ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Как уже было отмечено во Введении, цивилизационную структуру современного мира можно рассматривать в двух измерениях.

Первое предполагает его анализ в ракурсе концепции «мир-системы» И.

Второе исходит из того, что человечество как прежде, так и теперь представляет собой сложную динамическую систему отдельных взаимодействующих цивилизацион­ных миров, региональных цивилизаций, их субцивилиза­ционных составляющих, филиаций и анклавов.

Причем различные цивилизации сегодня (в отличие, скажем, оттого, что наблюдалось полтысячелетия или ты­сячелетие назад) не просто сосуществуют и взаимодейст­вуют. В глобализирующемся мире они и их составляющие структурируются в иерархическую систему, в пределах которой между различными группами человечества все больше увеличивается разрыв в технологическом и эконо­мическом развитии, уровне и качестве жизни. Северная Америка, Западная Европа и Япония, лидирующие в этих отношениях, относятся к мир-системному ядру, тогда как остальные цивилизационные общности относятся к миро­вым полупериферии и периферии.

В стадиальном отношении первые, в целом относящие­ся к «золотому миллиарду», вышли или на наших глазах вы­ходят на уровень информационного, точнее, по М. Кас- тельсу, информационального общества; вторые, в целом, остаются на стадии индустриального общества (иногда с анклавными вкраплениями информациональных структур, работающих в теснейшей взаимосвязи с ведущими центра­ми мир-системного ядра, но более опирающиеся на свою аграрно-сырьевую базу); а третьи — частично находятся на примитивной индустриальной стадии, однако демонстри­

руют широкое, во многих случаях преобладающее, присутствие доиндустриаль- ных систем производства, до анклавного наличия раннепервобытного охотни- чье-собирательского уклада включительно.

Задают тон страны мир-системного ядра, выступающие в роли информаци­онного, технологического, экономического авангарда современного человечест­ва. Но основная часть населения Земли проживает в существеннейшим образом зависимых от этих стран государствах мировых полупериферии и периферии, где наростает массовое недовольство сложившейся на рубеже XX и XXI веков глобальной системой отношений. Последнее, как и отмеченная неравномер­ность в экономическом и технологическом отношении, в распределении миро­вого богатства, накладывается на собственно цивилизационные отличия, выра­жающиеся прежде всего в различных идейно-ценностно-мотивационных осно­ваниях разных цивилизаций. Все это определяет все большую разбалансировку, деструкцию прежней системы отношений на Планете.

При безусловной экономической, военной и информационной гегемо­нии Запада, прежде всего США, такое положение дел провоцирует ответные реакции со стороны многих политически активных групп незападных наро­дов; реакции, часто приобретающие преступные, бесчеловечные формы. Суть проблемы вовсе не в несовместимости ценностей отдельных цивилизаций (которые различны, но, в принципе, должны рассматриваться как взаимодо- полняющиеся), а в неприятии большей частью представителей традиционных цивилизаций утилитарно-эгоистического духа и рекламно-коммерческих квазиценностей общества массового потребления.

По существу, это не пресловутый «конфликт цивилизаций», а неприятие квазиценностей Западной цивилизации (вырабатываемых главным образом в США) людьми, ориентированными на ценности и традиции других цивилиза­ций, вынужденных реагировать на ее вызовы и мучительно трансформироваться в поисках адекватного отклика на последние. Удачный пример поиска такого выхода — послевоенная Япония, неудачный — бывший СССР. Однако каждый случай уникален, и, скажем, дореволюционная Россия имела достаточно шансов успешно вписаться в складывавшийся глобальный мир, тогда как Япония под­далась соблазну милитаризма и пережила катастрофу во Второй мировой войне.

Нынешняя эпоха, в отличие от предыдущей, носит переходный характер. Если уходящий мировой уклад имел свой устойчивый облик и четко очерчен­ный стержень, то нынешняя планетарная ситуация во всех ее авангардных сос­тавляющих отличается неустойчивостью и неопределенностью. В ней преобла­дают явления переходные, как бы «полусостоявшиеся». Они — эти явления — предстают перед взором человечества как нечто промежуточное между когда-то устойчивым, а ныне — размытым недавним прошлым и зарождающимся, во многом неясным будущим. Поэтому процессы, доминирующие в глобальном пространстве, представляются раздвоенными и имеющими различную судьбу: одни, согласно логике развития, должны сойти с арены или же трансформиро­ваться в нечто качественно иное, а другие — характерные лишь для последнего времени — окончательно состояться.

Отмеченная двойственность, дающая о себе знать повсеместно, является источником противоречивости развития, сдерживающей достижения и усилива­ющей неустойчивость. А в каком-то контексте — даже подтачивающей сами ос­новы существования человечества. В целом же планетарные глобальные реалии подталкивают к системным переменам, по сути — к формированию той новой

человеческой общности, которая в конце концов должна обрести устойчивые свойства и качества.

Чисто внешне ситуация выглядит так, будто доминирование на нынешнем этапе именно глобализации порождает трансформационное тяготение совокуп­ности локальных (в том числе и страновых) явлений именно к этим (т. е. гло­бальным) процессам. И это даже при том, что сама глобализация предстает как феномен, лишенный в его нынешнем варианте устойчивой и завершенной судь­бы. И в особенности такое тяготение испытывают компоненты традиционного пласта действительности, которые глобализация втягивает в свое русло.

Но из-за незавершенности и неустойчивости самой глобализации все втягиваемое в глобальную воронку выглядит или обреченным, или к этому неподготовленным. Так, развивающиеся страны, вовлекаемые в незрелом со­стоянии в глобальную открытость, не только испытывают бедствия в виде по­трясений, кризисов и нищеты, но и, как кажется, в перспективе лишаются шансов выйти из подобной ситуации.

Разрывы в уровнях развития — как стартовые, так и благоприобретенные по законам конкуренции — усугубляются в последние годы резким смещением по­токов инвестиций и торговли на линию взаимодействия высокоразвитых стран между собой. К тому же фактор высокотехнологичное™, доступный в основном лишь странам «Золотого миллиарда» и все больше смещающий доходы «в свою сторону», снижает заинтересованность высокоразвитых стран Организации эко­номического сотрудничества и развития (ОЭСР) в ресурсах и дешевой рабочей силе развивающихся стран. А это дополнительно усугубляет отставание.

Парадокс состоит и в том, что из-за глубоких травм, наносимых развиваю­щимся странам глобальными процессами, и сами страны мирового авангарда по глобальным же критериям не могут полноценно состояться. Сама их глобальная победоносность оборачивается «ударами бумеранга» со стороны таких факто­ров, как наркомания, терроризм, теневизация экономики, международная прес­тупность и, наконец, угроза потери идентичности в условиях захлестывания за­падных стран мигрантами. Все это, нарастающее именно в меру глобализации, как снежный ком, заставляет сам Запад закрываться и отгораживаться от дегра­дирующих стран незападных миров; на этой основе происходит и его (Запада) перерождение.

Многое определяется тем, что глобализация, в том числе посредством выну­жденной открытости, разрушила механизмы планетарного макроэкономическо­го регулирования.

Соединенных Штатов. То же происходит и в надстрановых явлениях и процес­сах. Достаточно сослаться лишь на разрыв между материально-вещественными и финансовыми потоками, который измеряется десятками раз.

Расстыковки и взаимное отторжение происходят и по линиям реализации политических глобальных стратегий. Так, стратегические установки благополуч­ных стран отторгаются другими народами. И здесь не помогают ни прямые угро­зы, ни мессианство в виде принуждения к свободе и демократии. Народы счита­ют такие глобальные давления несовместимыми с традициями или же со своим достоинством.

Входить в переходное состояние, а вместе с тем и демонстрировать расту­щую несостоятельность стали прежде всего институты государства. Утрачивая под влиянием глобализации свою былую самодостаточность, они, с одной сто­роны, как бы затягивают экономику и весь общественный организм в новый глобальный общественный уклад, а с другой — наталкиваются на растущие пре­грады в своем стремлении обрести какую-то определенность. То есть в этом слу­чае, при подрыве суверенности, у глобализирующихся стран нет ощущения, что дело движется от прежней к иной стабильности — в направлении формирования устойчивого глобального человеческого сообщества.

Получается, что сам факт болезненного размывания былой национально­государственной обособленности ничем, исходящим от глобализации, не ком­пенсируется. А если к унижающим государство обстоятельствам подрыва суве­ренитета добавить полнейшую зависимость большинства развивающихся стран от прямых иностранных инвестиций, от ТНК, от внешних рынков и техноло­гий, — то картина судеб государств стран третьего мира становится совсем без­радостной.

Кстати, и сам человек, как и страна, в которой он живет, все больше вполза­ет в ловушку неопределенности. С одной стороны, под индивидами все больше размывается национально-государственная почва, а с другой — и гражданами мира они пока не становятся, хотя признаки характеристики индивида как час­тицы мира уже налицо. Кроме того, человек с его психофизической и интеллек­туальной ограниченностью оказывается узким местом прогресса. И это сдержи­вает или же уродует взаимодействие с глобализацией страновых и других локаль­ных явлений. _t

Получается, что формируемая под давлением глобализации система — ре­зультат подтачивания и расшатывания сложившейся ранее планетарной архите­ктуры с двух сторон: и со стороны целостности, и,со стороны противоположного полюса — полюса индивида как субъекта общественных, в том числе экономи­ческих, отношений.

Подход к анализу противоречий, связанных с глобализацией, с позиций двух противоположных полюсов — полюса целостности и полюса индивида — исключительно важен в методологическом отношении. Ведь состояние проме­жуточных уровней (и соответствующих субъектов отношений), таких, как колле­ктив, государство или региональное сообщество, — это есть — в условиях доми­нирования глобализации — в конечном счете синтез качеств и свойств, заложен­ных, с одной стороны, в глобальной целостности, а с другой — в «человеческом

материале», т. е. в индивидах, оцениваемых в социально-экономическом и духов­но-нравственном контекстах ^[868]. Поэтому необходимо, не ограничиваясь общими положениями, обратиться к конкретным проявлениям тех признаков переход­ного состояния системы, которые обнаруживаются как на уровне глобальной целостности, так и на линиях трансформации индивидов.

2

Решающим фактором, трансформирующим глобальные процессы, а равно и локальные закономерности, являются высокие постиндустриальные техноло­гии, а среди них, прежде всего, — технологии информационные. И причина это­го — во флуктанионной природе самого характера воздействия информатизации на всю окружающую среду, а не только на организационно-хозяйственные ком­поненты экономической деятельности.

Отмеченные обстоятельства — флуктационность и широчайший диапазон воздействия информационных технологий — выступают, как нам представляет­ся, главным источником глобальной асимметрии и нарастающей неравновес­ное™ планетарных (не только глобальных, но и страновых) процессов.

Начнем с того, что в условиях индустриализма само воздействие новых тех­нологий имело достаточно стабильную внутреннюю логику. Традиционно объе­ктом непосредственного влияния производственно-технологических факторов были экономические формы и механизмы, т. е. организационные структуры и элементы (механизмы, формы, рычаги и т. д.) хозяйствования. В такой ситуации влияние технологических переворотов на свойства личности и человеческие от­ношения было непосредственным лишь на микроуровне — в сфере трудовых от­ношений. Что же касается перемен в экономических отношениях как целостно­сти и в системе общественных отношений, то они испытывали влияние техноло­гий лишь в конечном счете, т. е. через множество опосредствующих звеньев.

Принципиально иным оказывается влияние на общество постиндустриаль­ных информационных технологий. Необычным здесь является уже то, что сами эти технологии выступают в качестве не только технологического базиса, но и своего рода надстройки — надстройки информационной. В дальнейшем постин­дустриальные информационные технологии — в отличие от индустриальных, а также неинформационных постиндустриальных технологий — влияют на общест­венную (а не только экономическую) жизнь и непосредственно, причем в широ­ком диапазоне, в том числе независимо от экономических сил. И это при том, что экономическая жизнь того или иного общества в рамках национально-государст­венного образования чаще всего по-прежнему определяется индустриальными, а не постиндустриальными факторами, и традиционным потребительством.

Получается, таким образом, что решающее постиндустриальное информа­ционно-технологическое воздействие во многом как бы «перескакивает» через экономику как таковую.

Причем влияние на внеэкономические процессы оказывается настолько мощным и разнообразным, что перемены в сфере собственно общественных от­

ношений идут «в отрыв» от экономики, поскольку получают импульс на опере­жение. В итоге — экономическая и внеэкономическая сферы приобретают раз­носкоростную динамику. Экономика в ее производственно-потребительской ипостаси оказывается — сравнительно со сферой общественной, трансформиру­емой информатизацией непосредственно, — существенно более консерватив­ной. Это проявляется, в частности, и в незначительном влиянии информацион­ных технологий на производительность труда, в том числе и в странах мирового авангарда. Так, статистика стран ОЭСР (т. е. высокоразвитых стран) свидетельс­твует о том, что по итогам информационной революции темпы роста совокуп­ной производительности труда в этих странах существенно замедлились.

Отмеченный разрыв в «скоростях» перемен углубляется и тем, что информа­ционные технологии существенно диверсифицируют динамику развития в рам­ках собственно экономических процессов. Они (эти технологии) буквально сры­вают с традиционных ниш и увлекают за собой финансы, наделяют их свойства­ми высочайшего динамизма и «стадного поведения». Производство же остается относительно консервативным.

Конечно, динамизм финансов оказывает обратное воздействие на фунда­мент экономики — производство и потребление, наделяя их импульсами разви­тия. Однако это резонансное влияние не компенсирует отмеченных разрывов в динамике: они неуклонно нарастают. Тем более, что информационные процес­сы и высокодинамичные финансы, двигаясь «в отрыве» от реального сектора, обретают дополнительные шансы взаимно усиливать друг друга.

