КЛАСС И ГОСУДАРСТВО: ПРОБЛЕМЫ ПЕРИОДИЗАЦИИ

Мы описали типичную институциональную структуру абсолютистского государства на Западе. Нам остается сделать только набросок истори­ческой траектории этой формы, которая пережила важные изменения за более чем три столетия своего существования.

Средневековый монарх, как мы убедились, представлял собой соче­тание феодального сюзерена и помазанного короля. Чрезвычайные ко­ролевские права второй функции были, конечно, необходимым про­тивовесом структурной слабости и ограничениям первой: противоре­чие между этими двумя альтернативными основами королевской власти было центральной проблемой феодального государства в Средние века. Феодальный сюзерен на вершине иерархии вассалов играл роль доми­нирующего элемента этой модели монархии, как показывает ретро­спективный взгляд на нее в сравнении со структурами абсолютизма. Эта роль предопределяла очень узкие пределы экономической базы мо­нархии в раннесредневековый период. Феодальный правитель той эпо­хи вынужден был поднимать свои доходы главным образом за счет сво­их собственных владений, в качестве одного из землевладельцев. Доход от его поместий сначала поступал в натуральном виде, а позднее во все­возрастающей степени в денежной форме^[42]. В дополнение к этому дохо­ду, он обычно имел определенные финансовые привилегии, происхо­

дившие от его положения территориального властителя: прежде все­го, феодальные сборы (incidences)и особую «помощь» от своих вассалов, связанную со вступлением во владение в их феодах, плюс налоги сеньо­ра, взимаемые с рынков или торговых маршрутов, плюс чрезвычайные сборы от Церкви, плюс доходы от королевской юстиции в форме штра­фов и конфискаций.

Настоятельная и постоянная нужда получать значительные суммы сверх традиционных доходов приводила, таким образом, всех европей­ских монархов к необходимости к созыву, время от времени, «сословий» своего королевства для того, чтобы собрать налоги. Эти сословные со­брания — «Штаты» — становились все более частыми и влиятельными, начиная с XIII в. в Западной Европе, когда задачи феодальных прави­тельств все более усложнялись, и масштаб требуемых финансов соответ­ственно увеличивался^[43]. Они так никогда и не получили законодательной базы для регулярного созыва, независимого от воли правителя, и по­тому их периодичность в разных странах весьма различалась. Однако эти учреждения нельзя рассматривать как случайный или посторонний нарост на средневековом политическом теле. Напротив, они представ­

ляли собой механизм, который был неизбежным следствием структуры раннефеодального государства как такового. Именно потому, что поли­тический и экономический порядок был вплавлен в цепь личных обяза­тельств и долгов, никогда не существовал никакой легальной основы для общего налогообложения со стороны монарха помимо иерархии сувере­нов-посредников. В самом деле, удивительно, что сама идея всеобщего налогообложения — центральная для всего здания Римской империи — полностью отсутствовала во времена «темных веков»^[44][45].

Социальное деление «подданных» было очевидным. «Сословия ко­ролевства» обычно состояли из дворянства, духовенства и городской буржуазии, и были либо так и организованы в трехкуриальную систе­му, либо в несколько отличавшуюся двухкуриальную (магнаты/немагна- ты)^[46]. Такие собрания были практически всеобщими в Западной Европе,

за исключением Северной Италии, где плотность городского населения и отсутствие феодального сюзеренитета замедлило их появление: пар­ламент в Англии, Генеральные штаты во Франции, ландтаги в Германии, кортесы в Кастилии или Португалии, риксдаг в Швеции и т.д.

На практике созыв представителей сословий оставался спорадиче­ским, а налоги, налагаемые монархией, относительно скромными.

его работа и в настоящее время остается лучшей из всех, посвященных фено­мену феодальных сословий в Европе, хотя любопытным образом неубедитель­ной в сравнении с большинством других текстов Хинтце, как будто все значе­ние его находок еще должно быть им истолковано.

