Западная модель саморегулирования

В XX в. человечество натолкнулось на огромную, невиданной сложно­сти проблему — проблему достижения разумной, общественно приемлемой (и безопасной) сознательной регулируемости экономики и социальной сфе­ры в масштабе всего общества.

Общество, стремящееся командно-административным методом преодо­леть все возникающие сложности, неизбежно становится на путь примитив­ного управления, сводящегося к казарменному методу. Мотивации — эти единственные моторы прогресса — при этом гасятся, способности атрофи­руются. Ошибки, тиражируемые едиными командами в масштабах обще­ства, оборачиваются катастрофическими последствиями, ведут в конце концов систему к неизбежному краху. Представляется, что подход, рассмат­ривающий судьбы цивилизаций в зависимости от успешности их регулято­ров, — есть ключ к пониманию хотя и не единственного, но все же важней-

шего критерия жизнеспособности человеческих сообществ. Под этим углом зрения важно сравнить судьбы двух противостоявших в течение почти всего XX в. социальных систем.

Как видим, человечество не могло полагаться в XX в. ни на традицион­ные механизмы саморегулирования, взятые сами по себе, ни на сознатель­ное управление процессами в масштабах общества, исключающие свобод­ное взаимодействие спонтанных сил, прежде всего — рыночных. Выход заключается в доселе неведомом истории искусстве сочетания обоих регуля­торов. Достижение в этом сочетании и взаимодействии оптимума — вот по­истине историческая проблема, от решения которой отныне зависит судьба мировой цивилизации. Но такое спасительное соединение, как показал опыт, трудно достижимо.

Первая преграда исходила от учений о социалистическом обществе, ко­торые были весьма утопичны. Это касалось и экономики, которая, как изве­стно, в решающей степени определяет собою состояние других сторон жиз­ни общества. В учениях этих, как правило, отвергалось рыночное (стоимост­ное) саморегулирование, ибо оно трактовалось как несовместимое с идеала­ми планомерности и социальной справедливости.

Полная же замена спонтанного (стихийного) рыночного регулирования плановым оценивалась как выход из тьмы предистории и вступление в по­длинно человеческую, сознательно творимую историю. Силы рынка сравни­вались при этом с разрушительным электричеством молнии, а полностью централизованное управление — с покорной энергией электрической лам­пы. Именно на таком идейном багаже основывался советский эксперимент (хотя, конечно же, дело к одному только этому не сводилось).

Жизнь показала, что подобные представления губительны. Их реализа­ция на практике — источник катастрофы. И наоборот — спонтанное рыноч­ное регулирование, вопреки марксистским выводам, оказалось вполне сов­местимым с сознательно управляемым развитием. Более того, становилось ясно, что именно такое совмещение открывает путь человечеству к мощней­шему взлету производительных сил и невиданному ранее благосостоянию.

Импульс для поиска путей соединения в едином механизме двух проти­воположных регуляторов был получен в итоге небывало разрушительных кризисных ударов, поставивших под вопрос само существование традици­онного капитализма. Крупнейшим толчком, побудившим искать новый путь, явился Великий кризис и последовавшая затем Великая депрессия конца 20-х — начала 30-х гг., принесшие экономике Запада невиданные ра­нее разрушения и заставивший искать выход под угрозой гибели.

Открытием, содержащим целительные рецепты, явились прежде всего теоретические построения Дж. М. Кейнса. К середине 30-х гг. совмести­мость спонтанных и целенаправленно действующих регуляторов, прежде всего в США, была достигнута, цивилизация обрела способность ускорен­ного движения через экономический рост.

мой, воспроизводящей углубляющиеся кризисы, анархию и нищету подав­ляющей части населения.

Экономическая гармония в наиболее развитых странах (уже преимущес­твенно после Второй мировой войны) гармонизировала и социальные про­цессы. Это, конечно, не исключает, а скорее даже предполагает накопление в будущем предпосылок для новых, пока еще не известных, но уже прокле­вывающихся социально-экономических потрясений. Тенденции такого ро­да таит в себе, по-видимому, всеобщая компьютеризация. Однако на данном витке развития человеческой цивилизации обновленный капитализм запад­ного образца продемонстрировал наибольшую успешность.

