ЗАРОЖДЕНИЕ РУССКОГО ОБЩЕСТВА

Слово «общество» в русском языке используется в нескольких смыслах. Нас же интересует то его понимание, которое вкладывает в это слово представление об обществе как об особом социальном орга­низме, находящемся между властью и народом.

Однако в чистом виде не бывает ни общества, ни власти. Поэт А. С. Пушкин будучи чиновником Министерства иностранных дел, а затем камерюнкером как бы был причастен ко власти, но он, все-таки, был прежде всего представителем общества и таких примеров можно привести еще довольно много. И при всем этом, общество, конечно, отличалось от власти и противостояние между ними заметно усилива­лось, пока не привело к острым коллизиям на стыке XIX и XX столе­тий. Конфликт между обществом и властью, несомненно, приблизил три революции. И Февральская революция 1917 г. во многом счита­лась революцией общества. Этот процесс в свое время очень хорошо осознавался и, например, В. О. Ключевский в своем дневнике от 4 ян­варя 1902 г. сделал следующую запись: «В настоящую минуту прави­тельство и общество в России находится между собой в отношении двух враждебных сторон, воюющих за власть. Общество всякими спо­собами, в разнообразных формах старается дать почувствовать прави­тельству, что хочет, требует властного участия в управлении; прави­тельство с прикрытой откровенностью дает почувствовать обществу свою решимость отстаивать полновластие самодержца»^[748].

Один из крупнейших историков страны В. О. Ключевский по сущес­тву поставил важную исследовательскую задачу изучения истории

русского общества, задачу не решенную по сей день.

К числу важнейших, можно сказать, кардинальных вопросов истории общества в России следует отнести его генезис, самое начало его функционирования, без чего, собственно, вся история общества будет непонятной, неполной, деформированной. К вопросам зарождения об­щества обращался ряд исследователей, дававших свое, нередко, весьма отличное от коллег толкование. Это можно проследить по работам таких видных исследователей как Н. Д. Чечулин, А. А. Кизеветтер, В. А. Мяко­тин, П. Н. Милюков и ряда других историков, филологов, правоведов¹. Чечулин усматривает зарождение общества во второй половине XVIII в., Кизеветтер видит его раньше, а И. С. Аксаков, создатель специальной концепции общества, развернутой им в начале 60-х гг. XIX в., связывает зарождение этого общества с деятельностью Петра I. При всех отличиях, которые можно усмотреть в работах отечественных обществоведов специально или попутно занимавшихся генезисом русского общества, большинство из них видят его зарождение именно в XVIII столетии.

Но XVIII век слишком насыщен разного рода событиями, чтобы не попытаться с большей степенью достоверности определить появление такого феномена как общество. И. С. Аксаков вполне определенен и недвусмыслен в этом отношении. Он четко писал; «В представлении нашем о допетровской Руси нет и места обществу, да и вообще нет места, всем этим вопросам»^[749][750]. Не только Аксаков, но и большинство других исследователей при зарождении общества обращали внимание на политические и культурные факторы, а также рассматривали их с позиций общественной психологии, порой даже в социальном плане. Но связь появления общества с заметными экономическими сдвигами обычно уходила у них на задний план. Даже В. О. Ключевский при всем его большом интересе к экономической истории не видит в освобо­дившихся от обязательной государственной службы дворянах ни класса сельских хозяев, ни руководителей русского народного хозяйства.

венной службы интересы дворянина, особенно в среде чиновной вер­хушки, более связывают со служебной карьерой нежели с поместным бытом¹. Однако специальное изучение настроений дворянства приво­дит к выводу о том, что подавляющее большинство дворянства желало уйти от обязательной государственной службы и превратить условное землевладение в безусловное. Безземельное же чиновничество всяче­ски стремилось к земельным приобретениям и, например, практика

XVII в. показывает как приказной люд стремился к обогащению и прежде всего к концентрации в своих руках земельной собственности, преимущественно крупной^[752][753].