В итоге — не только информационные технологии (что вполне естествен­но), но и финансовые потоки в большой степени «живут своей жизнью». Они функционируют и влияют на развитие в ситуации нарастающего их отрыва от экономического базиса. В результате противоречия и асимметричные шоки, пронизывающие жизнь человеческого сообщества как целостность, придают и страновым, и глобальным явлениям и процессам черты неустойчивости, нерав­новесное™ и отчетливо выраженного промежуточного состояния — состояния, которое во многих отношениях нетерпимо для человечества и должно быть пре­одолеваемо.

О катастрофичности планетарной ситуации и настоятельности ее преодо­ления наиболее отчетливо свидетельствует нарастание межстрановой нерав­новесное™ и разрыва между высокоразвитым и развивающимся мирами.

Характерно, что углубление разрыва между странами мирового авангарда (ОЭСР) и развивающимися странами (третий мир) по времени совпадало не только со стартом глобализации, но и с началом деградации мировой системы социализма, т. е. с периодом, когда СССР стал уже проигрывать Западу состя­зание по вовлечению «третьих» стран в свою орбиту. Вспомним, что до этого рубежа и СССР, и США «наперегонки» реализовывали проекты, нацеленные на развитие «ничейных» стран «третьего мира». И именно в тот, весьма благо­датный для третьих стран, период получили от США импульс в успехе не толь­ко Западная Европа и Япония, но и азиатские «тигры» и «драконы», что содей­ствовало их вхождению в высокоразвитый мир.

Совпадение же периода деградации и затем развала соцсистемы с эпохой глобализации дало импульс прямо противоположным тенденциям. Интерес к подтягиванию неразвитых стран до состояния высокоразвитое™ угас; и одно­временно — благодаря эффекту глобализации — открылись немыслимые ранее перспективы быстрого обогащения высокоразвитых стран за счет эксклюзивно­

го использования во внешней экспансии информационно-финансового инстру­ментария ^l.

Результаты использования Западом этих преимуществ дали о себе знать до­вольно быстро: характерной закономерностью планетарного экономического пространства стала нарастающая фундаментальная асимметрия между первым и остальными мирами по критериям уровня и динамики экономического потен­циала, потенциала конкуренции, по перспективам интеграции и, конечно же, по показателям жизненного уровня населения.

Так, на протяжении периода 1960—2000 гг. соотношение доходов граждан, живущих в богатейших и беднейших государствах планеты (если учесть динами­ку по 20 % от общей численности населения планеты с каждой стороны), меня­лось следующим образом: 1960 г. — 30 : 1; 1990 г. — 60 : 1; 1999 г. — 90 : 1. К кон­цу XX века на 20 % населения планеты, проживающего в богатых странах, при­ходилось 86 % мирового ВВП, а на беднейшие страны — всего 1 % ^[869][870].

Конечно, обозначенная асимметрия не всегда и не обязательно означала ухуд­шение жизненного уровня развивающихся миров. Это явление могло быть и следс­твием успешного развития передовых стран и не сопровождаться абсолютным об­нищанием стран слаборазвитых. Ведь всегда на протяжении прошлых веков разли­чия в уровнях жизни разных стран имели место и сама по себе дифференциация не ассоциировалась со вселенской катастрофичностью. Линия прогресса, при всей ее синусоидальности, выдерживалась и тогда, когда рушились огромные империи и исчезали целые цивилизации.

Однако ныне, в отличие от прошлого, мир стал единым и народы «плывут в будущее в одной лодке». И если кто-то постоянно на общем пространстве сильнее загребает веслом в сторону большего благосостояния, то это теперь уже неизбежно происходит за счет ущемлений «гребцов», «сидящих» по дру­гую сторону. Получается именно так, если охарактеризовать этот процесс, отбросив метафоры, из-за неумолимо нарастающего информационно-финан­сового (а по этой причине — и организационного: через всевластие ТНК) доминирования высокоразвитых стран над странами развивающимися. Пре­восходство в постиндустриальных факторах, стабильно недоступных боль­шинству развивающихся стран, оборачивается ныне непрерывно нарастаю­щей неэквивалентностью в обмене и распределении в пользу стран высокораз­витых.

Догоняющее развитие как феномен третьей четверти XX столетия в ситуа­ции глобализации себя полностью исчерпало; вместо этого на глобальном прос­транстве, соединяющем всех со всеми, заработал насос, перекачивающий дохо­ды преимущественно в одну сторону — в направлении и без того благополучных стран ^[871].

Характерным признаком глобализации являются и постоянное односторон­нее совершенствование, и структурное обогащение игроками мирового авангар­

да своего экспансионистского (прежде всего — информационно-финансового) инструментария, что сопровождается эффектом нарастания неэквивалентности.

Так что усугубляющееся неравенство — это уже не наследие исторических судеб и обстоятельств, вроде колониализма, а результат одностороннего, теперь уже постиндустриального, успешного развития передовых стран. И результатом асимметрии является не только опережающее благополучие стран авангарда, но и — как следствие этого — то, что уровень жизни почти трети населения Земли снизился ниже ранее достигнутого ¹. Причем снижение это происходит не толь­ко по критерию размера доходов.

В странах, где суммарный уровень жизни снижается, в условиях глобализа­ции не только бедность, но и деградация пронизывают все сферы. Именно здесь больше всего разрушается природная среда обитания, крайне низок уровень об­разования, катастрофично состояние здоровья, некачественна и убога пища, не­благоприятна социальная сфера, тотальны коррупция и криминалитет. Продол­жительность жизни в этих странах как минимум в полтора раза меньше и т. д. Иными словами, речь идет о том, что благополучные и деградирующие страны — это не только разные жизненные уровни, но и разные миры.

Особенно контрастно это различие в странах Африки южнее Сахары и во многих государствах Южной Азии. Здесь не без влияния западной глобальной (в том числе ценностно-культурной) экспансии образовались огромные - как язвы на теле Планеты — очаги хронического голода, жестокой конфликтности и ге­ноцида. И перспективы преодоления подобных ситуаций пока что напрочь от­сутствуют. Отсутствуют при том, что, согласно данным экспертов Международ­ной организации питания, ныне в развитых странах 2—3 % населения могут прокормить страну, а имеющиеся в распоряжении человечества ресурсы доста­точны, чтобы обеспечить питанием 20—25 млрд человек.

Сомнений нет: сама по себе безальтернативность разрастания пропасти ме­жду странами успешными и неуспешными, а также перспектива ускоренного опускания третьей части населения Планеты до положения изгоев свидетельст­вуют о полной несостоятельности сложившейся глобальной системы и о ее пре­ходящем, промежуточном статусе.

Но дело ведь к этой, вышеобозначенной, асимметрии не сводится.

Черты неустойчивости и неравновесности, равно как и устрашающие перс­пективы, все больше обретает и победоносный мир евроатлантизма. Причем не­приятности, грозящие обернуться потерей идентичности, как бы в виде бумера­нга обрушивает на благополучный (пока что) Запад униженный и обездоленный глобализацией третий мир.

Весьма чувствительные потери в виде подрыва и девальвирования западных ценностей — тех ценностей, которые только и делают Запад успешным, уже в ближайшей перспективе будут нести страны евроатлантизма из-за захлестыва­ния их пространства миграционными потоками. Уже имеются расчеты, показы­вающие, когда именно в Соединенных Штатах погоду будут делать испаногово­

рящие «латинос»; когда в Великобритании критическую массу будут составлять индусы и арабы; через какое время ислам потеснит христианство во Франции; в какие сроки среди населения Германии будут преобладать албанцы, турки, кур­ды, югославы и т. д.

Конечно, подобное смешение народов в конечном счете оздоровит дряхлею­щие, демографически несостоятельные евроатлантические этносы, и человечест­во от этих перемен в конечном счете выиграет. И это при том, что белому запад­ному человеку придется крайне болезненно пережить подобные трансформации. Но главное, видимо, произойдет: в таких условиях чудовищным асимметриям и планетарным катастрофам, привносимым ведомой Западом глобализацией, по всей видимости, будет положен конец. Ведь сам источник нынешних глобальных неурядиц — а им является Запад — в определенном смысле перестанет существо­вать из-за этнического перерождения.

Ведь роковая специфика нынешней глобализации, предопределяющая бо­лезненный разрыв миров, лишь внешне проявляется через финансовые инст­рументы и информационные технологии. За этим всем скрываются главные источники западной экспансии и связанных с ней глобальных противостоя­ний, а именно: источники, заключенные в экстравертной (по К.-Г. Юнгу) при­роде западного человека; в возведении погони за деньгами в ранг смысла жизни; в трактовке (с позиций протестантизма) обогащения как явления богоугодного.

Так что принципиально ошибаются те, кто сводит природу нынешней гло­бализации целиком к началам объективной заданности. Они игнорируют то фундаментальное обстоятельство, что источником как успехов, так и неудач раз­ных стран и разных миров являются цивилизационные ценности, то есть дух, а не материя ¹. Причем они игнорируют очевидное: то, что вся история производ­ственно-технологического прогресса, начиная с промышленной революции, под­тверждает доминирование ценностных факторов над всем остальным. Кстати, те же свидетельства приоритетности духа (ценностей) над материей (в успехах или не­удачах в экономике) дает вторая половина XX столетия. Ведь именно в этот пе­риод — по результатам постколониального цивилизационного ренессанса — стра­ны, демонстрирующие феноменальные успехи или же досадные неудачи, букваль­но были разделены линиями цивилизационных разломов. Одно дело — страны конфуцианского пояса, другое — мир Ислама или же Африка южнее Сахары и т. д.

И, конечно же, сам западный мир, проехавшийся глобальным катком по планете, не смог бы достичь вершин конкурентного успеха, не будь он вооружен всепобеждающим ценностным инструментарием евроатлантической цивилиза­ции. Тем более, что в самих процессах нынешней глобализации экспансионист­ская составляющая, производная от западной политики и Западного Проекта, слишком уж очевидна. Это и прозападная рецептура реформирования по МВФ; и двойные стандарты, исходящие от ВТО; и лоббирование высшей властью стран Запада интересов ТНК; и давление на незападные миры в части дерегули­рования и поспешной (никак не подготовленной) открытости; и многое другое, выходящее за рамки собственно технологической вооруженности, в чем (наряду с Японией) беспроблемно лидирует Запад.

Глобализация, уже самой объективной заданностью «работающая» на За­пад, дополнительно им взнуздывается и подминается через доминирующую прозападную глобальную политику и ориентированный на глобальную экспан­сию стратегический Западный Проект.

Так что Запад, который сполна пожинает плоды объективной глобальной заданности, дополнительно разворачивает глобальные процессы в свою сторону в качестве субъекта (глобального игрока), реализующего специфическую систе­му цивилизационных ценностей.

Отсюда, однако, логично напрашиваются выводы и от обратного: намечаю­щийся на обозримую перспективу подрыв идентичности в странах западной цивилизации неизбежно обернется смягчением, а может, и преодолением экс­пансионистской природы глобализации. Ведь население незападных миров в ос­новном (опять же, по К.-Г. Юнгу) интравертно; оно по своим культурным харак­теристикам не может в той же мере продуцировать глобальный экономический экстремизм, как Запад. Да и ажиотажное потребительство, существенно подстеги­вающее нынешний глобальный экспансионизм, в незападных мирах отсутствует.

Так что надежды на придание в недалеком будущем (через смешение наро­дов) глобализму «мирного характера» не лишены оснований. Но это при условии, если сами доминирующие на планете страны западного авангарда не сумеют (до собственной кончины) обуздать и облагородить нынешнюю глобализацию пос­редством установления иного, приемлемого для человечества, миропорядка. Ведь к этому все больше подталкивают Запад не только растущее сопротивление незападных миров, но и антиглобалистские движения в собственных странах. К тому же всплеск (в виде реакции на глобальные потоки иммиграции) праворади­кальных националистических движений в большинстве западных стран уже сей­час таит угрозу злокачественного перерождения ценностей свободы и демокра­тии; а одно это лишило бы Запад претензий на мировое лидерство.

Могут возразить, что опасные для Запада тенденции пока эмбриональны, и это не вызывает сомнений. Но то же самое (о нерушимости устоев) недавно мы слышали (от тех же лиц, ныне - перерожденцев) по части прочности СССР. Ка­залось, что утес, испытывающий удары волн, извечно победоносен. Но побеж­дают в конечном счете волны; а крах подточенного волнами утеса — всегда нео­жиданность. К тому же под влиянием глобализации все изменения, подтачиваю­щие устои, именно в наше время происходят стремительно. Ни страны, ни ци­вилизационные миры не успевают адаптироваться к новым обстоятельствам. Причем, что касается Запада, здесь сама его победоносность, сочетаемая с тра­диционной (для стран с демократией) политкорректностью, буквально обрекает соответствующие страны на межцивилизационный синтез, а значит — и на про­изводные от синтеза «перерожденческие» трансформации.

Как видим, глобальные взаимодействия (прямые и обратные) различных стран и целых миров дают несомненные доказательства переходного состояния не только развивающихся стран, но и стран высокоразвитых, попадающих в ло­вушку собственного успеха. Неравновесность и неустойчивость, охватывающие практически все миры, в условиях нынешней глобализации, сочетающей, как известно, и объективные начала, и мощную субъективность, пока не могут не усиливаться. А это означает, что тенденция разрыва и деформации миров окажет­ся в конечном счете настолько труднопереносимой, что человечество вынужде­но будет преодолеть господствующие ныне переходные состояния и выйти на траекторию определенности и формационной устойчивости.

Что же касается природы нынешней глобализации, взятой в контексте ста­диальных характеристик стран и миров, то на этом фоне известное изречение Ф Фукуямы о «конце истории» (т. е. об окончательной сформированности запа­дной модели, о ее пригодности для человечества) выглядит как издевательство над истиной. Сегодня от этого тезиса отказался и сам Фукуяма, поскольку и за­падный мир за короткое время (с момента, когда это было сказано) превратился из, казалось бы, навсегда устоявшейся тверди в некий промежуточный феномен, дрейфующий в неизвестном направлении.