Нет сомнения — Западная цивилизация исключительно привлекательна и жизнеспособна. По этим критериям она превосходит все, что знало до сих пор человечество. Образ и качество жизни в странах Запада благоприятны не только для высших слоев, но и для простых людей, в том числе и относи­тельно бедных, что само по себе уникально. Когда говорят о конкуренции как жестокой борьбе, то это правда. Но правда и то, что человек, выпавший из этой борьбы и опустившийся на дно, находит там приют и заботу. Совре­менная Западная цивилизация дала остальному миру эталон свободы, неви­данной ни ранее в ней самой, ни в других, незападных, странах сегодня; да­ла возможность личности не только пользоваться свободой, но и ощущать ее как неотъемлемое право, и строить свою жизнь в соответствии с собствен­ными представлениями о том, какой она должна быть.

Конечно, не каждый способен вынести испытание свободой, но чело­век, ее не имеющий, о ней мечтает. Правда, он вначале не подозревает, что когда он ее получит, то с ним может случиться всякое, поскольку он окажет­ся предоставленным самому себе. Но абстрактно, не опробовав еще ее, он убежден (и в этом он прав), что мир свободы — это лучший из миров.

Но дело, безусловно, не только в привлекательности модели. В мире бы­ло множество привлекательных моделей, которые рушились, сыпались, если они не имели другого критерия: если они не были наиболее жизнеспособ­ными. Главное в западной модели, то, что позволило совершить небывалую в мире экспансию, то, что сделало западные образ жизни и систему ценнос­тей эталонными в планетарном масштабе — что подтверждает неимоверную выживаемость его общественной системы.

Мы сейчас подзабыли, что Запад на глазах старшего поколения пережил эпоху краха. Забыли, что в 20—30-х гг. наиболее прогрессивные умы челове­чества, даже будучи сторонниками ценностей Запада, считали, что Западу пришел конец. Кризисная ситуация становилась все более тупиковой, раз­рывы между кризисами сокращались, и в 1929 г. мировая экономика была парализована. Люди типа Н. А. Бердяева — противники большевиков — го­ворили, что за большевиками, увы, будущее, и печально, что капитализм, несомненно, погибнет. Тем более к этому склонялись более левые интеллек­туалы типа Р. Роллана, Л. Фейхтвангера или Т. Драйзера. А капитализм, во­преки прогнозам, совершил чудо. В начале 30-х гг. он открыл второе дыха­

ние и обеспечил себе доминирующее положение с еще большим запасом прочности.

Источник успеха и невиданной в мире способности реанимироваться состоял в том, что капитализм оказался в силах изменить свой облик, пере­делать самого себя — во многом отказаться от традиционных либеральных ценностей, основанных исключительно на саморегулировании, в пользу ценностей социальных. Капитал стал уступать часть функций государству, и в новой, изменившейся ситуации ранее отвергаемое в этой роли государство оказалось способным выводить экономику из кризиса. Учтено было то об­стоятельство, что в новые времена, когда наступает кризисный тупик, клас­сические либерально-рыночные саморегуляторы уже не срабатывают.

В отличие от русской буржуазии, которая погибла от своей жадности, именно западная буржуазия оказалась способной не просто делиться с наро­дом, но и, позже, позаимствовать у своего врага — социализма — соответст­вующие механизмы социальной защиты и при этом существенно их улуч­шить. Идя на уступки, государство стало концентрировать в руках все боль­ше прибыли, направляя ее безработным на пособия, на другие социальные программы, а потом и на развитие культуры, образования и науки; нако­нец — на развитие высоких технологий, всеобщую компьютеризацию и пр.

Истоки живучести и гибкости Западной цивилизации заключены в сис­теме европейских (западных) ценностей, в механизмах их функционирова­ния, в их «гомеостазе». Механизмы, регулирующие западные ценности, дей­ствуют как компенсаторы отклонений от некоего оптимального состояния. Каждое «выходящее за рамки» отклонение, как правило, вовремя вызывает соответствующее противодействие, что и определяет противоположный век­тор движения.

В такой ситуации ценностная система сочетает в себе, казалось бы, тру- дносоединяемое, но важное и нужное именно в своем постоянно нарушае­мом равновесии. Так, монополия (не только экономическая!) уравновеши­вается здесь конкуренцией; свобода — как благо прежде всего для бога­тых, — принципами справедливости; азарт борьбы — поисками согласия в результате компромиссов и взаимных уступок при понимании каждой сто­роной интересов противоположной и уважением к последним и т. д.

И здесь следует подчеркнуть, что когда мы, ползущие пока что к Западу в этом смысле на четвереньках, витийствуем о том, что социальная справед­ливость — как нечто от социализма — должна быть похоронена, что жить мы будем лишь под знаком свободы — совсем как на Западе, то мы в очередной раз раскрываем себя не как приверженцы современных ценностей, а как по­клонники хищнического, пришедшего из далекого прошлого капитализма.