Укрепление помещичьего хозяйства, рост его продуктивности, связь с внутренним и внешним рынком за счет использования крестьян­ского труда стали экономической основой создания русского общества. Причем не только в провинции, но и в городе. В провинции как бы микрокосмосом общества становится помещичья усадьба, в городе - дворянский двор. И те и другие жили преимущественно за счет доходов от сельского хозяйства. Отсутствие экономической основы не позволило бы создать общества XVIII в., на зарождение которого повлиял и ряд других факторов.

Кроме экономической основы, существовали и основы социального характера. Речь прежде всего идет о консолидации дворянства, все более чувствовавшего свою силу. Традиционная аристократия княжеского или боярского происхождения постепенно сливается со служилым, а затем и землевладельческим дворянством. Это объединенное дворянство получает свою особую организацию, став четко выраженным сословием со своими сословными интересами. Дворянские собрания при всей их зависимости от администрации, все-таки были определенной формой общественной самодеятельности и, вообще, общественной жизни.

На складывание общества повлияли и другие обстоятельства. Среди них настойчивая вестернизация, особенно характерная для XVIII в., была, отнюдь, не на последнем месте. Она повлияла на усиление светс­кого характера общества - расширение светского образования, светской науки, светской литературы, в частности, на создание русской перио­дики - газет и журналов, ставших в значительной степени проводни­ками общественного мнения.

Существенно изменился образ жизни прежде всего верхних слоев, которые меняют одежду, свой облик, а затем и язык. Если еще в 30-х гг.

XVIII в. из иностранных языков как языков обучения и общения на первом месте стоял немецкий язык, то во второй половине века господ­

ствующее положение занимает французский язык, который становится непременной составляющей дворянского общества. Верхние слои дворян­ства, особенно столичного уже к концу XVIII в. русскому языку нередко предпочитали французский и появились примеры, когда на этом языке лучше говорили, чем на том языке, который считался их родным.

Переход на другой язык общения во многом завершил становление другой культуры, культуры резко отличавшейся от культуры крестьян­ства, мещанства и купечества. Дворянское общество четко различалось уже от других сословных организаций и по своим внешним данным, и по внутренней наполненности - по своему мироощущению и мировоз­зрению. Различия в социальной структуре общества в XVIII в. не только не сглаживаются, а, наоборот, усиливаются, что было чревато буду­щими социальными конфликтами.

Однако общество как таковое, зародившись как своеобразная, в по­давляющем своем большинстве, дворянская среда, не было только дворянским. Ситуация была все-таки сложнее и многообразнее. Даже в XVIII в. не было оно ограждено от других социальных элементов. Нельзя полностью отрицать причастности к обществу духовенства, ку­печества и даже крестьянства, в том числе и крепостного, разумея под ним определенный отряд крепостной интеллигенции.

Но все-таки при своем зарождении как в столицах, так и в провин­ции русское общество этого нового типа было в подавляющем своем большинстве дворянским, носило четкий корпоративный характер и поначалу не только не было оппозиционным власти, а именно властью и создавалось.

Интересно, что проводя свои многочисленные реформы Петр I в официальных документах подчеркивал, что руководствуется при этом «общим благом». Как отмечается в современной литературе, этот тер­мин вошел в обиход еще в XVII в. и, например, фигурировал в сочине­ниях Ю.Крижанича, а также в указе царя Федора Алексеевича об от­мене местничества в 1682 г. При Петре I понятие «общего блага» ис­пользуется уже в 90-е гг. XVII в. и присутствует в царском манифесте о приглашении иностранцев в Россию от 1702 г^[754]. В современной литера­туре также отмечается протестантское происхождение этой концепции,

весьма популярной в тогдашнее время¹. Вообще, впервые в русской общественной мысли происходит осознание общественного долга, стоящего перед каждым членом общества^[755][756].

Слово общество в XVIII в. было в России весьма распространенным и прослеживается и по официальным документам, и по частной пере­писке, и в художественной и публицистической литературе, в том числе и в периодике. Именно в XVIII в. появляются понятия дворянского и городского общества, тогда же создаются и первые общественные орга­низации носившие в своем названии обозначение общества, например, «Вольное экономическое общество», «Общество любителей русской словесности», «Общество, старающееся о печатании книг» и др.

