Катастрофа советского социализма

Запад, как было показано выше, смог обновить свои регуляторы жизне­деятельности и выйти во второй половине XX в. на новый уровень самораз­вития и благосостояния. Противоположной оказалась судьба системы, про­явившей крайний радикализм и отвергнувшей начисто стоимостные, т.

Еще лет 20—30 назад никто не мог представить, что предметом нашей зависти станут Южная Корея, Тайвань, даже Таиланд, Малайзия и Индоне­зия; что они «обскачут» нас так, что мы уже (даже после на время приоста­новившего их рост финансового кризиса 1997—1998 гг.) и не надеемся их догнать. На фоне того статуса, тех ресурсов и потенциальных возможностей, которые имела наша страна, это казалось невозможным. Но это опережение совершилось еще до того, как Советский Союз распался. Многие страны АТР обогнали СССР — могучую державу, когда она, по существу, еще оста­валась могучей.

Опыт СССР, близкий к вековому, вынес приговор попыткам поставить человека в полнейшую зависимость от сознательно сформированных регу­лирующих конструкций. Катастрофа — вот, пожалуй, наиболее обобщаю­щий результат развития по командам и планам, исходившим из единого планирующего центра.

Жизнеспособность социалистического строя в СССР до поры до време­ни не вызывала сомнений. Это было до тех пор, пока основной его регуля­тор — плановость как тотальность экономического регулирования, не исчер­пала своих возможностей в чистом виде. Шанс же на трансформацию, на взаимодополнение планового начала рыночными механизмами не мог быть использован из-за окостенелости другого основного регулятора — тотально­сти политического и социального регулирования. Исчерпался, потерял ра­ботоспособность регулятор — сошла с арены система, причем в этой своей ипостаси — необратимо.

К настоящему времени командно-административная система фактичес­ки исчезла, но катастрофическое состояние налицо и оно непрерывно усугу­бляется.

В мире и у нас преобладает мнение, что преодоление тяжелых последст­вий нашего социалистического опыта зависит в основном от того, как скоро мы образумимся, преодолеем психологию консерватизма и возьмем на воо­ружение выверенный временем западный опыт.

В этом есть смысл, но главное — в другом. Отмеченное мнение целиком логично для Венгрии, Чехословакии, Польши, но не для республик бывшего СССР. Мы во многом — иные в силу исторического прошлого наших стран

и множества особенностей их нынешнего состояния. Модель, приживавша­яся в СССР в течение десятилетий, обусловлена не только порочными идея­ми, но и многовековой судьбой его народов, в особенности русского. Рос­сию в течение веков неудержимо влекло к социалистическим утопиям, чре­ватым, в случае осуществления, губительными потрясениями. Более того — поклонение утопиям продолжается.

Среди причин, порождающих хроническую склонность нашего общест­ва к утопиям, необходимо прежде всего указать на многовековое сопротив­ление России рынку. Главные же источники затянувшегося уклонения Рос­сии от рынка и капитализма заключены в поистине уникальной российской общине, безраздельно царившей в деревне вплоть до второй половины XIX в. и сохранявшейся в собственно русских губерниях вплоть до начала XX в.

Российская община, в отличие от внешне подобных ей западно- и цент­ральноевропейских, даже украинских структур, носила уравнительно-расп- ределенческий характер. Это порождало ненависть к богатым, примитивный коллективизм и круговую поруку, а значит — власть толпы и растворение личности в среде, что несовместимо с демократией.

Судьба крестьян (а Россия была страной крестьянской) определяла важ­нейшие стороны жизни всего общества: контраст между привелигированны- ми и угнетенными, позицию прогрессивных сил, социально-классовую структуру. В просвещенных слоях общества доминировали нигилизм, ощу­щение вины перед народом, приверженность к стереотипам уравнительнос­ти и жертвенности. Могучие общественные движения, течения обществен­ной мысли XIX в. были в основном социалистическими и антибуржуазны­ми, а не просто антикрепостническими и антицаристскими. Это относилось не только к социал-демократам, но и к народникам, анархистам, эсерам.

Буржуазные течения отличались немощью, судьба реформаторов буржуа­зного толка (например М. М. Сперанского, позже — П. А. Столыпина) была трагической. И это тоже было естественным, ибо капитализм в России появи­лся поздно, был жалким и убогим, оторванным от жизни основной массы на­рода — деревенского люда. Буржуазный и крестьянско-патриархальный укла­ды по своей природе были несовместимы, но они оказались рядом в стране с предельно отсталой общественно-политической системой.