щивание государственности в сфере экономической жизни. Мы же, не зная о несовпадении наших и «чужих» циклов, рушим и без того слабое государс­тво под «модным» девизом «чем меньше государства, тем лучше».

Необходимо отметить, что любое общество функционирует, опираясь на свои экономические и социальные регуляторы. Именно регуляторы, дей­ствующие на полную мощность, обеспечивают обществу высокую жизнес­пособность. И, наоборот, слабеющие регуляторы определяют упадок и ги­бель общества.

Величайшее достоинство Западной цивилизации — оснащенность регу­ляторами, способными к самонастройке и к разрешению на этой основе противоречий, возникающих по ходу движения. Регуляторы остальных ци­вилизаций, вполне эффективные в докапиталистическую эпоху в соответст­вующих природно-климатических зонах, в условиях западной колониаль­ной экспансии оказались несостоятельными. В этом истоки не только стаг­нации, а то и деградации соответствующих цивилизаций, но и уродливого, прерывистого, мучительного развития в постколониальный период боль­шинства из них (включая, в определенном смысле, даже милитаризировав­шуюся Японию — до ее разгрома во Второй мировой войне).

Отсутствие регулирующих устройств, действующих в режиме гомеоста­за, исключает «мирное» разрешение неизбежно накапливающихся противо­речий. Последние разрешаются посредством войн, переворотов, расправы над собственным населением, режимами подавления свобод, воцарения де­спотии. Наглядные примеры тому дает латиноамериканская история двух последних веков. Россия до революции, позже — СССР, и, наконец, новая Россия (расстрел Думы в октябре 1993 г., бойня в Чечне, перекрытие не по­лучающими месяцами зарплат рабочими Кузбаса Транссибирской магистра­ли и пр.) также иллюстрируют отсутствие в стране подлинно эффективных регулирующих механизмов.

Лишь рынок и вызревший на его основе западный капитализм, лишь западная демократия как адекватная его природе социально-регулирующая система выработали в Новое время, в особенности после страшных испы­таний 1914—1945 гг., эффект подлинно гомеостатического, самонастраива­ющегося регулирования, а значит и саморазрешения противоречий не в хо­де беспорядочных скачков, а в процессе относительно нормальной эволю­ции.

И дело тут не только, а часто и не столько в эффективности. Напомним, что эффективность экономики Советского Союза в 30-е гг. (при всей бесче­ловечности отношения сталинского руководства к собственному народу) была не только сопоставима с эффективностью капитализма, но и в чем-то превосходила ее. По тем временам это признавали и друзья, и враги СССР за рубежом. Президент США Ф. Рузвельт, например, считал, что «будущее принадлежит идеалу, который будет представлять нечто среднее между ка­питализмом США и коммунизмом СССР» ^[254]. Но оказалось, что этот «монстр» бесславно рухнул, так и не приспособившись к новым вызовам, а капитализм уже к середине уходящего столетия переделал сам себя.

Рассмотрим и иные детали этой разрешающей противоречия трансфор­мации Запада, в корне отличной от той, которая имела место в начале 30-х гг., в годы преодоления Великой депрессии. Где-то к 60-м гг. казалось, что на Западе уже вытеснено мелкое, питающее рыночные отношения, про­изводство, что капитализм перестает быть саморегулирующимся, и оконча­тельно становится государственно-монополистическим; что либеральные ценности саморегулирования вот-вот будут похоронены навсегда. Вытесня­лось фермерство, вытеснялось мелкое предпринимательство.

И вдруг снова, как и в начале 30-х гг., происходит резкая, вроде бы не­предсказуемая трансформация. Оказалось, что компьютеризация, взятая на вооружение, открывающая широчайшие горизонты для предприниматель­ского кругозора, сделала одинаково эффективными и мелкие, и крупные предприятия, обеспечила очередной ренессанс саморегулирования. Более того, в условиях равного доступа к электронной информации небольшие и средних доходов фирмы оказались более мобильными и способными к не­обходимым в соответствии с велениями времени трансформациям. Снова явственно обнаружилась уникальная живучесть капитализма. И снова бла­годаря тому, что он оснащен регуляторами с разрешающими устройствами. Теми регуляторами, которые разрешают и преодолевают противоречия раз­вития, причем и такие, которые кажутся в рамках данной системы непрео­долимыми.