В письменном наследии русских царей, пожалуй, больше всего ис­пользовала понятие общества Екатерина II, причем как в официальных документах, так и полуофициальных и частных. В «Манифесте импе­ратрицы Екатерины II о свободном поселении иностранцев в России» от 4 декабря 1762 г., то есть вскоре после ее вступления на престол, пишется, что иностранцы могут «...поселясь в России, пожить спокойно и в благоденствии, на пользу свою и всего общества»^[757].

В таком же понимании использует она слово общество и в своем «Наказе». Например, высказывая свое мнение по поводу смертной каз­ни, она подчеркивает: «...в обыкновенном состоянии общества смерть гражданина не полезна... Я здесь говорю: в обыкновенном общества состоянии...»^[758] Используется слово общество и в отдельных наказах присланных с мест. Так, в наказе депутату от дворянства г.Кадыя от­мечается, «что же принадлежит до рассуждения в обществе, о том вам, выбранному от нас депутату, поступать по присяжной должности и по точной силе законов Ее Императорского Величества»^[759].

Под обществом в последнем случае разумеется собственно сама «Комиссия об уложении» 1767 г., для которой был составлен и «Наказ» Екатерины II, и наказы с мест. Термином общество широко пользуется и один из депутатов этой Комиссии - М. М. Щербатов, в частности, в написанной им книге «О повреждении нравов в России». Неоднократно упоминает об обществе знаменитый баснописец И. А. Крылов. В «Письмах

из журнала «Почта духов», которые относятся к 90-м гг. XVIII в. он пишет о том, кто может называться в обществе честным человеком. В этих же «Письмах» Крылова имеется и такая фраза «... искусство при­творяться учеными - вот одно достоинство, приличное благородному человеку и которое делает его милым в глазах общества!»¹. В таком же плане, в понимании, конечно, светского общества Крылов пишет и не­сколько далее.

К XVIII в. относится в русской литературе и упоминание гражданс­кого общества. О нем пишет никто иная как Екатерина II. В 250 пункте X главы ее «Наказа» можно прочитать следующие слова: «Граждан­ское общество, как и всякая вещь, требует известного порядка. Надлежит тут быть одним, которые правят и повелевают, и другим, которые по­винуются»^[760][761]. В другом понимании, а именно общество в понимании среды отличной от верхов и низов прослеживается в письмах литера­торов XVIII в. 1 мая 1757 г. А. П. Сумароков сообщал И. И. Шувалову: «Я время провожу вместо сочинения драм,, милостивый государь, в одних только бесполезных двору и обществу беспокойств/ax/...»^[762]Не­сколько позднее, 30 марта 1761 г. Сумароков пишет тому же Шувалову «не давайте меня за услуги общества и за пользу, учиненную мною по российскому языку, графу Сиверсу мучить»^[763]. Под обществом здесь, естественно, разумеется высшее общество, знакомое с драматургией Сумарокова. В таком же смысле общество упоминается и в письмах некоторых других русских литераторов^[764].

Источники XVIII в. дают множество других упоминаний об обще­стве в самых различных смыслах, но изучение их в комплексе позво­ляет сделать вывод и о постепенном осознании общества как самого себя, пока еще, конечно, как высшего общества. Сам же процесс скла­дывания общества как такового шел как бы на двух уровнях. Прежде всего формировалось столичное общество, а затем, с некоторым, хотя и не очень большим опозданием формируется общество провинциальное. Существует представление об особом петербургском обществе, как об обществе первого европеизированного города России. Во многом это так, но Петр начинал с того, что пытался прежде всего европеизировать Москву, в которой имелись определенные для того предпосылки.

Москва уже столетиями жила по своим законам, диктуя их всей стране. Она при всех особенностях русском истории, все-таки не была замкнутым городом, совершенно не связанным с другими странами.

Постоянно существовала связь с Востоком и Югом, то есть, например, с татарами, наложившими свой отпечаток на жизнь города. Но не было непроницаемой стены и для контактов с Западом и Севером, откуда прибыли в XVI в. первые английские мореходы.