ной причиной такого положения дел было то, что экстенсивно опла­чиваемая бюрократия еще не поставила себя между монархией и дво­рянством. Королевское правительство на протяжении Средневековья опиралось на услуги очень большой церковной бюрократии, высший персонал которой мог посвятить себя на постоянной основе делам граж­данской администрации без того, чтобы выставлять финансовый счет государству, так как он уже получал большое жалованье от независимо­го церковного аппарата. Высшее духовенство, которое век за веком по­ставляло высших администраторов феодальной политии — от Англии до Франции и Испании, — было, конечно, главным образом рекрутиро­вано из благородного сословия, для которого доступ к постам еписко­пов и аббатов составлял важную социальную и экономическую приви­легию. Ступенчатая феодальная иерархия личной присяги и верности, корпоративные сословные ассамблеи, осуществляющие свое право го­лосования за налоги, и рассуждения о делах королевства, неформаль­ный характер администрации, частично определяемый Церковью, верх­ний эшелон которой часто составляли магнаты,—все это формировало понятную и доступную политическую систему, привязывавшую аристо­кратию к государству, с которым, несмотря на постоянные конфликты с отдельными монархами, она составляла единое целое.

Контраст между этой моделью отношений средневековых сословий с монархией и той, что появилась в начальный период абсолютизма Но­вого времени, вполне очевиден для сегодняшнего историка. Он был, ес­тественно, не менее, а гораздо более очевиден для аристократии, кото­рая жила в то время. Дело в том, что великая молчаливая сила, ставшая причиной структурной реорганизации власти феодального класса, была скрыта от них. Тип исторической причинности, который разрушал из­начальное единство внеэкономической эксплуатации, лежавшей в осно­ве всей социальной системы, расширяя производство товаров и обмен и вновь централизуя их на вершине, был не виден в их категориальной вселенной.

^βКнига Лоуренса Стоуна (Lawrence Stone) The Crisis of the Aristocracy, 1558-1641 (Oxford, 1965) является самым гл^у^оким существующим исследованием мета­

насилия, социальных моделей вассальной лояльности, экономических привычек наследственного безразличия, политических прав автоном­ного представительства, и культурных атрибутов неграмотного невеже­ства. Она должна была освоить новые занятия дисциплинированного офицера, грамотного чиновника, изысканного придворного и более-ме­нее предусмотрительного владельца поместья. История западного аб­солютизма в большой степени представляет собой историю медленно­го превращения землевладельческого правящего класса в необходимую форму своей собственной политической власти, несмотря на (и вопре­ки) большую часть его предыдущего опыта и инстинктов.

Ренессанс, таким образом, стал эпохой первой фазы консолидации абсолютизма, когда он был все еще сравнительно близок к предшест­вовавшей монархической модели. Сословия продолжали существовать во Франции, Кастилии или Нидерландах до середины века и процве­тали в Англии. Армии была сравнительно малы, в основном представ­ляя собой наемные силы так называемого сезонного типа. Ими руково­дили лично аристократы, относившиеся к высшим магнатам своих ко­ролевств (Эссекс, Альба, Конде или Нассау). Великий секулярный бум XVI в., спровоцированный как быстрым демографическим ростом, так и появлением американского золота и торговли, облегчил кредит для европейских принцев и позволил увеличивать затраты без соответ­ственного расширения фискальной системы, хотя в целом происходила интенсификация налогообложения: это был золотой век южногерман­ских финансистов. Бюрократическая администрация постепенно росла, но она обычно становилась добычей аристократических семей, сорев­новавшихся за политические привилегии и экономические прибыли, получаемые от должности, и возглавлявших паразитические клиентелы менее влиятельных дворян, которые проникали в государственный ап­парат и формировали соперничающие сети патронажа: это была модер­низированная версия позднесредневековой системы клиентов и их кон-

морфоз европейской аристократии в эту эпоху. Критики сосредоточились на его тезисе, что экономические позиции английского пэрства значительно ухудшились на протяжении исследованного столетия. Однако этот вопрос был вторичным, поскольку «кризис» был гораздо шире, чем простой вопрос о коли­честве маноров, принадлежавших лордам: он включал тяжелый труд адапта­ции. Обсуждение Стоуном проблемы военной силы аристократии в этом кон­тексте представляется особенно ценным (Р. 199-270). Недостаток книги скорее состоит в ее ограниченности английским пэрством, очень маленькой группой элиты внутри землевладельческого правящего класса; более того, как будет видно ниже, английская аристократия была чрезвычайно нетипичной для Западной Европы в целом. Необходимо изучение континентальной аристо­кратии, основанное на таком же богатом материале.