Вхождение России в пятерку стран с наиболее развитым капитализмом есть лишь подтверждение уродливости, ненормальности ее капиталистичес­кого развития. Ибо в России, в отличие от Европы, почти отсутствовал сред­ний класс частных собственников, питающих демократию, а также и нормаль­ную рыночную (а значит и капиталистическую) среду. В обществе отсутство­вало развитое сословное строение, это необходимое условие социального равновесия. Сам капитал был точечным, достигшим высочайшей (по тому времени) концентрации в городах, но крайне мало воздействовавшим на хо­зяйственную жизнь раскинувшегося вокруг них моря патриархальных дере­вень. Капитализм, при всей его высокой концентрации, застрял на стадии индивидуального, фабричного капитала.

развитие банково-финансовой, тем более — государственно-монополисти­ческой структуры в России оказалось мизерным. И не случайно партии бур­жуазного толка были здесь слабейшими, а буржуазные реформы с таким упорством отторгались.

Процессы, ведущие к катастрофическому разлому и, соответственно, провалу в мрак и бездну, надвигались на протяжении веков неумолимо и по­следовательно. Уступки, а равно и сопротивление правящих верхов уже со второй половины XIX в. ничего не значили. В этом смысле не только роко­вым для истории страны, но и символическим было убийство Александра II через несколько часов после подписания им указа о созыве Комиссии по выработке текста предполагавшейся Российской конституции ^[255].

Страна становилась на дыбы; движение к тотальной социализации все больше обретало свойства неукротимого селевого потока. Значение имели и факты глобального порядка, а именно: надежды на революцию и социализм, распространенные в то время в Европе. Напомним о мощи рабочего движе­ния, о триумфальном шествии идей социализма и, наконец, о нараставших симптомах кризиса капитализма, дававших о себе знать в начале века. Не случайно об этом тогда писали не только представители левого лагеря, как К. Каутский, Г. В. Плеханов или В. И. Ленин, но и маститые экономисты типа В. Зомбарта.

Сомнения нет, что общая атмосфера ожидания социального чуда, раз­литая на огромном мировом пространстве, служила благоприятным фоном для социальной революции в России. Россия по сути была лишь эпицентром и испытательным полигоном процессов, характерных для всей планеты. Здесь линии планетарно-векового и социально-генетического свойства скрестились наиболее интенсивно. С учетом данных обстоятельств считать Октябрь 1917 г. явлением случайным по меньшей мере несерьезно.

Но как случилось, что утопия охватила десятилетия? Ведь утопия, по идее, несбыточна! Однако Н. А. Бердяеву принадлежат слова о том, что уто­пии имеют свойство легко осуществляться.

Казалось бы, процесс движения по социально-утопическому пути мог быть прерван НЭПом, а с ним и государственной капитализацией. Но этот поворот, имевший — в силу неразвитости среднего класса — весьма слабую социальную опору, заведомо был провальным. Что же касается расхожего мнения, будто неудача НЭПа обусловлена болезнью и смертью В. И. Лени­на, то оно лишено какого-либо основания. Логика была обратной: В. И. Ле­нин был заранее обречен именно как носитель идей НЭПа.

Неприятие НЭПа значительной частью населения, прежде всего боль­шевиками и демобилизованными после окончания Гражданской войны красноармейцами, особенно командного состава, в условиях России было естественным. Слишком глубока была вера в социальное чудо, сильно стрем­ление огромных масс бедноты к перераспределению богатства, велика и ненасытна ненависть к зажиточным, устойчива многовековая привычка пе­реносить лишения, сменяя враз кровавые оргии бунта бессловесной покор­ностью перед очередной деспотией. Альтернативой же НЭПу в стране, взва­лившей на себя бремя переделки мира, могла быть лишь кровавая диктатура. Причем сама по себе возможность многолетних бесчеловечных репрессий, протекавших уже за пределами революции и гражданской войны, определя­лась не только соцэкогенезом страны и личностью И. В. Сталина, но и са­мой по себе логикой осуществления утопических идей социализма.

Идеи все же частично были реалистичными, и это относилось прежде всего к обобществлению. Обобществление же в разумных пределах несло возможности планового регулирования экономики, и это вполне отвечало реалиям.

Второй стороной регулирования является интерес, т. е. мотивация всех тех, кто работает, заложенная в принципе товарной (рыночной) эквивалент­ности. Именно товарный обмен, поощряющий эффективный труд (и луч­ший результат) толкает работников на непрерывное совершенствование производства, соединяет интерес производителей и потребителей. Без МОЩ­НЫХ мотиваций, заложенных в механизме эквивалентности (т. е. зависимос­ти поощрения от результата), производство оказывается безжизненным, ли­шенным движущих сил развития.