Шли в Москве и свои внутренние процессы, приводившие к общест­венным связям нового типа. Считается, что первый кабак в Москве был построен в 1552 г. при Иване Грозном. В 1626 г. в Москве сущест­вовало 25 кабаков, а в 1775 г. на 200 тыс. жителей города был уже 151 кабак. Почти через 100 лет, в 1866 г. в Москве насчитывалось уже 1248 кабаков¹. Это был особый мир, со своими традициями, дурной и не всегда дурной славой. Многие кабаки имели свои названия. Одно время над ними были гербы и по праздникам вывешивались знамена, флаги или вымпела. По свидетельству большого знатока старой Москвы И. К. Кондратьева «кабак это был клуб простого народа, где велись беседы по целым дням и ночам»^[765][766]. Существовали кабаки царские, монастыр­ские, боярские^[767] и в них, нередко, встречались люди разных сословий. При всех колоссальных негативах этих заведений там шла своя общест­венная жизнь повседневная и неумолимая. Там сообщались последние новости, совершались сделки, устраивались места свиданий. Общест­венный характер приобретают постепенно бани, кулачные бои и разно­го рода праздники. Они приводили к скоплению большего или меньшего числа народа, нередко, связанного отнюдь не церковными узами.

Своей особой жизнью жили в Москве иноземные слободы, первая из которых возникла в Замоскворечье еще в первых десятилетиях XVI в. Всего было известно семь иноземных слобод^[768], среди которых заметную роль играла Немецкая слобода, оказавшая особое воздействие на Петра I. Немецкая слобода культивировала иной образ жизни нежели та, которая была характерна для остальной Москвы. Она сыграла свою роль в распро­странении в России ряда ремесел и других занятий. Пастор И. Г. Грегори основал в Немецкой слободе училище при кирке, где обучались дети как лютеранского, так и православного вероисповедания. Именно Гре­гори основывает в Москве первый театр, где еще в сентябре 1672 г. устраивается первое представление^[769].

Примечательно, что на представлениях театра Грегори присутство­вал не только царь Алексей Михайлович, но и царица с царевичами и царевнами. С этого во многом начинается история русского театра, кото­рому будет суждено сыграть заметную роль в жизни русского общества.

Немецкая слобода сыграла заметную роль и в развитии русской меди­цины. За Лефортовским мостом через Яузу, на Лефортовской площади устраивается Военный госпиталь, при котором затем создается Хирур­гическая школа¹. Содержание госпиталей станет вскоре одним из важ­нейших направлений общественной деятельности.

Именно в Москве, а, отнюдь, не в Петербурге был устроен первый в России бал. Произошло это 19 февраля 1699 г. в Лефортовском дворце, где была прощальная аудиенция бранденбургского посла, которая за­вершилась пиром с участием женщин. Среди прочего, были устроены танцы. Если учесть, что до этого на общественные собрания женщины не допускались и даже на свадьбах женщины и мужчины сидели в раз­ных комнатах, это было знаменательным событием в русской повсе­дневной жизни. Петр 1 ввел новые праздники, стал устраивать маска­рады, народные гулянья, широко праздновал победы русского оружия в Северной войне. Победы под Полтавой, Лесной, Калишем стоят в числе первых светских праздников, отмечавшихся соответственно 27 июня, 28 сентября, 18 октября^[770][771].

В Москве, после возвращения из-за границы Петр 1 стал вводить европейские мундиры и кафтаны, отменять старинную одежду, тради­ционные усы и бороду. Соответствующий царский указ 1700 г. прежде всего был распространен на Москву^[772]. При всем том, что Петр I под­держивал православие в России, он являлся сторонником веротерпи­мости и при нем представители других религий, прежде всего протес­тантизма, почувствовали себя свободнее. Католический пастор Глюк в той же Москве в 1703 г. основывает школу для обучения русских юношей, получив значительное денежное вспомоществование выде­ленное по личному повелению русского царя. Своими действиями, особенно после подавления стрелецкого восстания, Петр 1 стремился показать неприязнь к прошлому и поддерживал начала новой жизни в го­сударстве, экономике, армии, духовной культуре и повседневном быту.