фликтов. Фракционные раздоры между сильными семьями, каждая из которых имела в своем распоряжении сегмент государственной ма­шины и часто солидную региональную базу в едва объединенной стра­не, постоянно выходили на первый план политической сцены^[47]. В Анг­лии смертельное соперничество между Дадли и Сеймурами и Лестера­ми и Сесилями, во Франции убийственная трехсторонняя война между Гизами, Монморенси и наследниками Бурбонов, в Испании жестокая закулисная борьба между группами Альба и Эболи задавали тон эпохе. Западные аристократы начали получать университетское образование и культурную подкованность, до того остававшуюся уделом духовенства^[48]; однако они еще ни в коем случае не были демилитаризованы в частной жизни, даже в Англии, не говоря о Франции, Италии или Испании. Пра­вящие монархи обычно должны были принимать во внимание незави­симую силу своих магнатов и предлагать им должности, приличество­вавшие их рангу: следы симметричной средневековой пирамиды были еще видны в подходах суверена. Только во второй половине века первые теоретики абсолютизма начали пропагандировать концепции божест­венного права, которые окончательно подняли королевскую власть над ограниченной и взаимной вассальной клятвой сюзеренов Средневеко­вья. Боден был первым и наиболее скрупулезным из них. Однако XVI век завершился в крупных странах, нигде не создав законченной формы аб­солютизма: даже в Испании Филипп II был бессилен отправить войска через границу Арагона без разрешения своих лордов.

Вдействительности же, сам термин «абсолютизм» неверен. Ни одна западная монархия никогда не получала абсолютную власть над своими подданными в значении неограниченного деспотизма^[49]. Все были огра­

ничены, даже на вершине своих прерогатив, комплексом концепций, определявших «божественное» или «естественное» право. Теория су­веренитета, предложенная Боденом, доминировавшая в европейской мысли все столетие, выразительно воплощала эти противоречия абсо­лютизма. Ибо Боден был первым мыслителем, систематически и реши­тельно порвавшим со средневековой концепцией власти как осуществ­ления традиционного правосудия и сформулировал современную идею политической власти как суверенной способности создавать новые зако­ны и налагать безусловную обязательность их исполнения. «Основным отличием суверенного величества и абсолютной власти является право налагать законы на подданных без их согласия. Существует разли­чие между правосудием и законом, поскольку одно всего лишь означа­ет беспристрастность, тоща как другое означает управление. Закон есть не что иное, как осуществление сувереном его власти»^[50][51][52]. И все же, про­возглашая эти революционные аксиомы, Боден в то же время поддержал самые консервативные феодальные максимы, ограничивавшие базовые фискальные и экономические прерогативы правителей над своими под­данными. «Ни один государь в мире не имеет права по собственной воле налагать налоги на свой народ, или произвольно отбирать товары у дру­гих, [поскольку] суверенный государь не может нарушать законы приро­ды, установленные Богом — чьим представителем на Земле он является, и, следовательно, не может отбирать собственность у других без спра­ведливой и обоснованной причины»^п. Таким образом, страстное обос­нование новой идеи о суверенитете сочеталось у Бодена с призывом воз­родить систему феодов для военной службы и утверждением ценностей сословного представительства: «Суверенитет монарха ни в коем случае не отвергается или умаляется существованием сословного представи­тельства; напротив, его величество еще более велик и прославлен, ко­гда его народ признает его как суверена, даже если в таких собраниях го­судари, не желающие восстановить против себя подданных, позволяют и соглашаются на такие вещи, на которые не согласились бы без прось­бы, мольбы или жалобы народа...»12 Ничто не раскрывает лучше настоя­щую природу абсолютной монархии в эпоху позднего Возрождения, чем это авторитетное мнение. Ибо практика абсолютизма соответствовала его теории, созданной Боденом. Ни одно абсолютистское государство не могло просто по воле монарха лишить свободы или земельной соб­ственности дворянина или буржуа, как это делалось в современных им

азиатских тираниях. Не могли они достичь и полной административной централизации или юридической унификации; корпоративный сепара­тизм и региональная гетерогенность, унаследованная от Средневековья, была чертой старого режима вплоть до его окончательного свержения. Абсолютная монархия на Западе была, таким образом, ограниченной дважды: продолжавшими существовать традиционными политическими структурами под нею и присутствием всеобщего морального закона над ней. Другими словами, власть абсолютной монархии осуществлялась в границах класса, чьи интересы она обеспечивала. Острый конфликт между ними развернулся в следующем веке, когда монархия принялась разрушать семейные земельные владения аристократии. Однако надо понимать, что как по-настоящему абсолютная власть никогда не осуще­ствлялась абсолютистскими государствами на Западе, так и борьба меж­ду этими государствами и аристократией не могла быть абсолютной. Со­циальное единство определяло место и временные рамки политических противоречий между ними. Они, однако, имели свое собственное исто­рическое значение.