3

Специфика нынешней мирохозяйственной структуры заключается, кроме прочего, и в том, что неустойчивость и неравновесность определяют переходное состояние не только стран и миров, но и глобальных процессов как явлений надстрановых. Речь идет в этом случае, прежде всего, о наиболее чутких процес­сах — о глобальных финансах.

Выше уже говорилось о том «вкладе», который глобальные финансы вносят в неравновесность и неустойчивость стран и миров. Но их роль в формировании переходного состояния систем не сводится лишь к этому. Финансы, под влия­нием глобализации, сами становятся носителями флуктуационных шоков, хао­тичности, крайней поведенческой неустойчивости и «капризности». И эти свой­ства оборачиваются деструктивностью и разрушениями, болезненными разры­вами экономической материи. По этой причине типичными для глобального фи­нансового пространства становятся «приступы» стадной паники, внезапные, не поддающиеся контролю «притоки» и «оттоки» капитала, все чаще оставляющие после себя руины.

Нарастающее доминирование на глобальном пространстве наиболее успеш­ного виртуального капитала, порождающего спекулятивную вакханалию и от­рыв финансов от реального сектора, таит в себе, кроме прочего, и потенциаль­ную глобальную опасность прорыва финансового «пузыря», что может оберну­ться, по мнению ряда экспертов, внезапным крахом всей финансовой системы. В условиях, когда спекулятивный капитал все с большей кратностью превышает способность экономики осваивать финансы, такая опасность выглядит прибли­жающейся.

Ясно, что все эти трансформации, обретающие характер зловещих флуктуа­ций, демонстрируют все тот же переходный характер нынешних финансово-гло­бальных перемен. Преодоление такого состояния как нежелательного и проме­жуточного, а также дрейф финансовых моделей в сторону устойчивости являют­ся, несомненно, императивом ближайшего будущего. В противном случае — при выдерживании главными глобальными игроками принципа нейтральности к этой усиливающейся тенденции — человечество могут ожидать масштабнейшие финансовые катастрофы.

Печать перерождения и вырождения несет в условиях нынешней глобализа­ции и конкуренция. И, снова-таки, ее стихийно складывающаяся модель дает свидетельства чего-то переходящего, изживаемого, в том числе и по причине ра­стущей несовместимости с линией стабильности и прогресса. Так, ТНК — эти главные игроки на глобальном пространстве — тщательно избегают передачи и даже продажи наукоемких технологий новых поколений, даюших наибольшую доходность. Причем в современных условиях — в отличие от прошлого — ситуа­

ция такова, что преодоление монополии оказывается почти невозможным. А это имеет своим следствием не только консервирование отставания стран третьего мира, лишенных собственных научно-технологичных сегментов, но и задержку технологического прогресса в передовых странах, поскольку беспроблемность «единоличного» владения той или иной ТНК уникальным технологическим ин­струментарием лишает эти гигантские структуры модернизаторских мотиваций.

Широчайшее распространение в таких условиях получает скупка «на кор­ню» изобретений и их авторов с целью припрятывания новинок и недопущения их воплощения в реальные проекты. Не случайно в такой ситуации рост произ­водительности труда в странах мирового авангарда и в размещающихся в них ТНК существенно замедлился; и главным источником роста доходности, если речь идет о внутренних возможностях, становятся слияния и поглощения кор­поративных структур, т. е. эффект масштаба. Другим важным источником дохо­дности, свидетельствующим, опять-таки, о регрессе, о подавлении конкуренции монополией, является в нынешней глобальной ситуации искусственное, и чаще всего беспрепятственное, завышение цен, что тоже представляет собой признак конкурентного вырождения.

Тяжелым бременем на население деградирующих миров ложится такой псе- вдоконкурентный прием, как соблазн в виде рекламного навязывания нищенс­кой стране высоких стандартов жизни благополучного Запада. Фактор престиж­ности рекламируемых западных товаров переориентирует на их потребление да­же бедные слои, что ведет к отказу от самого необходимого из-за эффекта избы­точных расходов. В конечном же итоге неадекватная (по критериям потенциала) переориентация неразвитых стран на массовое потребление «модных» товаров истощает их и без того ничтожные возможности выйти на траекторию развития и роста, т. е. расширяет пропасть, отделяющую благополучные миры от неблаго­получных.

Признаки «переходности» демонстрируют и противоречия, сложившиеся на почве соотношений и взаимодействий нарождающегося нового высокотехнологич­ного уклада (т. н. «новой экономики») и традиционных отраслей.

Как известно, новые технологии дают отдачу не сразу: вкладываемые в тече­ние ряда лет инвестиции окупаются обычно через годы. Поэтому новации фи­нансируются чаще всего или за счет государства (из бюджета), или за счет круп­ных корпораций, чьи накопления позволяют отвлечь на время часть доходов с расчетом на будущую высокую окупаемость. То есть поначалу, вплоть до перио­да коммерческого вызревания, инновации всегда подпитывались за счет тради­ционных отраслей.

В нынешних же условиях — на почве информационной революции и взбе­сившихся финансов — все это оказалось перевернутым с ног на голову. Искусст­венное раздувание коммерческой весомости высокотехнологичных сегментов на виртуальной финансово-информационной основе, особенно через биржевые инструменты, вызывает бум капитализации и чрезмерное завышение доходнос­ти новых, особенно — информационных, технологий, и обессиливание, а то и деградацию (в том числе и в США) многих традиционных отраслей.

Это искусственное завышение «оценочной стоимости» одних (новых) отра­слей и неоправданное занижение «цены» отраслей традиционных является не только проявлением асимметричности и неравновесное™, неадекватных реали­ям, но и свидетельством иррациональности глобальных процессов. Иллюстра­цией последнего обстоятельства может служить хотя бы то, что новый уклад, бу­

дучи еще в эмбриональном состоянии, уже дал импульс мощным деструктивным процессам и злокачественным флуктуациям в виде виртуальных пузырей и фи­нансовых обвалов. Получается, что и в этом отношении разрушительные дестру­кции как бы обгоняют реалии, создавая на пути прогресса искусственные лову­шки и тупики. Причем и то, и другое — производные от общей глобальной дест­руктивности — не ускоряет, а замедляет формирование нового технологическо­го уклада. Ибо естественный ход событий здесь нарушается финансово-инфор­мационными флуктуациями.

О нарастающей актуальности упорядочения и ускоренного преодоления ра­зрушительных флуктуационных проявлений нынешней модели глобализации, основанной не столько на объективном, сколько на Западном концептуальном Проекте, свидетельствует и нарастающее расстройство того искусного внутрист- ранового макрорегулирования, той «тонкой настройки», которая заложена была кейнсианством и институционализмом. Становится все более очевидным, что эти сложности и расстройства идут не столько от глобализации как объективной заданности, сколько от абсолютизации Западом (в угоду ТНК и мощным фи­нансовым игрокам) идеологии открытости и дерегулирования, что было заложе­но Вашингтонским консенсусом.

Об этом же — о доминировании интересов западных глобальных игроков и о продолжающемся «протаскивании» изживающих себя неолиберальных экстре­мистских подходов — свидетельствует само отсутствие действенных попыток (даже после мирового финансового кризиса!) восполнить институциональный и макроэкономический регулятивный вакуум на уровне глобального экономичес­кого пространства ¹. При этом распространенные на Западе ссылки на неподвласт- ность глобализации как таковой основаны на заведомом нежелании отделить (вна­чале — на концептуальном уровне) субъективное (а значит наносное) от объектив­ного, с которым действительно нельзя не считаться как с чем-то неизбежным.

Метаморфозы, подрывающие идентичность, характерны и для феномена рынка. Причем перемены в рамках этого института кажутся наиболее парадок­сальными.

По внешним признакам может показаться, что глобализация дает рынку не­виданный ранее простор; ведь декларируемым Западом императивом является дерегулирование, усиливаемое требованием и давлением на незападные страны в части открытости. И в общем-то механизмы дерегулирования и фактор откры­тости содействуют, казалось бы, именно рыночной экспансии основных рыноч­ных игроков — международных экономических организаций (это как бы «квази-игроки») и ТНК. Да и фактор доминирования финансов над производст­вом усиливает впечатление от глобализации как модели рыночного ренессанса.

Но, как когда-то было сказано классиком, «если бы видимость и сущность совпадали, то всякая наука была бы излишней». В действительности же и на по­верхностном, и, главное, на глубинном уровнях набирают силу псевдорыночные трансформации, подрывающие и даже изживающие рыночную систему, которая, как известно, являлась до сих пор стержневым началом всех моделей капитализма.

Следует отдавать себе отчет в тщетности и неоправданности попыток перенесения внутристрановых институциональных (в том числе макроэкономических) регулятивных подходов на глобальный уровень. Оправданными могут быть лишь подходы, обес­печивающие адекватность регуляторов иному масштабу и иному качеству сложившейся на мировом пространстве глобальной среды.

Парадокс заключается и в том, что перемены, происходящие в институтах рынка, предопределяют размывание рыночных отношений в противоположных направлениях: во-первых — в русле постиндустриальной (т. е. уже не совсем ры­ночной) трансформации и, во-вторых — в сфере доиндустриальной рыночной архаики.

Об ударах, наносимых рынку глобализацией, т. е. о подрыве его многовеко­вых устоев, свидетельствует, прежде всего, разрушение ядра рыночных отноше­ний, а именно: механизмов сведения индивидуальных затрат к общественно-не­обходимым, что было признаком свободной рыночной конкуренции ^[872]. Об этом свидетельствует уже то, что в авангардном сегменте экономик высокоразвитых стран — в т. н. «новой экономике» — в распоряжении капитала оказывается ин­теллектуальный (творческий) труд, который способен создать ценности (а зна­чит — рыночную стоимость), несопоставимо большие по сравнению с затрата­ми. И если в рыночном, в том числе и в индустриальном, прошлом, подобный феномен не влиял на процессы создания стоимости вследствие своей редкости (т. е. уникальности), то в постиндустриальной (глобальной) ситуации интеллек­туальный труд как фактор увеличения доходов уже стабильно доминирует.

Не укладываются в систему рынка и такие, типичные для постиндустриали­зма, факторы, как фундаментальная наука и информация. В сфере науки (имен­но фундаментальной) рынок, как известно, характеризуется термином «про­вальный». Что же касается прикладной науки и ее продукта — наукоемких тех­нологий, то и в этих сегментах большую часть жизненного пути идея и изде­лие «проходят» по нерыночной траектории. Коммерциализация (а значит — погружение в рыночную среду) в этой важнейшей (и набирающей силу) сфере лишь венчает дело.

Информация с ее свойством безгранично (и не обязательно коммерчески) размножаться также лишь отчасти вписывается в процессы функционирования рынка.

Нарастающие вытеснение и обессиливание рыночных отношений происхо­дят и в сфере деятельности ТНК, которые, как известно, в производстве и обра­щении товарных масс доминируют на глобальном уровне. Доказательства дает уже само по себе изничтожение транснациональными корпорациями тех остат­ков свободной рыночной конкуренции, которые сохранились в национально­государственных образованиях периода индустриализма. То есть даже те меха­низмы рыночной конкуренции, которые были существенно оскоплены и отфор­мованы правилами игры на традиционной государственной арене, ТНК подмя­ли и (по рыночным критериям) искалечили.

Начнем с того, что методы внеэкономического воздействия играют здесь решающую роль. Уже социо-психологическое воздействие с помощью откро­венно манипулятивных рекламных технологий, реализуемых через монополизи­рованные СМИ, дают такие свидетельства. Но ведь к этому внешнеэкономичес­кое давление не сводится. Оно осуществляется и за пределами этих манипуля­ций в широчайшем диапазоне: от мирного (через подкуп) давления на регио­нальную власть до известных всему миру силовых приемов.

Вытеснению и подрыву в сферах влияния ТНК рыночных отношений со­действуют также их (ТНК) масштаб и система сетей. Напомним, что масштабы ТНК подчас сопоставимы со средними странами. И если при этом учесть, что

внутрикорпоративные связи рыночными не являются, а ТНК доминируют на огромном пространстве, — то ответ на вопрос «чего стоят рыночные отноше­ния» напрашивается сам собой. Надо признать, что воцарение ТНК — это по су­ти переход от рынка к квазирынку, т. е., во-первых — от конкурентного регули­рования к паутине сетей; и во-вторых — от рыночной игры по правилам, сложи­вшимся внутри государств, к системе контрактов корпоративных структур, по­крывающих сетевой паутиной и страновое, и межстрановое пространство. Ведь на обширных пространствах, «покрываемых» сетями, устанавливается квазиры- ночный корпоративно-тотальный порядок, что жестко предопределяет не толь­ко структуру связей и характер разделения труда, но и схемы навязывания кли­ентам потребительских стандартов, а также способы ухода от контроля со сторо­ны институтов власти и общественных институтов.

Сужение рыночных отношений происходит и на почве тесного межкорпо­ративного взаимодействия ТНК. Наряду с расширившейся практикой слияний и поглощений, дающей доходы за счет эффекта масштаба, распространение по­лучает практика формирований союзов корпораций, а то и просто действий на основе дружеских договоренностей, последняя дает возможность избегать по­терь от межкорпоративной конкуренции в результате сознательного выстраива­ния корпоративных иерархий, прочно удерживающих именно ту ситуацию, ко­торая является приемлемой и выгодной.

Конечно, обозначенное ослабление и оттеснение рыночных отношений, с точки зрения стадиальной динамики развития человечества, по сути своей явля­ется безусловным прогрессом. Человечество посредством таких трансформаций как бы втягивается в какое-то им рационально регулируемое будущее.

Однако и здесь, на этом направлении важнейших перемен, выявляется ро­довой дефект нынешней модели глобализации, а именно: сопутствующее рывку вперед понятное движение «назад», т. е. архаизация. Архаизация проявляется и через деградацию под влиянием «успехов» ТНК стран третьего мира, и через «обомжевание» (вследствие своего конкурентного бессилия) преобладающей ча­сти малого и среднего бизнеса, который оттесняется на обочину, не вписываясь в траекторию прогресса.