Однако, хотя европеизация Москвы прослеживается раньше и именно там положено начало созданию нового общества, этот процесс шел значительно быстрее в другой столице, в Петербурге. Именно там этот процесс был более быстрым и глубоким. Петербург в большей степени чем Москва и другая Россия ощутил на себе петровскую поли­тику открытости. Новый город вскоре ставший столицей, собственно, и выполнял свою важнейшую функцию вестернизации страны в целом, испытывая при этом и ряд серьезных трудностей. Русский народ, как писал С. М. Соловьев, «должен был иметь дело с учителями из чужих живых и сильных народностей, почему юный народ, долженствовавший

заимствовать у них плоды цивилизации, осужден был гнаться за ними без отдыха, с страшным напряжением сил»¹.

Петербург сыграл особую роль в введении новых праздников, пере­ходе на новый календарь, в организации общественных развлечений. Он был признан и в значительной степени сыграл эту роль в повсе­дневном просвещении прежде всего верхних слоев, а затем и в опреде­ленной степени всего народа. Светская культурная жизнь Петербурга сыграла весьма значительную роль в становлении общества как тако­вого, повлияв на страну в целом.

Петровские ассамблеи, введенные после его очередного возвращения из за границы по указу 1718 г. стали проводиться три раза в неделю с четко определенным временем начала и отъезда гостей. Время приезда было установлено от 4 до 5 часов, время отъезда до 10 часов вечера. Был четко определен и порядок собраний в частных домах и лица, ко­торые в них участвовать не могут То есть с самого начала были преду­смотрены и соответствующие запреты для отдельных категорий насе­ления. По указу определялось: «В ассамблеи могут приходить: чинов­ные особы, все дворяне, известнейшие купцы, корабельные мастера и канцелярские служители с женами и детьми»^{[773][774][775]}. Интересно, что допус­кались не только жены, но и дети соответствующих прослоек населения, допущенных для участия в ассамблее.

После перевода в 1712 г. столицы в Петербург число светских праздников заметно увеличивается и складывается их новая система - светский праздничный календарь. Как отмечают специалисты, вся эта новая система светских праздников была особенностью прежде всего петербургской общественной жизни’. Это приводило к увеличению времени, которое затрачивалось на светскую культурную жизнь Петер­бурга, причем учитывались и церковные праздники, и то время, которое было занято непосредственно работой.

Новым явлением в жизни русского общества стало посещение му­зеев, например, первого из них - Кунсткамеры, затем общественной библиотеки, зимнего сада. В крупное мероприятие было превращено катание невской флотилии - буерного флота, в котором активное уча­стие принимала петербургская знать^[776].

Все эти сборища стали элементами складывания нового общества, начинавшего жить по новым законам, по новому календарю и по но­вым обычаям. Зарождались новые формы общения. И хотя, порой, они приобретали дикий характер, в целом имели место и многие позитивные

изменения. Как подчеркивал В. О. Ключевский, все эти изменения во внешности, в одежде, обучении, новой службе «входили составными частями в один общий и широкий план - образить, облицевать русских людей внутри и снаружи по подобию просвещенных народов, дать их наружности, управлению, мышлению и самому общежитию склад, не отчуждающий, а сближающий с европейским миром, с которым исто­рическая судьба связала русский народ»¹.

Все более усиливавшийся светский характер нового общества на­шел свое отражение и в создании нового печатного шрифта, так назы­ваемого русского гражданского шрифта, введенного в 1708 г. для пе­чатания книг не духовного содержания. Не случайно первой книгой набранной этим шрифтом стало пособие по геометрии и землемерию, лично выверенное Петром I. Все более увеличивающееся количество издаваемых книг, как оригинальных, так и переводных, набиралось новым шрифтом и получило широкое распространение прежде всего в высших слоях общества. За новым шрифтом вскоре последует и созда­ние гражданской литературы, основателем которой считают А. Д. Кан­темира. Много позднее, Н. В. Гоголь писал: «Уже в то время, когда Ломоносов настраивал свою лиру на высокий лирический лад, князь Кантемир находил пищу для сатиры и хлестал ею глупости едва начи­навшегося общества»^{[777][778][779]}.