Следующие сто лет стали свидетелями полного установления абсолю­тистского государства, в век сельскохозяйственной и демографической депрессии и снижавшихся цен. Именно тогда в полной мере стали ощу­тимы результаты «военной революции». Армии быстро росли в разме­рах, становясь астрономически дорогими, в течение нескольких непре­рывно расширявшихся войн. Военные операции Тилли не были более значительными, чем те, которыми командовал Альба; однако они выгля­дели карликовыми по сравнению с проводимыми Тюренном. Затраты на эти массивные военные машины спровоцировали острый кризис до­ходов абсолютистских государств. Налоговое давление на массы интен­сифицировалось. Одновременно продажа государственных должностей и титулов стала центральной финансовой необходимостью для всех мо­нархий и была систематизирована таким образом, которого не знало предыдущее столетие. Результатом стала интеграция растущего числа буржуа-парвеню в ряды государственных служащих, которые станови­лись все более профессиональными, и реорганизация связей между ари­стократией и самим государственным аппаратом.

Продажа должностей была не просто экономическим изобретени­ем для увеличения доходов, поступавших от имущих классов. Она также выполняла политическую функцию: делая приобретение бюрократиче­ской должности рыночной трансакцией и наделяя обладание ею правом наследования, продажа должностей блокировала формирование в госу­дарственной системе клиентелы магнатов, зависимой не от безличного денежного эквивалента, а от личных связей и престижа патрона и его дома. Ришелье в своем завещании подчеркнул критическую «стерили­

зующую» роль pauletteв выведении административной системы из-под достижимости щупальцев аристократических родов, таких как дом Ги­зов. Конечно, один паразитизм был сменен другим: место патронажа за­няла коррупция. Однако посредничество рынка было безопаснее для го­сударства, чем посредничество магнатов: парижские финансовые син­дикаты, дававшие займы государству, собиравшие налоги и покупавшие должности в XVII в., были куда менее опасны для французского абсолю­тизма, чем провинциальные династии XVI в., которые не только имели в распоряжении целые отделы королевской администрации, но и мог­ли выставить собственные вооруженные силы. Усилившаяся бюрокра­тизация должностей, в свою очередь, создавала новый тип управлен­цев, хотя и рекрутировавшихся из аристократии и ожидавших от своей должности обычной прибыли, однако проникнутых уважением к госу­дарству как таковому и намерением отстаивать его долговременные ин­тересы перед лицом близоруких интриг амбициозных или недовольных вельмож. Таковы были аскетичные министры-реформаторы монархий XVII в., в основном гражданские служащие, не имевшие какой-либо ав­тономной региональной или военной базы и управлявшие делами госу­дарства из своих кабинетов: Оксеншерна, Лод, Ришелье, Кольбер или Оливарес. (Дополнительным типажом в новую эпоху стал слабый близ­кий друг правящего суверена, valido,на которых Испания была такой щедрой, от Лермы до Годоя; Мазарини был странной смесью двух ти­пов.) Именно это поколение расширило и кодифицировало практи­ку двусторонней дипломатии XVI в., превратив ее в многостороннюю международную систему, основополагающим документом которой стал Вестфальский договор, а горнилом, в котором она была выкована,—мас­штабные войны XVII в.