Как пример архаизации, в том числе в сравнении с индустриальной стадией, следует оценить участившееся сдерживание глобальными игроками в странах тре­тьего мира перемен в направлении роста заработной платы и социального благопо­лучия. Ведь такие перемены, ориентированные на крупные социальные програм­мы или же на массовый рост зарплаты, обесценивают «в глазах» ТНК слаборазви­тую страну: она в этом случае теряет преимущества (дешевизна рабочей силы, низ­кое налогообложение корпораций), благодаря которым в нее и приходит трансна­циональный капитал. Реакция ТНК в таких случаях — либо «уход», либо «неприход»; а это в условиях финансовой немощи бьет по стране. В итоге выбор за­частую делается страной в пользу архаизации, т. е. отказа от возможностей дости­жения высоких жизненных стандартов и от ранее достигнутой прогрессивной «отформированности» рынка.

Существенным признаком архаизации рынка развивающихся стран являет­ся глобальное деформирование рыночных мотиваций в сторону безудержной и однобокой алчности. Парадоксально, что (в отличие от наших «реформаторов») этой проблемой оказался озабочен такой деятель, которого, казалось бы, можно отнести к акулам мирового бизнеса, как Дж. Сорос ^,. Именно он, по сути, вос­

стал и против рыночно-мотивационной односторонности, и против распростра­нения коммерческих критериев на общественные (внерыночные) отношения, т. е. на честь, совесть, дружбу, взаимопомощь и тому подобное.

По мнению Дж. Сороса (и тут нет каких-то интеллектуальных новшеств), нормально может развиваться только общество, в котором мотивации обогаще­ния, во-первых, ограничены лишь сферой рынка, а во-вторых — уравновешивают­ся (балансируются) критериями социальной справедливости, а также и нравст­венными, эстетическими, гражданственными, экологическими и другими побуж­дениями высокой духовности. Он отмечает, что если в условиях авторитарного советского режима гипертрофированно насаждались государственно-этические ценности, что обернулось, в конечном счете, личностным мотивационным равно­душием, то с переходом к рынку постсоветские страны (в отличие, например, от Китая) стремительно качнулись в сторону безудержной алчности и циничного по­пирания этических правил и норм. Итогом этой мотивационной архаизации яви­лась не только духовно-нравственная, но и технико-экономическая деградация постсоветских стран, а значит, и их дрейф в Средневековье (в рыночное, разумеет­ся, а не рыцарское).

Истоки деградации на почве гипертрофии рыночной алчности заключены не только в неизбежности доминирования в стране коррупции и криминалитета, но и в общем падении духа, в подмене высоких ценностей низкими. Давно уже дока­зано, что дух господствует над материей. И не случайно планетарно доминирую­щий экономический взлет Запада был замешан на протестантской этике, выплав­ленной в горнилах нравственных страданий и протестантских войн, растянувшихся почти на столетие. И страны конфуцианского пояса преуспевают тоже на базе воз­рождения высокой этики, мобилизующей на успех и сдерживающей развитие кор­рупционных метастазов рынка.

Архаизация рыночных отношений, а также их невиданная ранее деструктив­ная трансформация характерны и для действия законов рынка на глобальном пространстве. Именно здесь в первую очередь происходит крушение плановых начал, прижившихся уже давно во всех высокоразвитых странах, и наблюдается переход к примитивным рыночным отношениям с коротким горизонтом предви­дения и попиранием социально-рыночных критериев.

В наибольшей степени это сказывается в том, отмечаемом Дж. Соросом, об­стоятельстве, что глобальный (как и традиционный) рынок «идеально подходит для создания частных богатств, но сам по себе не в состоянии обеспечить обще­ственные блага, такие, как эффективное государственное управление, правопо­рядок и поддержание самих рыночных механизмов» ^[873]. Так что крах неолибераль­ных постулатов, согласно которым «рынок все и всех расставит по местам», наи­более полно обозначился именно в сфере процессов глобализации.

Нужно также отметить полнейшую неадаптивность современного (нацио­нально-государственного по своей природе) рынка к глобальным, т. е. планетар­ным, закономерностям и процессам. Ведь рынок до сих пор (при явном домини­ровании глобализации) отформирован лишь на основе весьма различающихся конкретных условий каждой отдельной страны. На уровне же надстрановых, т. е. собственно глобальных, процессов каких-либо правил рыночного функциони­рования просто нет. Да и институты, обеспечивающие их формирование, пока что отсутствуют, а имеющиеся центры принятия планетарных решений в лице и

ведущих стран, и международных экономических организаций — из-за переко­сов транснациональных мотиваций — озабочены лишь эгоистичными интереса­ми базирующихся в авангардных странах ТНК: они полностью (МВФ, ВТО — особенно) сосредоточены на «добровольно-принудительном» взламывании эко­номических границ развивающихся стран; на преодолении преград на пути прод­вижения транснациональных капиталов, товаров и услуг, — что как раз и возрож­дает преодоленный уже, казалось бы, в середине XX столетия необузданный ди­кий рынок.

И это пренебрежительное отношение ведущих мировых игроков к пробле­мам институционального рыночного обустройства, т. е. упорядочения и облаго­раживания глобального пространства, оборачивается не только хищничеством, но и чудовищной неравновесностью, грозящей подрывом устоев не только тре­тьего мира, но и мира высокоразвитых стран.

Конечно, неоднородность планетарного пространства, а также полнейшая ин­ституциональная необустроенность сферы глобализации существенно усложняют сам процесс рыночно-глобальной адаптации. Однако поразительно другое — то, что к развязыванию узлов этой сложнейшей проблематики пока что авангард чело­вечества даже не приступал. Ведь даже ответом на кризисно-финансовые глобаль­ные потрясения были лишь меры национально-государственные. В том числе и в США, несущих главную ответственность за огрехи глобализации. Похоже, что на­дежды на обуздание глобализации и ее упорядочение пока что связываются лишь с процессами регионализации. Но это — самый невыгодный вариант для ныне побе­доносного Западного мира.

4

Неспособность (а скорее незаинтересованность) лидирующего в мире Запа­да упорядочить механизмы реализации глобально-рыночных отношений является одним из проявлений кризиса западных стратегий, особенно в контексте ответа на планетарные вызовы нашего времени.

Этот кризис, из-за которого глобализация пущена на самотек, а ее пришпо­ривание имеет лишь своекорыстный характер, несет с собой множество отрица­тельных, в том числе и для Запада, последствий. Концентрированно они (эти угрозы) проявляются в углубляющемся разрыве миров и, особенно, — в нараста­ющей асимметрии показателей жизненных уровней. Выше уже обозначались бу­меранги (в том числе потоки мигрантов и терроризм), рикошетящие по Западу на почве его эгоистичных достижений.

Но дело не сводится только к этим последствиям. Триумфальное планетар­ное шествие глобализации, подстегиваемой Западным Проектом, порождает и другие масштабные угрозы.

Прежде всего, — это нарастающая, в том числе и в странах Запада, теневиза- ция и криминализация экономики. Получается, что Запад, целенаправленно по­началу открывший банки и оффшоры для откачки из постсоветских стран мыс­лимых и немыслимых богатств, сам в конце концов попал в эту ловушку. И это понятно, поскольку массовый приток грязных денег не мог свестись к финансам как таковым; «братки», стоящие за этими деньгами, влились с ними в пределы западного рая. Когда же (ФАТФ и прочие) там спохватились, было уже поздно: значительная (по критериям дееспособности) часть стран уже говорила на на­шей «фене».

Понятно, что теневизация в такой ситуации и в экономике высокоразвитых стран, т. е. стран ОЭСР, была неотвратима. Так, даже в трех германоязычных странах (Австрии, Германии, Швейцарии), известных своим умением хозяйст­вовать и уважением к закону, вырисовывается тревожная картина. С 1975 по 2002 г. удельный вес теневой экономики вырос здесь в несколько раз — с 2—6 % до 10—16 % ^,.

В других государствах ситуация еще хуже. В 90-е годы нелегальный бизнес достиг внушительных масштабов практически повсеместно. По данным профес­сора Ф. Шнайдера из Линца (Австрия), в 2000—2001 гг. в теневой экономике стран Организации экономического сотрудничества и развития было занято 15,3 % рабочей силы и производилось 16,7 % «официального» ВВП. В постсове­тских государствах, странах Центральной и Восточной Европы эти показатели, разумеется, были намного выше — соответственно 30,2 % и 38 % ^[874][875].

Но самым опасным следствием пробуждения глобализацией исчезавшего было хищнического рынка стало крайнее, по сути катастрофическое, обостре­ние проблем экологических.

Нынешняя модель глобализации ставит и развивающийся, и западный ус­пешный мир (особенно США) в положение, когда рыночно-мотивированное разрушение природной среды оказывается неизбежным. Развивающимся стра­нам, в силу их тотальной открытости и беззащитности, ничего не остается, как ис­пользовать конкурентные преимущества в виде (кроме дешевой рабочей силы) продажи по заниженным ценам доступа к природным ресурсам и эксплуатации пе­ренесенных из Запада грязных производств. Бедность и неразвитость побуждают их экономить на затратах, предназначенных для стабилизации (не говоря об улучше­нии) природной среды.

Высокоразвитые же страны равнодушны к обостряющимся (вне своих пре­делов) экологическим проблемам по причинам как внутренним, так и внешним. Внешние причины просты — проблемы других народов далеки от ихнего восп­риятия; ну, а связь чужих и грядущих собственных проблем пока не осознается: ситуация сегодняшнего комфорта убаюкивает; кажется, что зеленая травка и по­дстриженные кустики для планетарных экологических катастроф неуязвимы.

Посложнее выглядят внутренние истоки экологического равнодушия. Их природа связана с неистребимостью (особенно в США) ажиотажного потребле­ния, с учащающейся сменой моды на одни предметы модой на другие. Потреби­тельство — это не просто жадность, это необходимое условие реализации установ­ки из денег делать деньги, что и происходит в условиях глобализации успешнее всего за счет эксплуатации чужих рынков и чужих природных ресурсов. Осуществ­ляемая Западом политика глобальной открытости и дерегулирования незападных миров делает природные богатства всей планеты объектами легкой наживы и вели­кого соблазна. Рынок же, одичавший в условиях глобализации, а к тому же совме­щенный в неразвитых странах с полнейшим игнорированием социальных обяза­тельств, лишь потворствует этому.

Получается, таким образом, что переусердствование и «передового», и отс­талого миров в деле разрушения природной среды органично вписывается в ны­

нешнюю модель глобализации. И именно это должно дать импульс ускоренному преодолению авангардом человечества огромных рисков, идущих от нынешней глобализации. Тем более, что, согласно выводам экспертов, экологический кри­зис, охвативший планетарное пространство, уже таит в себе опасность общемиро­вой катастрофы, а не просто риска. Становится очевидным, что дальнейший рост антропогенной нагрузки на биосферу может превысить допустимые пределы и дать импульс необратимым изменениям.

О важности изживания нынешнего варианта глобализации свидетельствует и рост протестных движений против глобализма в недрах самого Запада. Речь идет, конечно же, об антиглобализме.

Симптоматично, что, в отличие, скажем, от протестных антизападных дви­жений, характерных для стран третьего мира, антиглобализм высокоинтеллекту­ален и его лозунги не декларативны, а нацелены на разрешение проблем, наибо­лее важных с точки зрения «лечения» глобализации. Лишь первые, приуроченные к международным форумам, демонстрации антиглобалистов выглядели как бунт разбушевавшейся толпы, ставящей целью различные эксцессы. Дальнейшие дви­жения антиглобалистов характеризовались осмысленностью, компетентностью и принимали цивилизованные формы.

Так, вскоре после событий в Сиэтле и Генуе, на второй бразильский форум, собравший почти 50 тыс. делегатов, прибыли многие видные общественные дея­тели, крупные политики, и его девизом был лозунг «Возможен другой мир». Сам сопровождавший деятельность форума призыв отказаться от «глобализации по- американски» не ограничивался общим положением о придании глобализации человеческого лица. Протестующие выражали недовольство неолиберальной до­ктриной глобализации, выставляли требования сокращения разрыва между вы­сокоразвитым и развивающимся мирами, соблюдения принципа справедливос­ти. О качественных характеристиках участников движения свидетельствовали факты формирования его костяка преимущественно из людей образованных: студентов, специалистов, ученых, актеров, журналистов.

Еше одна важная деталь: основным рабочим инструментом движения стал Интернет как источник информации, модель организации и средств связи. Воо­руженность передовыми информационными технологиями придавала движе­нию гибкость, организованность, маневренность, способность наносить меткие удары. О массовости движения свидетельствовало не только число его участни­ков, но и сочувствие, а также поддержка антиглобалистов большим числом гра­ждан стран Запада, обеспокоенных глобальными угрозами и рисками.

Несомненно, что затягивание процесса смены модели глобализации обост­рит еще один, уже выплескивающий энергию, конфликт — конфликт, предста­ющий в виде столкновения цивилизаций, разгорающейся межцивилизационной конкуренции. Это — новый феномен конкурентности, порожденный глобализмом и заключающий в себе эффект бомбы замедленного (а то и быстрого) действия.

Как метко замечает в отношении межцивилизационной конкуренции М. Делягин, «кошмарный смысл этого обыденного факта только еще начинает осознаваться человечеством. Проще всего понять его по аналогии с межнацио­нальными конфликтами, разжигание которых является преступлением особой тяжести именно в силу их иррациональности: их чрезвычайно сложно погасить, так как стороны существуют в разных системах ценностей и потому в принципе не могут договориться. Участники конкуренции между цивилизациями разделе­ны еще глубже, чем стороны межнационального конфликта... Финансово-тех­

нологическая экспансия Запада, этническая — Китая и социально-религиоз­ная — Ислама не просто развертываются в разных плоскостях; они не принима­ют друг друга как глубоко чуждое явление».