Но именно здесь, в этой важнейшей стороне регулирования, внедряв­шийся у нас социализм являлся полностью утопичным, оторванным от реа­лий. Товарная эквивалентность марксизмом отвергалась, ибо ее обратной стороной является материальное (а значит и капиталистическое) расслоение общества. В противовес закону стоимости, этому центральному регулятору рыночных отношений, был выдвинут принцип распределения по труду. Но он реален (и то лишь отчасти) только в пределах действия товарной, т. е. ры­ночной эквивалентности. Попытка же распределять по труду вне действия товарных отношений оказывается искусственной. Она основывается на усложненной регламентации, ведет к примитивной уравниловке, блокирую­щей трудовые мотивации работников.

Как видим, утопия, отвергающая рыночные отношения, автоматически лишает производство мотиваций труда, что неизбежно ведет к обесточива­нию энергетического потенциала общества. Образовавшийся вакуум стиму­лов, а с ним — и движущих источников развития, компенсируется бюрокра­тическим, планово-регулирующим принуждением, а затем и теневыми струк­турами.

Атрофия трудовых мотиваций, казалось бы, обрекала экономику и всю общественную систему на недолговечность. А это, в свою очередь, свело бы деформации к явлениям кризиса, а не катастрофы. Но, как мы знаем, систе­

ма просуществовала достаточно долго. И само по себе бездействие естест­венных мотиваций вело к перерастанию очередного кризиса в катастрофу. Главное в этом — извращенность интересов. Стимулы в таких условиях все больше замещались антистимулами, которые толкали к абсурдным действи­ям, охватившим воспроизводство в целом.

Заинтересованность в экономии, присущая, казалось бы, любой норма­льной системе, сменилась затратными тенденциями; ориентация на запросы потребителя — стремлением к расширению дефицита, обеднению ассорти­мента и ухудшению качества; тяготение к новейшей технике — ее отторжени­ем; поддержание профессионально-трудового имиджа — деградацией труда. В итоге общество, не успев оправиться от пребывания в цикле кровавых вак­ханалий и геноцида, вступило в новую фазу катастроф — в фазу тотального разрушения и деградации материальных производительных сил и совокупной рабочей силы.

Ошибается тот, кто думает, что подобное растягивание эпохи катастроф почти на столетие, эта смена фаз и циклов является следствием случайнос­тей и рокового стечения обстоятельств. Все обстоит наоборот. И планетар­но-вековой характер катастрофы, и ее цикличность, и пофазная разметка циклов — все это запрограммировано многовековой социально-экономиче­ской генетикой страны и реализовано посредством социальных утопий, упав­ших на благодатную почву российской действительности; утопий, которые, опять таки не случайно на этой почве легко осуществлялись и глубоко пус­кали свои корни в каждой из фаз катастрофического цикла. Напомним, что социальная утопия далеко не во всем была утопична, что она имела основу в реалиях обобществления, в потребностях социальной защиты и социализа­ции ряда важнейших сторон жинедеятельности общественного организма. Соответствующие механизмы, неуклонно деградировавшие по мере деграда­ции системы, все же в течение долгого времени сдерживали движение эко­номики к краху.

Кстати, катастрофа, постигшая Украину в последнем десятилетии XX в., в числе решающих причин имеет игнорирование (по принципу — «теперь все наоборот») именно этих ценностей — ценностей, которые как раз и про­длевали жизнь тоталитарному режиму и которые как раз и не были преемст­венно восприняты.

Сдерживающее влияние на саму возможность позитивных перемен ока­зывало и принуждение, исходящее от властных структур и огромного, все- пронизывающего бюрократического аппарата. И это принуждение было не просто внешним фактором, стоящим над экономикой и социальной сферой. Оно вплеталось во все производственно-трудовые и социальные процессы, опосредуя и регулируя действие всех рычагов и механизмов общественного воспроизводства. Причем спектр разновидностей принуждения был исклю­чительно широк; в этом смысле он просто несопоставим ни с одной регули­рующей системой, действовавшей когда-либо на нашей планете. Прямое

A Н. Косыгин, выступая в свое время перед работниками материально-технического снабжения, с горечью говорил о том, что если в странах капитала любая щель в виде нехватки товаров мгновенно «зашивается», ибо все бросается в сторону спроса, то у нас наоборот — образовавшаяся щель довольно быстро превращается в пропасть.

жесткое принуждение, мелочное нормирование и удушающее регламенти­рование — это лишь крупные блоки управляющей системы, дробящиеся вну­три на множество изощренных и часто весьма экзотических (в т. ч. идеоло­гических) подсистем.

И все это объяснимо. Ослабление, или же просто отсутствие стимулов, а тем более хаотичное движение производства из-за действия антистимулов побуждали к принуждению и многочисленным ограничениям, к попыткам через эти воздействия удержать систему на плаву. И до поры до времени, как известно, болезнь удавалось загонять вглубь и тем самым на десятилетия продлевать существование строя, который уже на старте мог казаться обре­ченным.