Эскалация войны, бюрократизация должностей, интенсификация налогообложения, эрозия клиентел вели к одному и тому же результа­ту: к окончательному исчезновению того, что в следующем столетии Монтескье ностальгически назовет «посредствующими властями» меж­ду монархией и народом. Другими словами, система сословий терпела неудачу по мере того, как классовая власть аристократии приняла фор­му центростремительной диктатуры, осуществлявшейся под королев­скими знаменами. Реальная власть монархии как института, конечно, никоим образом не соответствовала власти монарха: суверен, который на самом деле управлял администрацией и проводил политику, был ис­ключением из правила, хотя, по очевидным причинам, творческое един­ство и эффективность абсолютизма всегда достигали максимума, когда эти институты совпадали (как в случае Людовика XIV или Фридриха II). Наибольший расцвет и сила абсолютистского государства великого века (grand siecle)были с необходимостью связаны с подавлением традицион-

ныхправ и автономий благородного класса, бравших начало в средневе­ковой децентрализации феодальной политики и освященных вековыми традициями и интересами. Последние Генеральные штаты перед рево­люцией созывались во Франции в 1614 г.; последние кастильские Кор­тесы перед Наполеоном — в 1665; последний ландтаг в Баварии — в 166д; в то время как в Англии самый долгий перерыв в работе парламента про­должался с 162g г. до начала гражданской войны. Эта эпоха была, таким образом, не только политическим и культурным апогеем абсолютизма, но и временем широко распространенного среди аристократии недо­вольства и отчуждения от него. Частные привилегии и традиционные права не отдавались без борьбы, особенно в период экономической ре­цессии и дорогого кредита.

XVII век на Западе был поэтому временем постоянно повторявших­ся восстаний местной знати против абсолютистского государства; они часто смешивалась с недовольством юристов или купцов, а иногда ари­стократия даже использовала возмущение страдающих сельских или го­родских масс в качестве оружия против монархии^[53]. Фронда во Фран­ции, Каталонская республика в Испании, неаполитанская революция в Италии, восстание сословий в Богемии и «великий мятеж» в самой Ан­глии в разной степени включали этот протест аристократии против кон­солидации абсолютизма^[54]. Естественно, эта реакция никогда не стано­

вилась полномасштабной атакой аристократов на монархию, посколь­ку они были связаны классовой пуповиной; в том столетии не было и ни одного случая чисто аристократического мятежа. Характерной мо­делью был, скорее, локальный взрыв, в котором регионально ограни­ченная часть дворянства поднимала знамя аристократического сепа­ратизма, а уже к ней в общем восстании присоединялись недовольная городская буржуазия и толпы плебеев. Только в Англии, где капитали­стический компонент мятежа перевешивал как в сельском, так и город­ском классах собственников, «великий мятеж» победил. В других стра­нах, таких как Франция, Испания, Италия и Австрия, восстания, в ко­торых доминировали или участвовали аристократы-сепаратисты, были подавлены, и власть абсолютизма восстановлена. Феодальный правя­щий класс не мог отказаться от достижений абсолютизма, выражавших глубокую историческую необходимость, проявлявшуюся на всем конти­ненте, без того, чтобы поставить под сомнение свое собственное суще­ствование; на деле он никогда полностью не разделял цели восстаний. Однако региональный или частный характер этой борьбы не уменьша­ет ее значения: факторы местного автономизма просто концентрирова­ли недовольство, рассеянное в разных кругах аристократии, и придава­ли им военно-политическую форму. Протесты в Бордо, Праге, Неаполе, Эдинбурге, Барселоне или Палермо имели гораздо более широкий резо­нанс. Их окончательное поражение было центральным эпизодом тяже­лой работы всего класса в этом столетии, который медленно трансфор­мировал себя, чтобы соответствовать новым, непривычным потреб­ностям новой государственной власти. Ни один класс в истории сразу не воспринимал логику своего исторического положения в эпоху пере­хода: долгий период дезориентации и смятения был необходим для того, чтобы он выучил нужные правила собственного суверенитета. Западная аристократия в напряженную эпоху абсолютизма XVII в. не была исклю­чением: она должна была приспособиться к резкой и неожиданной сме­не порядка управления.

Это объясняет очевидный парадокс траектории абсолютизма на За­паде. Если XVII в. был полднем беспорядка и смятения в отношениях между аристократией и государством, то XVIII в. был, в сравнении с ним, золотым вечером их примирения и тишины. Превалировала новая ста­бильность и гармония, когда международная экономическая конъюнкту­ра изменилась, и на большей части Европы установилось относительное процветание, а аристократия вновь обрела уверенность в своей способ­ности управлять судьбами государства. Отполированная реаристократи-

блестящий анализ в: Rosario Villari. La Rivolta Anti-Spagnuola a Napoli. La Origini (1585-1647). Bari, 1967. P. 201-216.