Уже сейчас, в связи с противостоянием Западу фундаменталистеки настро­енных исламистов, становится очевидным, что межцивилизационные проти­востояния для планеты наиболее опасны: ведь в этой борьбе сталкиваются раз­ные ценностные подходы, часто замешанные на религиозном фанатизме.

Относительно новым явлением в глобализации, выявившимся лишь в по­следние годы, оказалась асимметрия между глобальной целостностью и челове­ком с его ограниченными возможностями адаптироваться к глобальным процес­сам. Именно по мере развертывания потенциала глобализации человек с его психико-физиологическими свойствами становится узким местом в дальней­шем развертывании информационной революции.

Кроме того, все менее совместимыми с глобальной практикой оказываются творческие возможности. А их реализация — главное условие развития нынеш­ней экономики. Так что статус индивида как винтика в транснациональных се­тевых структурах выглядит архаикой.

Неприемлемым для достижения устойчивого развития является и культиви­рование у индивидов необузданных личных потребностей. И, конечно же, несов­местимой с глобальным упорядочением становится деградация индивидов в части как разрушения морали, так и ажиотажного потребительства.

Глобальные процессы, осложняющие, а то и разрушающие на огромных пространствах жизнь человечества, порождают идеологические и мировоззрен­ческие споры касательно контуров будущего. И хотя перспектива проступает как размытая и противоречивая, человеческому сообществу уже сейчас важно иметь выверенные стратегии, формирующие новый миропорядок. Причины неотлож­ности, кроме прочего, — и в необходимости учета фактора времени. Ведь проб­лемы упорядочения глобального пространства приходится решать в условиях ос­трого дефицита времени.

Поскольку структуры и связи, формировавшиеся столетиями, а то и тыся­челетиями, распадаются и исчезают за десятилетия, это ведет к тягчайшим, подчас необратимым последствиям, таким, как деградация окружающей сре­ды, терроризм, нишета, перерождение семьи, разрушение связей поколений, кризис сознания, распад морали, наркомания, международная преступность. В таких условиях само сжатие исторического времени при обостренности проб­лемы выхода из зоны глобальных рисков предопределяет необходимость безот­лагательного конструирования нового миропорядка.

Пока что стратегии формирования нового миропорядка находятся в эмбри­ональном и хаотическом состоянии. Более того, в подходах к решению глобаль­ных проблем со стороны западных стран нет цельности и целеустремленности: они крайне противоречивы. А главное — в этих стратегиях нет отклика на ост­рейшие вызовы времени: на проблему обеспечения надежности техносферы и преодоление техногенного раскола человечества; на стремительное разруше­ние природной среды; на кризисно опасный разгул спекулятивного капитала; на усиливающийся денежный тоталитаризм, подминающий под себя и свободу, и демократию.

Ясно, что в условиях усиления всех этих, а равно и других опасных тенден­ций, любые меры, направленные на преодоление пропасти между мировым ава­нгардом и другими мирами, оказываются бессильными. Причем сами концепту­

альные подходы, которыми руководствуются высокоразвитые страны и между­народные экономические организации в условиях резкого усиления опасных рисков (в том числе и для западных стран в виде «бумеранга»), отнюдь не изме­нились. Они по-прежнему несут печать экспансионистских устремлений «Золотого миллиарда», освященных в свое время Вашингтонским консенсусом. И это — несмотря на признание мировым сообществом, в том числе и Западом, не только банкротства, но и опасности для человечества подобных подходов и идей.

В ситуации, когда опасности, идущие от глобализации, угрожают всему че­ловечеству, мировой авангард в лице лидеров высокоразвитых стран, а также не растерявших свой авторитет (как это произошло с МВФ и ВТО) международных организаций (прежде всего ООН) должен возглавить выработку принципиально новых концептуальных подходов и стратегических решений, направленных как на обуздание опасных тенденций, так и на усиление позитивного влияния гло­бализации на консолидацию человечества и всеобщий (а не однобокий, как сей­час) прогресс.

Важнейшим условием успеха такого рода деятельности является актуали­зация интеллектуального потенциала, т. е. потенциала передовой науки (осо­бенно — течений институциализма, эволюционизма, посткейнсианства), и протестных движений (особенно — антиглобализма). Последнее важно не только из-за нацеленности этих движений на минимизацию глобальных опаснос­тей, но и по причине сосредоточения в рядах протестующих немалых интеллек­туальных сил.

Миссия упорядочения и очеловечивания деятельности глобальных игро­ков может быть возложена как на высокие представительства стран — предста­вителей разных миров (не только восьмерки, но и, к примеру, Китая, Индии, Египта, Бразилии), так и на международные организации, наделенные соот­ветствующими правами, концепциями и реформаторской рецептурой.

Главное, как представляется, заключается не в трудностях выработки оздо­ровляющих глобализацию рецептов и не в подборе соответствующего инстру­ментария. Трудность — в таком переориентировании помыслов и интересов ве­дущих глобальных игроков, при котором мотивации обогащения были бы лише­ны нынешней ажиотажности и вседозволенности, а успехи стран третьего мира стали бы предметом первоочередной заботы (как это было в условиях двухполю­сного мира) и международных организаций, и высокоразвитых стран.

И, конечно же, предпосылкой такого рода планетарных перемен должно быть преодоление на глобальном уровне институционального вакуума. Но все это, в сравнении с задачей обуздания и облагораживания экспансионистских устремлений ведущих глобальных игроков (и стран, и ТНК), — задача относитель­но легкая.

В заключение отметим, что капитализм однажды (в первой половине XX столетия), — когда под вопросом оказалось само его существование, — сумел преодолеть и обуздать самого себя. Вместо обществ, раскаленных пылом классо­вых противостояний и сбиваемых с ног нарастающими кризисными потрясени­ями, воцарились системы межклассовой консолидации и всеобщего благоденст­вия. Ныне перед странами мирового авангарда (а не только перед странами отс­тающими) стоит та же задача выживания. Но теперь масштаб ее другой; и рука Запада должна быть протянута, в том числе и в целях самоспасения, обездолен­ным незападным мирам. Результатом же должна стать гармонизация интересов

всего человечества. Как видим, мировой авангард, возглавляемый США, должен снова, как и в первой половине двадцатого века, наступить (в своих же интересах) на горло собственной алчности.

5

Поведение различных народов, их правителей и отдельных социальных групп так или иначе связано с присущими им идейно-ценностными, часто на­зываемыми архетипическими, структурами, а во многом и определяемо ими. Поэтому для того, чтобы адекватно понимать себя и других, а значит — и прави­льно определять курс внутренней и внешней политики, необходимо иметь вер­ное представление о природе и структуре отдельных цивилизаций.

Признание сказанного требует разработки культур-регионального измере­ния цивилизационной структуры современного мира, определяющейся конфи­гурацией, взаимодействием, темпами развития и перспективами отдельных циви­лизационных миров и цивилизаций, субцивилизаций и зон цивилизационных стыков. В качестве предварительного эскиза можем предложить следующую реги­онально-цивилизационную структуру современного мира.

В самом общем плане можно выделять два цивилизационных мира, в свою очередь состоящие из отдельных цивилизаций, две полностью самодостаточные в своих идейно-ценностных основаниях, не входящие в эти миры цивилизации, одну цивилизационную общность, часто полагаемую также в качестве самостоя­тельной цивилизации, и несколько цивилизационных стыков-регионов, традици­онно причастных к различным цивилизациям.

Два цивилизационных мира: Макрохристианский и Китайско-Дальневосточ­ный. Две отдельные, не входящие в них цивилизации: Мусульманско-Афразийская и Индийско-Южноазиатская. Упомянутая цивилизационная общность — Трансса­харская Африка. Кроме того, в мире существует несколько цивилизационных сты­ков, разных по своим масштабам: Балканский, Левантийско-Палестинский, Кав­казский, обширный Центральноазиатский с его подразделениями, регион Юго-Вос­точной Азии и др. На цивилизационных стыках часто наблюдаются затяжные кон­фликты (Босния, Кипр, Чечня, Карабах, Кашмир, Синцзянь-Уйгурия). Однако в ряде случаев видим, в целом, достаточно добрососедское сосуществование и мест­ное плодотворное сотрудничество (Юго-Восточная Азия, Океания).

МАКРОХРИСТИАНСКИЙ МИР — название достаточно условное, однако охватывающее основу той мощной традиции, к которой так или иначе причаст­ны бразильцы и мексиканцы, немцы и французы или русские и украинцы безот­носительно их личной конфессиональной принадлежности или ее отсутствия. Ныне он представлен имеющими общие корни и традиционно во многом близ­кие идейно-ценностные основания Западной, Восточнохристианско-Евразийс­кой и Латиноамериканской цивилизациями. Каждая из них сама является слож­ноструктурированной.

Особое место в Макрохристианском мире занимают Филиппины. Они, бу­дучи преимущественно, по крайней мере внешне, католическими, не могут быть отнесены ни к Западной, ни к Восточнохристианско-Евразийской, ни к Латино­американской цивилизациям, хотя типологически наиболее близко стоят к по­следней. Представляется правомерным выделять их в особую Филиппинскую фи­лиацию Макрохристианского мира как такового, а не причислять к одной из трех его цивилизаций.

То же следует сказать и об издревле восточнохристианской (в догматичес­ком отношении монофизитской), но в течение более тысячелетия не имевшей никаких контактов с другими христианскими странами Эфиопии. Ее восточно­христианская идентичность (через все поры которой проступают традиционные африканские верования) подтверждается, в частности, теплыми политическими отношениями с царской Россией и СССР. Однако отнесение современных жи­телей Абиссинского нагорья к Восточнохристианско-Евразийской цивилизации представляется сомнительным. Остается говорить о них как об Эфиопской фили­ации Макрохристианского мира.

Ведущее место в Макрохристианском мире в течение уже более полутысяче­летия занимает ЗАПАДНАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ, которая прошла сложный про­цесс трансформационного развития. Утвердившись в раннем Средневековье в качестве Западнохристианской, она качественно обновляется в эпоху Возрожде­ния, Реформации и Великих географических открытий и приобретает вид Ново­европейско-Атлантической. От нее отпочковывается Латинская Америка, но са­ма она продолжает расширяться за счет Северной Америки и Австралии с Новой Зеландией, колониально или полуколониально господствуя над Африкой и бо­льшей частью Азии. Из нее в течение второй половины XX века, после Второй мировой войны и распада мировой колониальной системы, в условиях Холод­ной войны и информационной революции, выростает феномен, именуемый За­падом (Евро-Атлантической или Западноевропейско-Североамериканской циви­лизацией с ее анклавами).

Таким образом, современная Западная цивилизация четко, не только по ду­ху, но и океаническими просторами, разделена на две субцивилизации — Запад­ноевропейскую (точнее, если использовать более громоздкое обозначение, ее следовало бы назвать Западно-Центральноевропейской, в масштабах европейс­ких народов, традиционно исповедовавших католицизм и протестантизм) и Се­вероамериканскую. Она представлена также своей Австралийско-Новозеландс­кой филиацией и анклавом в Южной Африке в виде белого меньшинства одно­именной республики.

Цивилизационное членение Североамериканской субцивилизации и Австра­лийско-Новозеландской филиации Запада не представляет трудностей, поскольку оно — приблизительно в первом случае и полностью во втором — соответствует государственной структуре. Для Австралии и Новой Зеландии такое членение вообще не существенно. Несколько сложнее дело обстоит с Северной Амери­кой, где, кроме разделения по государственному принципу (США и Канада кое в чем разнятся, в частности, в социальном отношении Канада ближе к Западной Европе, чем к своему южному соседу), в пределах самих Соединенных Штатов важным выступает региональное деление.

Нью-Йорк и Техас, Пенсильвания и Калифорния, Флорида и Монтана, Лу­изиана и Мичиган — своеобразные полюса американской жизни. При этом, кроме преодоления традиционной отчужденности белой и черной частей общес­тва, в последнее время США все менее справляются с функцией «плавильного котла», тогда как неуклонно вырастает роль субкультурной (по этно-конфессио­нальному признаку) дифференциации внутри общества. Китайцы и индусы, арабы и латиноамериканцы, будучи гражданами Соединенных Штатов, в куль­турном отношении все более идентифицируют себя с ценностями собственных народов и цивилизаций.

Гораздо более условным и проблематичным представляется цивилизацион­ное членение Западноевропейской (Западно-Центральноевропейской) субцивилиза­

ции. Ее, комбинируя конфессионально-культурный и этнокультурный крите­рии, можно представить в виде двух основных блоков: южного, романско-като­лического (Франция, Италия, Испания, Португалия), и северного, англогерманс- ко-протестанского (Великобритания, Нидерланды, Скандинавские страны, большая часть Германии), с переходной зоной между ними (Бельгия, Швейца­рия, Бавария, Австрия). К ним подстегиваются связанные с католической и протестантской традициями славяне (словенцы, хорваты, чехи, словаки, поля­ки, а через последних — и (частично) западные украинцы), финно-угры (венг­ры, эстонцы, фины), балты (литовцы и латыши), кельты (ирландцы) и баски. В ряде случаев наблюдается конфессиональное разделение в пределах одного эт­нического массива (например, австрийцы и баварцы — с одной стороны — и большинство немцев земель Средней и Северной Германии — с другой).

Отдельно следует оговорить положение Великобритании, являющейся в ци­вилизационном отношении мостом между Западной Европой и Северной Аме­рикой, Австралией и Новой Зеландией. Особое положение этой страны дает ос­нования для выделения (в пределах Западной цивилизации) отдельной структу­ры, которую было предложено называть Англосаксонской (Океанической) суб­цивилизацией ^[876]в противоположность континентальной Западной Европе. Выде­ление некой англосаксонской цивилизационной структуры выглядит вполне оправданным, однако все же представляется более целесообразным придержи­ваться предложенного выше субцивилизационного членения «Большого Запа­да», относя (оговаривая ее особое положение) Великобританию к Западноевро­пейской субцивилизации.