Что же это за регуляторы? Первый регулятор — рынок, в своем регулирую­щем ядре — товарных отношениях, делает строй живучим, обеспечивая прево­сходство сильным и жизнеспособным. Действие «невидимой руки» дает пре­имущество тем, у кого лучше качество, выше производительность, кто полнее видит спрос и лучше в нем ориентируется. Это — в «упрощенном» виде — ме­ханизм сведения индивидуального труда к общественно необходимому. Труд каждого переоценивается с точки зрения общественной необходимости. В ходе этой переоценки лучшему воздается, а у слабого — отбирается. Происходит ав­томатическое селекционирование, отделение сильных от слабых.

Но по мере усложнения социально-экономической жизни устойчивое развитие все в большей степени обеспечивается соединением механизмов рынка с регулирующей ролью государства, что на Западе становится очевид­ной реальностью после Мирового экономического кризиса и Великой де­прессии конца 20-х — начала 30-х гг. Таким образом в качестве утвердивше­гося в западной (и, тем более, дальневосточной японского образца) эконо­мике дополнительного, вошедшего в органический симбиоз с рыночным, фактора стабильности выступает государство с его колоссальными возмож­ностями воздействия на социально-экономическое развитие страны.

Согласимся, ничем подобным не обладал Советский Союз, его эконо­мика. Принцип государственной организации был самодовлеющим. Отсю­да — неспособность к трансформации экономики страны. СССР держался, пока экономика была простой, экстенсивной и адекватной грубым команд­ным механизмам. Но строй этот рухнул, когда условия изменились, когда экстенсивный тип воспроизводства должен был уступить место интенсивно­му, количественные подходы — качественным, простое — сложному. Рухнул именно как жесткая система, не поддающаяся эволюции.

Вторым разрешающим устройством, которое тоже выводило капита­лизм из тяжелых, тупиковых ситуаций, была демократия. Она же подстрахо­вывала и действенность, изменчивость экономического регулирования. Де­мократия обеспечивает самонастройку через тонкие механизмы, побуждаю­щие действовать целесообразно, посредством последовательных итерацион­ных взаимодействий, через компромиссы и поиск обоюдной выгоды (а не по принципам: «кто не с нами, тот против нас» или «победа любой ценой»). В ходе эволюции самой демократии сформировалась система институций, по­зволяющих четко улавливать сдвиги в общественных интересах и разворачи­вать «корабль» в сторону, нужную для равновесия развития общества.

Таковы западные социально-экономический и общественно-политиче­ский регуляторы с мощными разрешающими устройствами, обеспечиваю­щие планетарное шествие капитализма в прошлом и его (в обновленной фо­рме) мировое преобладание сегодня.

Следует, однако, заметить, что в условиях сверхвысокого динамизма, порожденного эффективными механизмами западного общества, разреше­ние противоречий все чаще отстает от их накопления. В первую очередь это относится к накоплению в планетарном масштабе тех противоречий (эколо­гических, между богатыми и бедными странами и пр.), которые в пределах отдельных высокоразвитых стран и регионов их компактного размещения (Объединенная Европа, Северная Америка) успешно разрешаются в послед­ние десятилетия.

В итоге происходит перенакопление противоречий, а значит, и негатив­ных последствий фактора высокого динамизма стран Западной цивилизации. Негативы эти, конечно же, «расходятся» по планете, тем более, что цивили­зационная экспансия Запада (особенно — панамериканизма) нарастает, ра­вно как и сопротивление ей со стороны приверженцев традиционализма среди представителей других цивилизаций.

Вначале казалось, что эти негативные тенденции планетарного масшта­ба касаются преимущественно экономики; в дальнейшем же становилось очевидным растущее пагубное влияние ускоренной вестернизации на состо­яние духовно-нравственной сферы, что может быть в наибольшей степени и вызывало протест и отторжение западных ценностей в иных регионах, в осо­бенности в мусульманском обществе. Что же касается перенакапливаемых противоречий экономического свойства, то они и оказывались прямо-таки разрушительными для незападного (особенно — слаборазвитого) мира.

Иными словами, успешное преодоление наиболее развитыми странами Запада трудностей и противоречий традиционного капитализма внутри их самих не улучшило, а скорее ухудшило общепланетарное состояние челове­чества к концу XX в.

Вопиющим образом разверзается пропасть между богатыми и бедными государствами, причем наблюдается тенденция не только, а может и не столь­ко, перехода вторых в категорию первых (это можно сказать о многих стра­нах Азиатско-Тихоокеанского региона — АТР), но и обратного движения — деградации и обнищания другой категории стран, не только африканских, но в первую очередь — постсоветских. Последнее особенно ярко видно на примере Украины.