зация высшей бюрократии наступала в одной стране за другой, застав­ляя предшествовавшую эпоху выглядеть наполненной парвеню. Фран­цузское регентство и шведская олигархия шляп были наиболее яркими примерами этого феномена. Но он был заметен и в Испании Карла, и даже в Англии Георга или в Голландии эпохи париков, где буржуазные революции на самом деле сделали государство и доминирующий способ производства капиталистическими. В министрах государства, символи­зирующих этот период, не хватало творческой энергии и суровой силы их предшественников, но они жили в безмятежном мире с собственным классом. Флери или Шуазель, Энсенада или Аранда, Уолпол или Нью­касл были репрезентативными фигурами той эпохи.

Цивилизованное поведение абсолютистского государства на Запа­де в эпоху Просвещения отражает эту модель: сокращение неумеренно­сти и утончение техники, некоторое восприятие буржуазного влияния совмещались с общей потерей динамизма и творческих способностей. Крайние злоупотребления, связанные с продажей должностей были пресечены, и бюрократия стала соответственно менее коррумпирован­ной; хотя ценой этого была система общественных займов для обеспе­чения эквивалентных доходов, заимствованная из наиболее развитых капиталистических стран, которая вскоре начала топить государство накопленными долгами. Меркантилизм по-прежнему проповедовался и практиковался, хотя новые «либеральные» экономические доктри­ны физиократов, защищавших свободу торговли и инвестиции в сель­ское хозяйство, ограниченно распространялись во Франции, Тоскане и других местах. Самым важным и интересным изменением в послед­нее столетие перед Французской революцией был, однако, феномен вне государства. Это было европейское распространение рестрикциониз­ма (vincolismo) — лихорадочный поиск аристократией средств для защи­ты и консолидации большой земельной собственности перед дезинтег­рационным давлением и превратностями капиталистического рынка^[55]. Английская аристократия после 1689 г. была одной из первых, проло­живших этот путь, изобретя «ограниченную передачу», запрещавшую владельцам земли отчуждать семейную собственность и вручавшую пра­ва только старшему сыну: две меры, придуманные для того, чтобы за­морозить рынок земли в интересах аристократии. Вскоре, одна за дру­гой, главные западные страны создали или улучшили свои собственные

варианты закрепления земли за ее традиционными собственниками. Mayorazgoв Испании, morgadoв Португалии, faieicommissumв Италии и Ав­стрии и майорат в Германии выполняли одну и ту же функцию: сохра­нить в неприкосновенности огромные владения магнатов и большие ла­тифундии перед угрозой их фрагментации или продажи на открытом коммерческом рынке¹⁶. Многое в восстановленной стабильности евро­пейской аристократии XVIII в. было, несомненно, обязано экономи­ческому фундаменту этих юридических изобретений. На деле, вероят­но, в тот период среди правящего класса было гораздо меньше социаль­ной текучести, чем в предыдущие эпохи, когда семьи и состояния росли и разрушались гораздо быстрее посреди политических и социальных потрясений¹⁷.

Именно на этом фоне космополитичная культура элиты двора и сало­на распространилась по Европе, типизированная новым доминирова­нием французского языка в качестве международного языка дипломати­ческого и интеллектуального дискурса. На деле, конечно, под внешним

^,βИспанский mayorazgoбыл самым старым из этих изобретений, которому к тому времени было уже более двухсот лет; однако он постепенно увеличивался в количестве и масштабах, дойдя даже до включения движимого имущества. Английская «ограниченная передача» была наделе менее жесткой, чем общий континентальный подход fd,eccommissum,поскольку формально относился толь­ко к одному поколению; однако на практике последующие наследники также должны были согласиться с ним.