Как и в США, в развитых странах Западной Европы все более актуальной становится проблема эмигрантов, в особенности из мусульманских стран Сре­диземноморья, а также из бывших колоний в Транссахарской Африке, Карибс- ком бассейне, Южной и Юго-Восточной Азии, из Китая и бывшего СССР — преимущественно из славянских республик. Западноевропейские страны нуж­даются в дешевой и бесправной рабочей силе. В то же время различные группы эмигрантов, по мере возростания их численного состава, все более склонны соз­давать собственные этноконфессиональные анклавы, способствующие эрозии цивилизационной гомогенности ведущих государств старого континента, преж­де всего Франции, Великобритании и Германии. А это, как и конкуренция на рынке труда, вместе с другими обстоятельствами вызывает заметный в этих странах в последние годы рост ксенофобии.

Сегодня, после расширения Европейского Союза до достижения им границ бывшего СССР, не менее существенным оказывается разделение его на старых и новых (постсоциалистических) членов. При этом последние, как менее эконо­мически развитые, чаще находят общие позиции с относительно небогатыми Грецией, Испанией и Португалией, чем с процветающими Германией и Фран­цией, при том, что Греция (как и вступившие недавно в НАТО Румыния и Бол­гария) к Западной цивилизации имеет лишь опосредованное отношение. В то же время западные украинцы, прежде всего закарпатцы и галичане, занимают в ци­вилизационном отношении переходное положение, что непосредственно выра­зилось конфессионально — в форме греко-католицизма (униатства). В этом от­ношении им подобны и униаты Трансильвании. Не следует забывать также, что, казалось бы, вполне по своей природе «западные» Латвия, Эстония и Литва име­

ют высокий процент населения, причастного к православной традиции, и не только среди русскоговорящих, но (в Эстонии) и представителей «титульной нации».

Как видим, сколько-нибудь четких восточных границ Западно-Центрально­европейской субцивилизации, а значит и «Большого Запада» в целом, провести не удается. И то, что они размыты, не должно удивлять, поскольку и Запад, и Восточнохристианско-Евразийская цивилизация принадлежат к одному — Мак- рохристианскому — цивилизационному миру. И то, что органически принадле­жащие к последней Греция, Болгария и Румыния в той или иной форме уже включены в евро-атлантические структуры, вовсе не говорит об их западной ци­вилизационной идентичности, как о последнем не свидетельствует и членство в НАТО Турции. Границы империй и крупных военно-политических образований никогда не совпадают с цивилизационными, хотя приблизительное (при взгляде на карту мира в целом) соответствие обычно наблюдается.

Второй составляющей Макрохристианского мира выступает ЛАТИ­НОАМЕРИКАНСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ, в известном смысле «производная» от Западной на ее Новоевропейско-Атлантической фазе развития и теснейшим обра­зом с нею связанная. Она сформировалась в течение XVI—XIX веков в процессе сложной переплавки предельно разнородных в расовом, цивилизационном, этни­ческом отношениях компонентов при ведущей роли иберийского католического начала.

При формировании государств Латинской Америки в одних случаях, как это, например, происходило на юге (Аргентина, Уругвай, Парагвай, Чили), по­томки переселенцев из Испании и других европейских стран составили основу населения соответствующих государств. В других (Мексика, Перу, Боливия) — они вступали в сложные и противоречивые отношения с потомками создателей великих цивилизаций доколумбовой Америки. В третьих (Бразилия, Карибский бассейн) — основными взаимодействующими компонентами были белые коло­нисты и массово привозимые для работы на плантациях негры-невольники, при практически поголовном истреблении местных индейцев (Куба, Гаити) или сох­ранении их лишь в труднодоступных областях (Бразилия, Венесуэла, Колум­бия). В большинстве латиноамериканских стран утвердился испанский язык, а в крупнейшей из них, в Бразилии, — португальский.

Спецификой Латиноамериканской цивилизации является отсутствие у нее определенного центра, системообразующего или, по крайней мере, доминирую­щего ядра. Это определено прежде всего географическими причинами: огром­ной, мало пригодной для жизни цивилизованного человека Амазонией в центре Южной Америки; системой Анд, отделяющих ее Тихоокеанское побережье от остальных частей материка; пространственной обособленностью Мексики от Южной Америки и региональной компактностью побережья Карибского моря с его бесчисленными островами. Играли роль и другие факторы, в частности впо­лне обособленное существование вице-королевств (имевших отдельные связи с Испанией), Бразилии и, преимущественно островных, территорий Карибского бассейна, принадлежавших конкурировавшим между собою Испании, Англии, Франции и Нидерландам.

Внешние силы как бы растягивали регион, замыкая на себе его экономику; причем эта ситуация лишь усугубилась в постколониальный период, вплоть до сегодняшнего дня, когда государства южной части Южной Америки создали объ­единение МЕРКОСУР, Мексика в роли младшего партнера оказалась подстег­

нутой к США в рамках НАФТА, при том, что в Притихоокеанских государствах все более ощутимую экономическую конкуренцию США составляет Япония.

Сказанное уже само по себе ставит трудноразрешимый вопрос о региональ- но-субцивилизационном членении Латиноамериканской цивилизации. В качес­тве предварительного варианта его решения можно предложить следующую схе­му. Просматриваются три основных субцивилизационных региона: Паранско-При- атлантический, Андско-Притихоокеанский и Карибско-Мезоамериканский. Пер­вый четко подразделяется на государства бассейна Параны и Ла-Платы (Арген­тина, Уругвай и Парагвай), с одной стороны, и Бразилию, основные жизненные центры которой расположены на побережье Атлантики, — с другой. Ко второму должны быть отнесены Чили, Боливия, Перу и Эквадор. К третьему — с одной стороны, Мексика, а с другой — Венесуэла, Колумбия, небольшие государства южной части Мезоамерики и острова Вест-Индии, среди которых особое поло­жение занимает Куба.

В силу конфессиональной и, преимущественно, языковой гомогенности Латиноамериканской цивилизации, ее молодости и близости исторических су­деб составляющих ее государств, четких границ между ее субцивилизационными регионами не существует и само их выделение является весьма условным. Имен­но поэтому употребление понятия «субцивилизационный регион» представляет­ся более уместным, чем «субцивилизация».

В отличие от Латиноамериканской, ВОСТОЧНОХРИСТИАНСКО-ЕВ­РАЗИЙСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ имеет собственные, независимые от Запад­ной, исторические корни, глубоко уходящие через Византию и древнее христи­анство в античный и древнеближневосточный миры Восточного Средиземно­морья. При отсутствии общепринятой терминологии ее также не без основа­ний можно называть Православно-Славянской или Восточнохристианско-Ев­разийской, даже просто Евразийской ^[877]. Однако каждый из этих терминов имеет свои недостатки.

Подчеркивая лишь «евразийскость» в том смысле, какой в него вкладывали евразийцы, мы исключаем из данной общности православных Балкан и Закав­казья, в то же время, совершенно искусственно, включая сюда многие мусуль­манские и ламаистские народы; подчеркивая «православность», — армян, не го­воря уже о других христианах восточных церквей Ближнего Востока; а акценти­руя внимание на «славянстве», — их всех в одинаковой мере, тем более, что, как известно, многие славянские народы относятся к западнохристианской тради­ции, а историческим, духовно-культурным ядром Восточнохристианского мира была грекоязычная Византия.

Термин «Восточнохристианско-Евразийская» представляется более опти­мальным, поскольку, во-первых, он охватывает все народы восточнохристиан­ской традиции, во-вторых, указывает на то, что территориально она объемлет главным образом тот огромный географический регион, который в узком — культурно-историческом — употреблении слова и зовется «Евразией». Преиму­щественно восточнославянское население последней от Балтики и Карпат до Тихого океана составляло и составляет ее основу.

Православные Балкан и христиане восточного обряда Закавказья находятся в зонах цивилизационных стыков. Политически и экономически они в основ­

ном выступают в зависимом положении от «Большого Запада», прежде всего в ли­це США. Некоторое исключение составляют лишь Армения и Сербия, в которых пророссийская и прозападная ориентации находятся в динамичном балансе.

Указание не на славянство, а на «евразийскость» позволяет терминологиче­ски адекватно отразить факт органического вхождения в нее и огромной массы людей тюркского, финно-угорского и иного происхождения, не являющихся ни славянами, ни православными, однако по своим взглядам и жизнедеятельности ма­ло или практически не отличающихся сегодня от своих славянских, исторически связанных с восточнохристианской традицией, соседей.

С учетом сказанного, применительно к настоящему времени, а не историче­скому прошлому, представляется правомерным говорить скорее о Балканской (Греко-Балкано-Нижнедунайской) и Закавказской филиациях Восточнохристиан­ско-Евразийской цивилизации, чем об их субцивилизационном статусе. К пер­вой традиционно относятся греки (в том числе и проживающие в Турции и на Кипре), болгары, македонцы, черногорцы, сербы и румыны; ко второй — армяне и грузины, частично — абхазы и осетины. Следует помнить и о древних восточно­христианских анклавах на Ближнем Востоке.

Таким образом, сегодня можно говорить о Православно-Восточнославянском ядре Восточнохристианско-Евразийской цивилизации, ее южных филиациях и анклавах, некогда, по большей части, составлявших основу Византийско-Восто­чнохристианского мира, но сегодня оказавшихся в зонах цивилизационных сты­ков. Практически все они пережили разрушительные иноцивилизационные (и со стороны не только мусульман, но и Запада) завоевания.

Иной была участь Древнерусской субцивилизации. Пережив разгром в середине XIII века, она в течение последующих трех веков, испытывая воз­действие со стороны динамически развивающейся Западнохристианско-Но- воевропейской социокультурной системы, превращается в ядро православ­но-славянского мира, состоящее из Западноправославной и Восточноправослав­ной субцивилизаций. Они сформировались на древнерусской основе главным образом в границах великих княжеств Литовского и Московского.

Западноправославная субцивилизация (в пределах украинско-белорусских земель) в XVI—XVII вв. удачно адаптировала на восточнохристианских основа­ниях многие базовые достижения Западнохристианско-Новоевропейского ми­ра, однако не смогла создать собственной эффективной государственности. В отличие от нее, Восточноправославная (Московско—Российская) субцивилиза­ция создала сильное государство, однако длительное время не желала восприни­мать культуротворческие западные импульсы. Последние в XVII веке проникали в нее уже в адаптированной форме через Киев. В следующем столетии произо­шел синтез достижений обеих субцивилизаций (при существенных утратах каж­дой из них) в пределах Российской империи, выборочно воспринимавшей мно­гие западные достижения.

Российская империя и СССР не представляли особой цивилизации, охва­тывая различные в цивилизационном отношении народы. Но в силу причин, о которых уже говорилось ^[878], в этих государствах произошла на восточнославянс­кой основе цивилизационная консолидация населения обширного пространства на пересечении эллипсов, которые весьма условно можно определять как евра-

зийский, православный и славянский. В его пределах, полностью охватываю­щих Белорусь, в основе своей — Украину и Россию и, в известной мере, Казахс­тан, ныне выступает Православно-Восточнославянское ядро Восточнохристианс­ко-Евразийской цивилизации. Понятно, что и его «православность» и «восточнославянскость» весьма условны, как условно и определение его границ, явно не совпадающих с государственными границами Украины, Белоруси, Рос­сии и Казахстана, и регионально-субцивилизационное деление этого ядра.

Поэтому, если прибегнуть к историческому подходу, особенно касательно XV—XVIII вв., выделение Западноправославной (земли Украины и Белоруссии) и Восточноправославной (пространства Московии-России) субцивилизаций представляется очевидным, но в последующие века рубежи между ними сущест­венно стираются, и сегодня можно говорить о юго-западном, украинском, и се­веро-восточно-восточном (российско-белорусском) субцивилизационных ареа­лах с весьма размытыми границами и широкой переходной зоной (Слобожан­щина, Донбасс, Кубань, Крым, область Донского казачества) не только между собой, но и (у второго) на востоке — в сторону Казахстана и Средней Азии.

6

В теснейшей исторической взаимосвязи с Восточнохристианско-Евразий­ской и Западной цивилизациями с момента своего возникновения находится МУСУЛЬМАНСКО-АФРОАЗИЙСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ. Такое определе- ние представляется наиболее оптимальным, поскольку выражает как ее рели­гиозную природу, так и пространственное положение. Нынче она охватывает огромные пространства Африки и Азии от Атлантического до Тихого океа­нов, причем ее распространение продолжается и сегодня — как вглубь Черно­го континента, так и в Европу, где в самых богатых странах, как уже говори­лось, возникают мощные анклавы мусульманского населения.

Рассматривая субцивилизационную структуру Мусульманско-Афроазий- ской цивилизации, следует исходить из истории формирования ее ядра и распро­странения ислама, при адаптации мусульманской культурой элементов местных культур. При таком подходе совершенно ясно, что ядром этой цивилизации был и остается арабоязычный Ближний Восток, сердцевина Дамаскского (Омейя­дов) и Багдадского (Аббасидов) халифатов. Однако, начиная уже с раннего Сред­невековья, арабско-исламскими являются обширные пространства от Атланти­ки до Загросских гор, Персидского залива и Индийского океана. В этих преде­лах и следует определять Арабскую субцивилизацию Мусульманско-Афроазий- ской цивилизации.

Разумеется, что на столь обширных пространствах, при всей общности араб­ского этнонационального самосознания, единстве арабского литературного языка и взаимопонятное™ арабских диалектов, высокой степени гомогенности арабско-мусульманской культуры и соответствующего ей жизненного уклада, должны выделяться определенные «субсубцивилизационные» ареалы. С извест­ной долей условности, учитывая отсутствие между ними четких границ, их можно выделить три: Аравийский, Ближневосточно-Восточносредиземноморский и Магрибе кий.

К первому относятся Саудовская Аравия с небольшими нефтедобывающи­ми государствами Персидского залива (Кувейт, Бахрейн, Катар, Объединенные Арабские Эмираты), а также менее богатые южноаравийские Йемен и Оман.