Новое, прежде всего петербургское общество, требовало и новых правил общения, которые были изложены в переводной книге в 1717 г. под названием «Юности честное зерцало, или показание к житейскому обхождению». В книге проповедовались разного рода добродетели и добрые поступки, ставшие важнейшими правилами как вести себя в обществе и при дворе. В соответствии с этими правилами молодой дворянин должен был быть обучен языкам, танцам, верховой езде, фехтованию, красноречию, знанию книг и т. д. Благородные молодые дворянки должны были иметь 20 добродетелей.

Хотя дворянство в этом пособии противопоставляется деревенским мужикам, по мнению В. О. Ключевского, Петр I был выше сословных предрассудков и работал на пользу всего народа, но потом высшее рус­ское общество повернуло все в пользу одного господствующего сословия и обособило его от других классов, особенно от крестьян и холопов. По словам Ключевского, «ничтожная немецкая книжонка недаром стала воспитательницей общественного чувства русского flBopaHHHa»^J. При Петре I она выпускалась три раза и затем ее переиздавали многократно.

Уже на петровских ассамблеях не только устраивались танцы, в ко­торых участвовали и женщины, но существовали комнаты для игры в

шашки и шахматы, имелась комната для курения, еще не очень при­вычного на Руси. Карты также еще не были распространены. Порой танцы, игры и курение происходили в одном помещении, что порож­дало различные неудобства, создавая повышенный шум, копоть, даже смрад. На ассамблеях предлагались различного рода напитки, в том числе и крепкие, и прочие угощения.

На ассамблеях не только играли и пили. Они были не просто танце­вальными вечерами. Здесь толковали о текущих делах, они выполняли роль биржи, клуба, приятельского журфикса¹. Посещение ассамблей для дам и кавалеров из высших слоев было обязательным и буквально на глазах менялись не только одежды, но повадки и манеры. Праздни­ки устраивались и летом, и зимой и вскоре стали непременной харак­терной чертой высшего общества. Новые праздники, балы, гулянья были лишь одним из элементов складывавшегося нового общества, общества столичного. По сравнению с провинцией здесь наблюдалась и лучшая внешняя обстановка, распространяется любовь к чтению, особое внимание стало обращаться на воспитание детей, естественно, в евро­пейском духе. Вообще, как писал Н. Чечулин, наблюдается «большая общественность, большее разнообразие жизни; тут встречаем рядом, в пестром смешении, и крайнее уже увлечение новым, и упорную еще защиту старого; новое общество формируется тут в борьбе противопо­ложных крайностей...»^[780][781]

Уже в последние годы правления Петра I, как свидетельствуют иностранные наблюдатели, петербургский двор не уступал по внешно­сти любому германскому. Еще в начале века иностранцы могли застать Петра в каком-нибудь московском кабаке, где он устраивал бурные ор­гии. В 20-х гг. господствовал придворный званный обед, с довольно строгим этикетом, появились официозные журфиксы у наиболее вид­ных членов петербургского света. Те же иностранцы, побывавшие в Париже и Берлине и затем приехавшие в Петербург, отмечали, что уже в 20-х гг. петербургские дамы не уступали ни немецким, ни француз­ским ни в светских манерах, ни в умении одеваться, краситься и при­чесываться^[782]. Хотя во времена Петра I музыкальные занятия еще не бы­ли модными и из русских светских дам только княгини Кантемир, Черкасская, а также графиня Головкина умели играть на фортепиано, все более распространяются концерты в Петербурге, а также в Москве^[783]. Как писал П. Милюков, «светское житие» начинает складываться в такую же бессознательную традицию, какою было «духовное житие» до пет­ровских реформ^[784].