Как видим, насилие как сдерживающий фактор при катастрофической деградации безрыночной экономики оказывалось неотвратимым. Его отсут­ствие в условиях вакуума стимулов вело бы к развалу производства. Однако его наличие и культивирование обуславливало деградацию человеческого по­тенциала общества, а равно и потерю управляемости непосредственным про­изводством. Первое не требует объяснения. Второе обусловлено тем, что централизованное управление — этот главный элемент экономического наси­лия — само по себе, вне связи с рыночными стимулами, способно развивать лишь примитивное, раннеиндустриальное производство. И именно успехи в развитии индустрии, полученные за счет насилия, буквально напрочь лишают это последнее сил созидания.

Развитие индустрии (тем более — постиндустриальные достижения) со­провождается огромным усложнением связей и зависимостей. Связи эти оказываются просто недоступными для управления «вручную», каким явля­ется управление через насилие. Роковым в данном случае оказывается отри­цание утопией тех самых рыночных механизмов, которые рождают энергию низового действия и «подпирают» ею плановое управление. Это отрицание оказывается бедствием, парализующим систему. Развал пропорций и потеря качества, растущая материалоемкость и долгострой, приверженность упро­щенному подходу в ущерб научно-техническим решениям — вот неизбеж­ные последствия реализации управления, основанного на утопии.

Ослабление управленческой власти, основанной на насилии, означало, казалось бы, исчерпание всех возможностей административно-командной системы. Но тут реанимирование потенций отживающего строя произошло за счет явлений, утопией не только не предусмотренных, но и категорически отвергаемых. Системе, лишенной каких-либо рычагов и стимулов, на этом завершающем этапе почти столетней трагедии свое плечо подставила разрос­шаяся теневая экономика.

Известно, что исторически тоталитаризм и даже авторитаризм победо­носно боролся с теневой экономикой. В Германии — А. Гитлер, в Испа­нии — Б. Франко, а равно и другие диктаторы не раз демонстрировали подоб­ные возможности. Однако успешная борьба с теневой экономикой посильна деспотии лишь на этапе ее жизнеспособности. В дальнейшем, по мере исчер­пания потенциала насилия, тоталитаризм деградирует, и вакуум стимулов восполняется уже не насилием, а теневыми дельцами — т. е. интересами экономической мафии.

В СССР альянс властей с уголовным миром всегда был обширным и действенным. Каратели, экономя собственные силы, опирались на уголов­ный элемент, который, имея поддержку, процветал и разрастался. Однако это касалось в основном убийц, домушников и прочих лиц сугубо «бандит­ского профиля». Границы же теневой экономики довольно длительное вре­мя были весьма узкими.

Положение коренным образом изменилось в последние четверть века, т. е. на этапе деградации и краха производственного потенциала страны. Ни экономический регламент, ни даже прямое насилие не могли теперь воспол­нить отсутствие естественных рыночных стимулов, ибо то и другое дегради­ровало и иссякало. «Ничейное» пространство — а оно ускоренно расширя­лось — было захвачено новым могучим властелином: теневой сферой эконо­мики с ее мафией, срастающейся по ходу операций с властями и подчиняю­щей себе в конечном счете значительную часть общественного производства и почти полностью торговлю и сферу услуг.

На первых порах теневые дельцы всего лишь обслуживали властные структуры, ища у них покровительства. В дальнейшем, по-видимому, ситуа­ция коренным образом поменялась: контролировавшая теневую сферу об­щественной жизнедеятельности мафия подчинила себе официальную власть, начав превращаться в реального хозяина страны где-то с начала 80-х гг.

Но вот командно-административная система, в которую выродилась со­циальная утопия, начала расшатываться. В движение пришли демократичес­кие силы. СССР рухнул. Повсеместно провозглашается, что авторитарная экономика сменяется рынком, с которым связывается благосостояние пере­довых стран мира. Успеху преобразований должна способствовать и ситуа­ция в мире, живущем идеями рыночной экономики и демократии.

Казалось бы, катастрофические процессы в таких условиях должны бы­ли прерваться. Тем более, что, как известно, такие разные страны, как Ки­тай (несмотря на пережитую им трагедию «большого скачка» и «культурной революции») и Вьетнам — с одной стороны, и Чехия, Венгрия или Поль­ша — с другой, буквально на второй-третий год стали пожинать плоды пере­хода к рынку. Но стремительный рост масштабов теневой экономики и ре­шающая роль мафии в политике последних лет существования СССР имели определяющее значение у нас для судеб рыночных отношений — этого глав­ного компонента перестроечных изменений. В своих нормальных, столь не­обходимых и долгожданных формах он не состоялся ни в годы перестройки, ни в большинстве постсоветских государств. А это, в свою очередь, сказа­лось на судьбах всей общественной системы.