Арабская идентичность их жителей является изначальной, домусульманской. Они, в сущности, никогда не входили в состав других, неарабских государств, за исключением разве что Кувейта, бывшего одним из вилайетов Османской импе­рии. Власть последней над оазисами и священными городами — Меккой и Ме­диной — Западной Аравии была достаточно номинальной, а контроль Англии над побережьем Южной Аравии и Персидского залива — недолговечным.

Южной иноэтничной периферией Аравийского ареала стало исламизиро­ванное побережье Восточной Африки, исторически противостоящие христианс­кой Эфиопии нынешние Эритрея, Джибути, Сомали и, отчасти, приморские районы Кении и Танзании, многочисленные архипелаги Индийского океана и пр. Их, в треугольнике между Эритреей, Занзибаром и Мальдивами, весьма условно можно было бы объединить в Восточноафриканско-Индийскоокеанскую филиацию Мусульманско-Афроазийской цивилизации.

Ко второму, Ближневосточно-Восточносредиземноморскому ареалу, можно отнести Ирак, Сирию и Египет, Иорданию, отчасти Ливан, а также арабскую Палестину. Непосредственным его южным ответвлением является принильский Судан — современная Республика Судан, точнее — ее господствующая арабо­мусульманская часть населения. Этот регион, будучи жизненным центром вели­ких халифатов, в то же время охватывает территории древнейших цивилизаций, входивших также в состав государств Александра Македонского и его преемни­ков, Римской и Византийской империй, могущественных царств Ирана (Ахеме- нидов, Аршакидов, Сасанидов). Его население в своей основе — арабизирован­ные и исламизированные потомки местных жителей домусульманского периода, связанных с древнехристианскими церквями и зороастризмом. Оно испытало на себе нашествия крестоносцев и монголов, несколько веков находилось под влас­тью Османской империи, а затем — Англии (Ирак, Палестина с Иорданией, фа­ктически и еще раньше — Египет и принильский Судан) и Франции (Сирия и Ливан).

Существеннейшим фактором в жизни государств этого региона является арабо-израильский конфликт, не затухающий уже более полувека. Он был ката­лизатором обострившегося здесь советско-американского противостояния. Ва­жно учитывать также и заметное присутствие в этом регионе анклавов христиан­ства, в особенности в виде христианской части населения Ливана, и органически мусульманского населения. Сегодня жизнь региона проходит под знаком окку­пации Ирака войсками США и их союзников, вызывающей рост антиамериканс­ких настроений во всем мусульманском мире.

Третий — Магрибский ареал Арабской субцивилизации — охватывает госу­дарства Северо-Западной Африки: Ливию (занимающую промежуточное положе­ние между этим и Ближневосточно-Восточносредиземноморским ареалами), Тунис, Алжир, Марокко с территорией Западная Сахара и Мавританию (чье положение промежуточно уже по отношению к Сенегалу и Западному Судану). Основные жизненные центры ареала прилегают к Средиземному морю. В домусульманс- ком прошлом в этих районах существовали Карфагенское государство и мест­ные государства, поглощенные Римом.

Арабы захватили Магриб у византийцев, исламизировав и арабизировав (и на сегодняшний день в Сахаре сохранились неарабоязычные бедуинские племе­на) местное население. Мусульманские государства Северо-Западной Африки почти номинально вошли в состав Османской империи, однако по мере ее осла­бления были захвачены Францией (Алжир, Тунис, большая часть Марокко, Ма-

Британия), Испанией (часть Марокко, Западная Сахара) и Италией (Ливия). Колониальный период был здесь, особенно в Алжире, длительным и наложил на жизнь местного населения существенный отпечаток. Тесные связи Магриба с романскими государствами Западного Средиземноморья, прежде всего — Францией, поддерживаются и развиваются по сей день. Их следствием являет­ся массовое присутствие в этих государствах выходцев из Северо-Западной Африки.

Южной иноэтничной периферией Магрибского ареала стали исламизиро­ванные области Сахеля и Западного Судана, примерно от Атлантики до Дарфу­ра; в пределах современных республик Сенегала, Мали, Нигера с прилегающи­ми областями Нигерии и Чада. В Средние века здесь существовали крупные по­верхностно исламизированные государства (Мали, Сонгай), а в колониальный период регион входил в состав Французской Западной Африки. Их можно было бы объединить в Западносуданскую филиацию Мусульманско-Афроазийской ци­вилизации, с учетом того, что местное, исповедующее ислам, негритянское на­селение в своей массе не отступает и от исконных африканских обычаев и веро­ваний.

Кроме того, даже этот, обычно далекий от канонов, ислам распространен преимущественно в городах, а за их пределами фактически господствуют лишь поверхностно затронутые им архаические верования и ритуалы, вплоть до отк­ровенного местного язычества. Поэтому данный регион является переходной зоной между собственно Мусульманско-Афроазийской цивилизацией и Транс- сахарско-Африканской цивилизационной общностью. С не меньшим основа­нием он может считаться ее Западносуданским регионом.

Второй, наряду с Арабской, можно считать Ирано-Средневосточную субциви­лизацию. Ее становление в раннем средневековье определялось исламизацией иранского населения завоеванных арабами преимущественно ираноязычных об­ластей Среднего Востока на восток от Месопотамии до Гиндукуша, Памира и Тянь-Шаня, но без его языковой ассимиляции. В целом здесь преобладал зоро­астризм, однако, если на территории собственно Ирана, в пределах державы Са- санидов, он имел ортодоксальные формы, то восточнее был синкретизирован с иными верованиями и представлениями. Через трассы Великого шелкового пути они были открыты как воздействию с запада, так и влияниям, шедшим из Индии и Китая. При этом они издревле взаимодействовали со скотоводческими тюркскими народами зоны Евразийских степей.

Эти и другие обстоятельства привели к тому, что в указанном регионе в ран­нем Средневековье сложилась мусульманская ираноязычная субцивилизация Среднего Востока, культура которой имела глубокие местные корни. Уже в IX—X веках она была представлена двумя самобытными регионами: западным, приблизительно в пределах современного Ирана, где к тому времени победила шиитская ветвь ислама и утвердилась династия Буидов, и восточным, охватыва­вшим приблизительно территории современных Афганистана, Таджикистана, Узбекистана и Южного Туркменистана, подвластных династии Саманидов и ис­поведовавших ислам в суннитской форме.

Западный регион можно называть Иранским, а восточный — Средне-азиа­тским. Судьбы их сложились по-разному. Первый в общих чертах сохранил свои контуры, конфессиональную и этническую идентичность и в настоящее время представлен государством Иран. Второй же, в результате тюркских и монгольских завоеваний, при существеннейшем влиянии местного населения на завоевате­

лей через обращение последних в ислам суннитской ветви, претерпел принци­пиальные изменения. Во-первых, в этноязыковом отношении он стал дуаль­ным, тюрко-иранским, с доминированием тюркского компонента в Узбекис­тане, Кыргызстане и Туркменистане и иранского — в Таджикистане и Афганис­тане. Во-вторых, через него Мусулъманско-Афроазийская цивилизация распро­странялась среди тюрок по просторам Степного Туркестана до рубежей Сибири и Китая, с одной стороны, и Индостана — с другой.

В результате этих и других процессов в восточной половине Мусульманс- ко-Афроазийской цивилизации возникла чрезвычайно сложная структура не имеющих между собой определенных границ трех субцивилизационных ареалов. Условно их можно было бы назвать Евразийским, Средневосточно-Центрально­азиатским и Индостанским.

Евразийский субцивилизационный ареал, тюркский в этноязыковом отноше­нии, оформившийся в степной зоне Евразии между Северным Причерномо­рьем, Средним Поволжьем и западными отрогами Алтая, представлен ныне крымскими, волжскими и сибирскими татарами, башкирами, казахами и кирги­зами. В результате последовательной экспансии со стороны Московского царст­ва, Российской империи, СССР, имевшей характер преимущественно славянс­кой колонизации восточноевропейско-казахстанских степей, в настоящее время очерченный регион в основном охвачен Восточнохристианско-Евразийской ци­вилизацией, при сохранении его самобытности на значительной части Казахста­на и Кыргызстана.

Второй, Средневосточно-Центральноазиатский субцивилизационный ареал, в этноязычном отношении тюрко-иранский, охватывавший в эпоху позднего Сред­невековья территории современных Туркменистана, Узбекистана, Афганистана, Таджикистана и Синьцзян-Уйгурии, впоследствии утратил свое единство, ока­завшись «растянутым» между Российской, Китайской и Британской империя­ми. Сегодня, при планомерной этнической экспансии, проводимой Китаем по отношению к Синцзян-Уйгурии, фактическом распаде Афганистана и неопре­деленности будущего постсоветских республик Средней Азии, говорить о нем, как о чем-то целостном, проблематично. Однако и утверждать о его исчезнове­нии было бы неверно, поскольку в пределах Узбекистана и Таджикистана отчет­ливо просматривается его древнее ядро с центрами в Бухаре, Самарканде, Таш­кенте и Фергане.

Третий, Индостанский субцивилизационный ареал, возник в результате завое­вания Западного и Северного Индостана, вплоть до Бенгальского залива, мусу­льманами среднеазиатского, тюрко-иранского происхождения и более либо ме­нее выраженной исламизации местного индуистского населения. Его расцвет совпадает с расцветом империи Великих Моголов, но в период британского вла­дычества в Индии этот ареал начал слабеть и утрачивать целостность. Сегодня он представлен двумя весьма различными частями: западной (Пакистан), непос­редственно связанной с ядром Мусульманско-Афроазийской цивилизации, и периферийной — восточной (Бангладеш), сохраняющей многие староиндийские культурно-бытовые черты и в значительной степени находящейся под эгидой Ин­дии. Следует отметить британско-колониальное прошлое обеих частей, сказыва­ющееся на их жизни и сегодня.

Самая восточная часть Мусульманско-Афроазийской цивилизации представ­лена Малайзией и Индонезией, прежде всего Яванским центром последней, а также султанатом Бруней и анклавом на юге Филиппин. Ислам здесь утверждает­

ся в конце Средних веков, перед тем, как территория нынешней Индонезии ста­ла нидерландской, а Малайзии и Брунея — английскими колониями. Этот отда­ленный от центра мусульманского мира регион, сохраняющий множество черт местных домусульманских культур, можно определить как филиацию Малайско- Индонезийскую. входящую в широкий ареал цивилизационных стыков Юго-Вос­точной Азии.

Совершенно особое место в современном мусульманском мире занимает Турция, а также исламизированные фрагменты бывших балканских владений Османской империи — Албания и Босния, с анклавами в Сербии, которой фор­мально принадлежит Косово, Македонии и Болгарии. Их можно было бы опре­делить в качестве крайне западной Турецко-Балканской филиации Мусульманс- ко-Афроазийской цивилизации. Ее специфика определяется как мощной визан­тийско-православной подпочвой, так и сильнейшим западным влиянием, зримо отразившимся в переходе Турции с арабского на латинский алфавит и ее членст­ве в НАТО. Эти и другие обстоятельства в цивилизационном отношении предста­вляются более существенными, чем тюркская этноязычная идентичность турок, роднящая их не только с тюркско-мусульманскими центральноазиатскими на­родами, но и с христианами-гагаузами и шаманистами-якутами.

Отдельно следует оговорить и цивилизационный статус тюркоязычного, но, в отличие от других тюркских государств, шиитского в конфессиональном отно­шении Азербайджана, ориентирующегося в своем развитии на европеизированную модель Турции. Возможному успеху на этом пути должно способствовать его в вы­сокой степени секулярное советское прошлое. Поэтому не исключено, что в обоз­римом будущем можно будет говорить о Турецко-Балканско-Кавказской филиации Мусульманско-Афроазийской цивилизации.

С Мусульманско-Афроазийской цивилизацией в течение последнего тысячелетия теснейшим образом связана ИНДИЙСКО-ЮЖНОАЗИАТ­СКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ. Она включает в себя не только огромную и в по­следнее время динамично развивающуюся Индию, культура которой базируется на мощном фундаменте индуизма, но и индуистский о. Бали в Индонезии, а та­кже буддийские, органически связанные с традиционной индийской культурой, Непал, Бутан, Шри-Ланку (Цейлон), Бирму (Мьямну), Таиланд, Кампучию (Камбоджу), Лаос, частично Вьетнам, а также пребывающий в составе Китая Тибет, а через него — исторически находящиеся в зоне его духовного влияния монгольские народы (собственно монголов, бурят, калмыков и др.). В XX веке они находились в зоне преимущественного влияния Восточнохристианско-Ев­разийской цивилизации, в той или иной степени являясь ее составляющими.

Из перечня государств и народов, входящих в Индийско-Южноазиатскую цивилизацию (от Калмыкии до о. Бали), понятна вся условность ее названия. Ведь Тибет и Монголия — страны центральноазиатские, а калмыки вообще с начала XVII века находятся в Восточной Европе. Однако оно представляется оправданным тем, что указывает на ее происхождение и основной ареал рас­пространения, при том, что буддизм в его разнообразных формах представлен не только в Центральной, но и во всей Восточной Азии до Кореи и Японии включительно.

Трудно однозначно определить, к какой из цивилизаций относится Вьетнам, где (не учитывая навязанную извне коммунистическую идеологию) видим взаи­модействие индийского и китайского начал. Само определение региона как «Индокитай» говорит о синтезе здесь культур упомянутых регионов, при том,

что по мере отдаления от Китая усиливается влияние индийских по происхожде­нию традиций и наоборот. Вьетнам скорее относится к Китайско-Дальневосточ­ному цивилизационному региону, а Таиланд — к Индийско-Южноазиатской цивилизации. При этом характерно, что в буддийских странах с сильным китай­ским влиянием (Вьетнам, Лаос, Камбоджа—Кампучия, Бирма), пусть и при уча­стии внешних сил, успех имел социализм, оставшийся чуждым соседнему им Таиланду.