Петербург, поглотив часть московского населения, порой, насильно переведенного Петром I, на пути создания нового общества вскоре за­метно опередил Москву. Москва становится как бы оппозиционной, недовольной и традиционалистской, далеко не всегда воспринимая пе­тербургские новшества. Д. И. Фонвизин уже во второй половине века ощутил воздействие петербургского общества с его критическим от­ношением к старым порядкам и старой вере, но приехав в Москву, бы­стро утерял вольтерианские настроения, столкнувшись здесь с явно другим настроем. Не случайно уже в «Бригадире» он сатирически изо­бразил дворянские нравы, с их пристрастием ко всему французскому. Французская мода и французский язык все более пронизывают выс­ший свет. В XVIII в. процесс размежевания двух культур все более усиливается и можно говорить о существовании в России культуры низов и культуры верхов. С культурой верхов и было тесно связано формирующееся русское общество.

Столицы не были единственной средой, где шел довольно стреми­тельный для XVIII в. процесс становления этого общества. Он также затронул и провинцию, в которой создается новая ячейка этого общес­тва, а именно - дворянская и купеческая усадьба. Считалось, что эта усадьба была порождением XVIII столетия. Однако последние иссле­дования дают нам достаточно убедительный материал о ее складывании еще в XVII в. Они показали отличие между понятиями «усадьба» и «феодальный двор» и на конкретном материале продемонстрировали процесс складывания усадебных комплексов как постоянного места жительства, выносившегося за пределы села или деревни, обращаясь к данным уже второй половины XVII в.¹ Изучены изменения не только в хозяйственной деятельности, в типе самих построек и в культурной жизни еще на рубеже XVII - XVIII вв., что напрямую связано с процес­сом «обмирщения» и становления «новой» культуры, в связи с заметным интересом проявившимся в области духовной культуры, с определенной тягой к светской науке, литературе, искусству. Подмечено стремление богатых землевладельцев уже в последней трети XVII в. следовать за царским примером и летняя резиденция Алексея Михайловича в Измай­лове привлекает их взоры и прямо влияет на их собственные загородные поместья. Владельцы поместий, а также крупных боярских вотчин стремятся к возведению каменных хором и каменных храмов^[785][786].

Более того, как отмечают исследователи, обращение к началу XVIII в. к Европе привносит на русскую почву сложившееся там оптимистическое мировоззрение на достижимость счастья в земной жизни. Поэтому

усадьбы петровского времени как бы открыты миру и вместе с тем ра­циональны и скуповаты в декоре. Усадьба дочери Петра - Елизаветы - открыта, активно взаимодействует с внешним пространством и в ее оформлении отражается динамизм, стремление к роскоши. Еще не­сколько позднее усадьба претерпевает новые изменения и рождается новый феномен - возникновение русской усадебной культуры¹.

Уже с конца XVII в. владельцы сельских усадеб начинают посте­пенно ориентироваться на новую для них - светскую культуру, культу­ру своего сословия, тесно связанного с абсолютизмом^[787][788]. Вместе с тем, эти новые явления проявляются пока еще в единичных имениях и не были характерны для боярства и дворянства в целом. Обязательная гражданская и военная служба не позволяли подавляющему большин­ству представителей дворянского сословия, еще находившегося в ста­дии становления, превратить свои дома в настоящие усадьбы и путем объединения усилий с другими усадьбами создать новое сельское об­щество. В литературе даже было принято говорить о закрепощении в России не только низов, но и верхов. Ни кто иной как А. А. Кизеветтер писал, что при Петре I государственное закрепощение высшего обще­ственного класса не ослабилось, а усугубилось^[789].

Долгое время было принято писать о ликвидации этого «закрепо­щения» лишь после Указа о вольности дворянства в 1762 г. Петра III, которого затем не только сбросили с престола, но и ликвидировали. В действительности, процесс ухода дворянства в свои поместья был по­степенным и довольно длительным и прошел несколько этапов. Уже в 1726 г. было разрешено отпустить по домам две трети офицеров и ря­довых из шляхетства для приведения в порядок своих деревень. Более того, столица при Петре II переносится снова в Москву и туда возвра­щается часть переселенных прежде москвичей^[790], явно приблизившихся к своим усадьбам. Следующий важный этап на этом пути - известный указ Анны Иоанновны от 31 декабря 1736 г., по словам С. М. Соловьева, «составивший эпоху в истории русского дворянства в первой половине XVIII века»^[791], что подтверждают и последние специальные исследования^[792].