,7 Весь вопрос мобильности в классе аристократов, от рассвета феодализма до конца абсолютизма требует большого дальнейшего исследования. В настоя­щее время можно только строить догадки о сменявших друг друга фазах этой долгой истории. Дюби пишет о своем удивлении, когда он обнаружил, что мнение Блока о существовании радикального разрыва между аристократи­ей времен Каролингов и Средневековья во Франции оказалось ошибочным: на деле, большая доля родов, поставлявших vassi dominiciIX в., стали баро­нами XII в. См.: Duby G. Une Enquete a Poursuivre: La Noblesse dans la France Medievale //Revue Historique. N 226. 1961. P1-22. С другой стороны, Перрой обнаружил чрезвычайно высокий уровень мобильности среди джентри в граф­стве Форез начиная с XIII в.: средняя продолжительность аристократического рода составляла 3-4, или, точнее, 3-6 поколений, в основном в связи с высо­кой смертностью. Perroy Е.Social Mobility among the French Noblesse in the Later Middle Ages/Z Past and Present. N 21. April 1962. P 25-38. В общем, позднее Сред­невековье и ранний Ренессанс кажутся периодами быстрой смены элит во мно­гих странах, в ходе которой большая часть средневековых домов исчезла. Это верно для Англии и Франции, хотя, вероятно, менее верно—для Испании. Ста­билизация рядов аристократии, кажется, завершилась к концу XVII в., после того как последняя и наиболее жестокая перетряска всего, в Богемии Габсбур­гов во время Тридцатилетней войны, подошла к концу. Однако этот предмет еще может подкинуть нам сюрпризов.

флером эта культура была гораздо глубже проникнута идеями поднимаю­щейся буржуазии, уже нашедшими триумфальное выражение в Просве­щении. Особый вес торгового и производящего капитала в большинстве западных общественных формаций поднимался на протяжении этого века, который стал свидетелем второй большой волны торговой и коло­ниальной заморской экспансии. Однако он определял государственную политику только там, где буржуазные революции уже случились, и аб­солютизм был свергнут, — в Англии и Голландии. В других местах самым впечатляющим признаком структурной связи позднефеодального госу­дарства с его финальной фазой была неизменность военных традиций. Реальная сила войск в основном сравнялась или немного упала в Запад­ной Европе после Утрехтского мира: физический аппарат войны пре­кратил расширяться, во всяком случае на суше (на море—другое дело). Но частота войн и их центральное положение в международных отно­шениях не изменились серьезным образом. На деле, вероятно, боль­ше территорий — классических объектов аристократической военной борьбы — поменяли хозяев за этот век, чем за любой из двух предшест­вовавших: среди трофеев были Силезия, Неаполь, Ломбардия, Бельгия, Сардиния и Польша. Война «функционировала» в этом смысле вплоть до конца старого режима. Типологически, конечно, кампании европей­ского абсолютизма были определенным развитием в рамках повторения. Общим детерминантом всех их было феодальное стремление к террито­рии, характерной формой которого являлся династический конфликт начала XVI в. (борьба за Италию Габсбургов и Валуа). На сто лет (1550­1650 гг.) на это наложился религиозный конфликт между силами Рефор­мации и Контрреформации, который никогда не инициировал, но часто обострял геополитическое соперничество и предлагал ему современный идеологический язык. Тридцатилетняя война была самой большой и по­следней из этих «смешанных» битв^[56]. Ее быстро сменил первый из со­вершенно новых по типу военных конфликтов в Европе, который шел за другие цели и другими способами — англо-голландские торговые вой­ны 1650-1660-х гг., в которых практически все сражения были морскими. Эта конфронтация, однако, ограничивалась двумя европейскими госу­дарствами, которые прошли через буржуазные революции, и была, та­ким образом, строго спором внутри капиталистической системы. По­пытка перенять эти цели Кольбером во Франции привела к фиаско в 1670-е гг. Тем не менее, начиная с войны Аугсбургской лиги, торгов­ля была практически всегда дополнительным фактором в главных евро­пейских военных битвах за землю—хотя бы из-за участия в них Англии,

чья географическая заморская экспансия была не только полностью тор­говой по характеру и чья цель была стать мировой колониальной мо­нополией. Отсюда—гибридный характер последних войн XVIII в., в ко­торых две разные эпохи и два разных типа конфликтов противостоя­ли в странной, единой свалке и из которых наиболее ярким примером была Семилетняя война^[57]. Это первая в истории война, которая велась по всему земному шару, хотя и в качестве второстепенного события для большинства участников, для которых Манила или Монреаль были пере­стрелками где-то в глуши по сравнению с Лейтеном или Кунерсдорфом. Ничто лучше не характеризует ослабевшую феодальную проницатель­ность старого режима во Франции, чем его неспособность почувство­вать реальные ставки в этих двойных войнах: вместе со своими соперни­ками он оставался до самого конца нацеленным на традиционную борь­бу за землю.

3.