Из сказанного видно, что в Индийско-Южноазиатской цивилизации суще­ствует огромное, достаточно четко определенное ядро — в основе своей индуис­тская Индия — и его огромная, практически полностью буддийская (крохотной и отдаленной от Индии индуистской филиацией остается лишь о. Бали) субци­вилизационная периферия.

Индийско-индуистское цивилизационное ядро, при всей гомогенности его идейно-ценностной основы, весьма неоднородно в своих проявлениях. При бес­конечном многообразии его форм, связанных с религиозной, сословно-касто­вой, этно-территориальной и пр. спецификой, наиболее целесообразным пред­ставляется его традиционное деление на Арьяварту и Дакшинападху — на Север­но-Арийский и Южно-Дравидийский ареалы. Буддийский же, периферийный, в значительной степени синкретический, пояс можно разделить на южный (в конфессиональном отношении — южнобуддийский, ветви хинаяны) и северный (севернобуддийский, ветви махаяны) субцивилизационные ареалы: Цейлонско-Ин­докитайский и Гималайско-Тибетский. В Тибете и Индокитае цивилизационные компоненты индийского и китайского происхождения органически перепле­лись. В большинстве случаев можем говорить о преобладании индо-буддийских компонентов, но Вьетнам, как уже отмечалось, представляется более правомер­ным относить к Китайско-Дальневосточному цивилизационному миру.

Существенно учитывать, что практически все государства Индийско-Юж­ноазиатской цивилизации (за исключением Таиланда и Тибета) имеют длите­льное колониальное прошлое, наложившее на них, в первую очередь на насе­ление больших городов Индии, глубокий отпечаток. Колониальный период, связанный с широким распространением английского языка в этих странах, сыграл немалую роль в развитии независимой Индии. В то же время сегодня в Индокитае огромную роль в экономической жизни играет североамериканс­кий и японский капитал, а также капитал китайской диаспоры, часто выступа­ющий одним из определяющих экономических факторов в странах Юго-Вос­точной Азии в целом.

Индокитайский вариант Цейлонско-Индокитайского субцивилизационно­го ареала, наряду с Вьетнамом, Филиппинами, Малайзией, Индонезией и Бру­неем, является составляющей огромного цивилизационного стыка Юго-Восточ­ной Азии.

КИТАЙСКО-ДАЛЬНЕВОСТОЧНЫЙ ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ МИР за- нимает территорию, значительно меньшую, чем мир Макрохристианский, одна­ко сопоставим с ним по демографическому и экономическому потенциалу, а по темпам развития значительно его опережает. К тому же принадлежащая к нему Япония, наряду с Северной Америкой и Западной Европой, входит в мир-систе- мное ядро.

Требует обоснования само определение Китайско-Дальневосточной систе­мы в качестве именно цивилизационного мира, включающего две цивилизации: Китайско-Восточноазиатскую и Японско-Дальневосточную, а не единой циви­

лизации. Ведь японская социокультурная система является производной от ки­тайской в такой же степени, как древнерусская от византийской.

Действительно, если мы будем вести рассмотрение в рамках Средневековья, точнее — всего доколониального периода, то выделение Японии в отдельную цивилизацию, при всей ее специфике и в то время, не покажется обоснованным. До середины XIX века Япония выглядит типичной субцивилизацией той циви­лизационной системы, бесспорным ядром и доминантой которой был Китай. Ситуация начинает принципиально изменяться с революции Мейдзи 1868 г., когда Страна восходящего солнца принципиально вступает на путь модерниза­ции, тогда как Китай, с началом Опиумных войн и восстания тайпинов, уско­ренными темпами дезинтегрируется. Тем более принципиальные различия меж­ду Китаем (вместе с Вьетнамом и Северной Кореей) и Японией (вместе с Юж­ной Кореей и Тайванем) наростают в течение нескольких десятилетий после окончания Второй мировой войны, достигая своего апогея в 70-х гг. XX века.

В последнюю четверть века экономические различия между Японией с Юж­ной Кореей и Китаем с Вьетнамом перестали усиливаться, более того, Китай и Вьетнам, вступив на путь реформ, несколько сократили эту дистанцию. Однако, как представляется, возникшее цивилизационное расхождение, условия для ко­торого подспудно созревали как минимум с XIII века, от этого не исчезло.

Вместе с тем между Китайско-Восточноазиатской и Японско-Дальневосто­чной цивилизациями в силу ряда причин, в том числе и относительно недавнего отпочкования Японии в самостоятельную цивилизацию, расхождения не пред­ставляются столь глубокими, как между «Большим Западом» и Восточнохристи­анско-Евразийской цивилизацией, а промежуточные звенья между ними в лице разделенной Кореи, «китайско-океанических» Тайваня, Гонконга и Сингапура, а также насчитывающей десятки миллионов китайской диаспоры в странах Юго-Восточной Азии представляются экономически и демографически куда бо­лее значимыми, чем Греция с православными балканскими славянами и Румы­нией, Западная Украина и государства Восточной Прибалтики.

Анализ цивилизационной структуры Восточноазиатско-Дальневосточного ци­вилизационного мира особой сложности не представляет. Как уже было отмече­но, ее главными составляющими являются Китайско-Восточноазиатская и Японско-Дальневосточная цивилизации.

КИТАЙСКО-ВОСТОЧНОАЗИАТСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ является древ- нейшей в мире из ныне существующих цивилизационной системой с непрерыв­ной историей развития, начавшейся в середине II тыс. до н. э. Конечно, циви­лизационная история Ближнего Востока (Египет, Месопотамия) значительно куда более древняя. Однако Древний Египет и Шумер, Ассирия и Вавилон ни­как не могут быть отнесены к Мусульманско-Афроазийской цивилизации, хо­тя, безусловно, находятся в ее основе. В то же время наращивание аутентично­го социокультурного потенциала на цивилизационной стадии развития в до­лине среднего Хуанхэ, при всех взлетах и падениях, происходит с эпохи Шан- Инь, что всегда осознавалось самими китайцами (склонными относить начало своей цивилизации в еще более древние времена).

Вместе с тем сама цивилизация Китая никогда не была гомогенной. Ее ос­новой стали царства среднего Хуанхэ, объединенные в конце III века до н. э. в единую империю (Цинь и вскоре сменившую ее Хань). Тогда же в нее вошло и царство в среднем течение Янцзы — Чу, имевшее иную этническую природу. Вскоре были завоеваны и небольшие вьетские (этнически родственные предкам

вьетнамцев) государства Южного Китая (Данвьет, Намвьет и пр.). В течение не­скольких веков их население было в социокультурном отношении ассимилиро­вано сложившейся на севере конфуцианской цивилизацией Китая. Но принци­пиальные этнические, языковые, культурные, и тем более хозяйственные, раз­личия между Севером и Югом Китая, определяющиеся особенностями традици­онной экономики, этнической подосновой, политической историей и тому по­добными факторами, сохранились по сей день. Поэтому можно говорить о Севе­рнокитайском и Южнокитайском субцивилизационных ареалах.

В определенные периоды истории (начиная с эпохи Хань) в состав Китайс­кой империи входили также Корея и Северный, так сказать, исконный Вьетнам, что определило их цивилизационный статус. Китай непосредственно наклады­вал на них отпечаток своей конфуцианско-бюрократической цивилизации, но передавал их народам и свои высшие культурные достижения, преимущественно творчески адаптированные и модифицированные корейцами и вьетнамцами. Поэтому вне собственно китайского ядра можно выделить две периферийные по отношению к нему субцивилизации — Корейскую и Вьетнамскую.

В Средние века подобные структуры, в условиях северной периферии Ки­тая, начинали формироваться и в Маньчжурии. Однако ее народы (кидани, чжур- чжени, маньчжуры), поддаваясь соблазну завоевания Северного Китая в перио­ды его ослабления, массово переселялись на его территорию и ассимилирова­лись более культурным местным населением. В Китайской империи во главе с маньчжурской династией Цин, власть которой установилась в середине XVII века, это привело к включению в нее собственно Маньчжурии, ее китайс­кой колонизации и конечной ассимиляции маньчжуров на их собственной эт­нической территории.

Как уже отмечалось выше, между Индийско-Южноазиатской и Китай­ско-Восточноазиатской цивилизациями, в силу взаимоналожения индийских и китайских влияний и распространенности буддийской культуры, существует широкий, переходной в культурно-цивилизационном отношении, пояс. В него входят ныне принадлежащие Китаю Тибет и Индокитай. При всей условности деления, как отмечалось выше, представляется оправданным отнесение их, кро­ме Вьетнама, к области Индийско-Южноазиатской цивилизации. Особо следует подчеркнуть влиятельность китайской диаспоры в странах Юго-Восточной Азии, в одной из которых, Сингапуре, она составляет большинство и играет ве­дущую роль во всех сферах жизни. Поэтому можно говорить о Сингапурском анк­лаве Китайского ядра (его южного ареала) соответствующей цивилизации.

ЯПОНСКО-ДАЛЬНЕВОСТОЧНАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ имеет еще более простую структуру. Безусловным ее ядром является Япония, в пределах которой, по крайней мере применительно к современности, нет оснований выделять от­дельные субцивилизационные ареалы. Более того, Южная Корея и Тайвань, от­носимые С. Хантингтоном вместе со Страной восходящего солнца к Японской (Тихоокеанской) цивилизации, по сути, генетически относятся к цивилизации Китайско-Восточноазиатской. Они были искусственно обособлены от нее (с пе­реходом под власть Японии) лишь в самом конце XIX — начале XX в. Этот про­цесс был закреплен разделом мира после Второй мировой войны, в результате которого Южная Корея и Тайвань, попав, как и Япония, в политическую зависи­мость от США, были сориентированы на подобную японской модель развития.

Несомненно, в будущем — при объединении Северной и Южной Кореи — ос­новой дальнейшего развития станет экономическая модель ее южной части. По­

этому, в сослагательном наклонении, можем говорить о формировании в тече­ние нескольких последних и следующих десятилетий особой Корейской субциви­лизации, относящейся по своему происхождению к Китайско-Восточноазиатс­кой, но по реальной конфигурации в XXI веке — к Японско-Дальневосточной цивилизации. Такая возможность не должна удивлять: ведь смогла же Ява в XV веке совершить куда более резкую смену «цивилизационной ориентации», перейдя из Индийско-Южноазиатской в Мусульманско-Афроазийскую цивили­зацию. Менее убедительной такая перспектива представляется для Тайваня, ко­торый, очевидно, на тех или иных условиях воссоединится с континентальным Китаем.

Отдельного обсуждения требует вопрос цивилизационного статуса Трансса­харской Африки. С одной стороны, не вызывает сомнения наличие ее собствен­ной негритянской социокультурной, идейно-ценностно-мотивационной осно­вы, своеобразной и разветвленной системы традиционных верований, возник­новение к моменту появления колонизаторов собственных, местного происхо­ждения, государственных образований. Однако, с другой стороны, в силу мо­щного многовекового влияния Мусульманско-Афроазийской цивилизации и колониального, в некоторых частях (Ангола, Южная Африка, Мозамбик и пр.) также длившегося несколько веков, господства, Черный континент оказался в зоне взаимонакладывающихся, обычно достаточно поверхностных, мусульманс­кого и христианского влияний.

Такая сложная картина подталкивает к определению государств южнее Саха- ры в качестве АФРИКАНСКО-НЕГРИТЯНСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИОННОЙ ОБЩНОСТИ, состоящей из различных, преимущественно стыковых в цивилиза­ционном отношении, регионов. Об одном из них, сильно исламизированном За­падносуданском, уже шла речь при обсуждении составляющих Мусульманско- Афроазийского мира. В отличие от него, в Африке южнее экватора в течение по­следних столетий преобладает христианское влияние. Впрочем, как это проис­ходит и в Западном Судане, где преобладает ислам, его ареалы не распространя­ются далее относительно крупных городов, тогда как деревня (а именно здесь сосредоточена основная масса коренного населения) живет своей традицион­ной, в значительной мере еще по нормам первобытности, жизнью.

Для полноты картины цивилизационной структуры современного мира в конце нашего обзора следует упомянуть и об Океании, отдельные общества которой (на Гавайях, Тонга) на момент их открытия европейцами по ряду пара­метров подошли к рубежу цивилизационной стадии развития. В настоящее же время можно говорить о гигантском в пространственном, но мизерном в эконо­мическом и демографическом отношении Полинезийско-Меланезийском цивили­зационном стыке, где пересекаются волны влияний Западной (причем в ее пол­ноте, через Западноевропейскую и Североамериканскую субцивилизации с Авс­тралийско-Новозеландской филиацией) и Японско-Дальневосточной цивили­заций.

* * *

Таким образом, в самых общих чертах можно представить цивилизацион­ную структуру современного мира в ее социокультурно-пространственном отно­шении. Ее соотнесение с цивилизационной структурой глобализирующегося мира, представленной в соответствии с принципами мир-системного анализа, показывает, что только две цивилизации — Западная (и то не полностью — в ви-

де Североамериканской и группы наиболее развитых стран Западноевропейской субцивилизаций) и Японско-Дальневосточная (в лице Японии) — входят в мир-системное ядро государств, достигших стадии информационного (инфор- мационального) общества. Остальной мир относится к его полупериферии и пе­риферии.

Однако в этом окружении представленного странами «золотого миллиарда» ядра происходят свои сложные и динамичные процессы. Если одни его части, как большинство государств Транссахарской Африки, заметно деградируют; другие, подобно латиноамериканским или арабским государствам, не могут по­хвастаться заметными успехами; то третьи, в частности два таких мировых ги­ганта, как Китай и Индия, сегодня демонстрируют высокие темпы развития. Более конкретно об этих и других процессах, при их рассмотрении на цивили­зационно-региональном уровне в глобальном, мир-системном контексте, речь пойдет в следующем томе предлагаемого издания. В нем будут проанализирова­ны на регионально-цивилизационном уровне сложные, переходные процессы, характеризующие современное состояние человечества.