном, основной социально-политической ячейке общества (отсюда положение об извечном господстве города в Византии), русские ученые решительно выступали против по­пыток «капиталистической» модернизации уровня развития ви­зантийского города, с критикой концепций Э. Майера, а затем Л. Брентано.^[229] Наоборот, недооценка роли рабства в раиневи- эантийский период тем более побуждала их рассматривать ви­зантийское ремесло как преимущественно мелкое, индивидуаль­ное, «средневековое», основанное на «скромном ремесленном труде».^[230]

Именно поэтому первые концепции византийского «капита­лизма» подверглись наиболее глубокой и решительной критике в русской историографии.^[231] В пх работах обосновывался свое­

образный, но в принципе средневековый характер торгово-ре­месленных корпораций, проводилась большая их принципиаль­ная аналогия со средневековыми цехами Западной Европы. В ра­ботах советских исследователей, изучавших характер византий­ских корпораций, широко использовались и выводы Е. Черноусо­ва, ^[232] отсюда и положение о постепенной трансформации поздне­римских корпораций в византийские. Мы можем говорить о двой­ственном значении изучения положения византийского города в системе византийского государства, взаимоотношений между ними. С одной стороны, идеализация византийского самодержа­вия помешала русским ученым увидеть негативные черты ха­рактера отношения византийского государства к городу, бесспор­ное пренебрежение к его интересам и состоянию ремесла и тор­говли в VII—IX вв., как и сам факт глубокого упадка городов н городской жизни в VII—IX вв.

С другой стороны, гипертрофированная концепция «народно­сти» византийского самодержавия сыграла известную роль в борьбе с усиливавшимися в западной историографии тенденция­ми полностью уподоблять византийскую государственность ори­ентальной деспотии, рассматривать ее как один из вариантов последней.^[233]

В русской историографии нс без признания значительной ро­ли самостоятельного торгово-ремесленного населения и нс при столь резких представлениях о «пролетаризации» и люмпеипро- летаризации основной его массы, как на Западе, более прочно утвердилось положение об известных элементах «конституцион­ного» характера византийской монархии. Отсюда и то большое внимание, которое уделялось проблеме византийских городских цирковых партий — димов. Ученые видели в них известные пе­режитки античной демократии,^[234] но в принципе новый и визан­тийский ио своему характеру институт. В специальной работе, посвященной партиям цирка,^[235] второй после знаменитого иссле­дования А. Рам бо и оказавшей существ ентпое влияние на миро­вую историографию,^[236] Ф. И. Успенский достаточно четко и убе-

днтельно показал гражданские и военные функции димов, «сле­ды представительства общественных классов».^[237] Хотя он и пре­увеличивал в их деятельности элементы «народоправства», тем нс менее достаточно убедительно показал, что народ города ока­зывал известное влияние на политическую жизнь.^[238]

Русской историографии, может быть, именно в силу большей идеализации «народного» характера византийской монархии^[239]было присуще восприятие городского населения как известной самостоятельной социальной силы, массы ремесленников и тор­говцев, а не просто «черни». И хотя русским ученым, особенно монархически настроенным, было свойственно отрицательное отношение к движениям народных масс, тем не менее они бо­лее объективно показали роль политических партий в событиях переходного периода от античности к феодализму.^[240][241] Именно это марксистская историография смогла использовать при уяс­нении сущности и характера византийских партий.³⁶ Эти работы не утратили значения н ныне в связи с тенденциями части со­временной историографии представить византийские димы как «миф».

Для русской дореволюционной историографии особенно ха­рактерной была тенденция к подчеркиванию стабильности и не­зыблемости византийских порядков, эволюционного характера их развития, в том числе и в городе. В этом смысле особенно характерно исследование А. П. Рудакова «Очерки византийской культуры поданным греческой агиографии» (1917 г.), в которой автор впервые в русской визаитинистике попытался дать общую картину состояния византийского провинциального города, в го же время утверждая 'Извечный характер городских институтов Византин.^[242] Эти тенденции фактически стирали едва заметную

грань, которая отделяла средневековую Византию от антич­ного общества.

Таким образом, для русской дореволюционной византинисти- ки при целом ряде очень важных ее наблюдений, сближавших византийский город, его развитие со средневековым, в целом характерно господство идеалистической концепции о ведущей роли государства в организации и развитии городской жизни, о городе как преимущественно важнейшем составном элементе византийской централизованной государственности — государ­ственном и церковном центре, центре имперской идеологии и культуры. Это помешало русским ученым взглянуть на собст­венное развитие византийского города, его роль в сложении са­мих форм византийской государственности. Проблема собст­венного внутреннего развития города оказалась снятой, и фак­тически не существовало проблемы внутреннего упадка городов в VII—IX вв. Город, по их мнению, развивался эволюционно, как инструмент политической власти монархии с V по X в. Про­блема города слилась с проблемой государства, администра­тивно-религиозной н государственного управления.

Именно поэтому для Ф. И. Успенского и многих других его современников фактически не существовало проблемы внутрен­него упадка городов в VII—IX вв. Представление о централь­ной власти как главной силе поддержания городов в рамках концепции восточноэллиннстнческой монархии было унаследо­вано и К- Н. Успенским,