По мнению А. А. Кизеветтера, «...со второй половины XVIII века начинается в нашей истории процесс раскрепощения общества, про­цесс образования под покровом обширного государственного союза -

самодеятельных общественных союзов, развивающихся по своим внутренним мотивам, преследующих самостоятельные задачи»¹. Указ 31 декабря 1736 г., вводивший обязательную службу с 20 лет и на срок до 25 лет, освободивший от службы по болезни и ранениям, конечно способствовал возвращению в имения определенной части дворянства, но решающим, конечно, был указ 1762 г. В сочетании с положением о губерниях, а затем с жалованной грамотой дворянству от 1785 г. Еще Чечулин, собравший значительный материал об этих процессах, по­считал необходимым обратить внимание и на роль Семилетней войны, когда годами «чуть ли не все молодые русские дворяне, которыми бы­ла наполнена армия во всех чинах, побывали за границей, увидели там совершенно новую жизнь, более развитое общество, имели под рукой обширную литературу, сделавшуюся им теперь доступною, и пользо­вались ею, узнали новые, лучшие способы хозяйства...»^[793]

Эти заграничные инъекции, известные и раньше, например, во время Северной войны, когда части русской армии побывали в Прибалтике и Польше, но сейчас они были более основательными и результативными. Тот же Чечулин дал подробное описание русской провинциальной жизни и в первой, и во второй половине XVIII в., собрав довольно значи­тельный материал. Он показал, что в малых городах население состояло из мелких купцов, мещан и небольшого числа низших приказных^[794]. Тог­дашние же сельские усадьбы по своей величине и устройству мало от­личались от крестьянских изб и, как правило, состояли из двух комнат, разделенных сенями, из которых одна служила зимним, а другая летним жильем или для поселения гостей. Сени, впрочем, были огромными и служили кладовыми и прочими помещениями., Простоте жилищ соот­ветствовал и образ жизни дворян. Простой хотя и обильной была еда, бесхитростными забавы и игры. Помещики вели почти уединенную жизнь, между собой виделись редко и довольно часто враждовали между собой, поскольку не были четко разграниченными их владения, хотя в целом гостеприимство было законом. В тех случаях, когда приезжали гости, характер бесед был посвящен хозяйству, охоте, сравнительно отдельным поездкам, перемежаясь с пресными шутками. Язык был да­леким от литературного и нередки были словечки, которые в пристой­ной компании применять бы не полагалось^[795].

Значительные изменения наблюдаются в 60-70-х гг. Происходит становление нового эстетического направления русского классицизма, все более распространяется просветительская философия о главенстве разума, гармоничности человеческой личности, явно заметна ориентация

на культуру античного мира. Это сочетается с принципами хозяйствен­ной практики направленной на решительное увеличение собственного производства. Представление о личной независимости, все большее освобождение от опеки государства определяют специфику повседнев­ного поведения провинциального дворянства, формировавшего новый тип культуры¹. Если еще недавно отсутствие постоянного общения в культурной среде порождало и особый тип личности - людей угрюмых и нелюдимых или, наоборот, горячих и вспыльчивых, то возвращение в усадьбы людей еще относительно молодых и повидавших мир, посе­тивших зарубежные страны, внесло в повседневность провинции ди­намизм и веселость. В 60-70-е гг. жизнь провинции становится более общественной. Как пишет Н. Чечулин, «вновь поселившиеся помещики значительно увеличили число провинциального дворянства, принесли с собой и сообщили и прежним помещикам большую привычку к об­ществу, большую потребность во взаимном общении; круг знакомств необходимо становился шире и знакомые чаще виделись между со­бою; вошло в обычай раза три-четыре в год выезжать из своих домов и недели в две-три объехать всех знакомых на довольно значительном расстоянии»^[796][797].

Меняется отношение к прошлому и появляется стремление идти в ногу со временем, не отставать от соседа, привить детям чувство изящного, соответствующего новым вкусам. В деревнях и селах у про­винциальных дворян постепенно появляются собственные библиотеки, их хозяева читают книги не только на русском, но и на иностранных языках. Начинаются споры на литературные и философские темы, идет обмен мнениями о политической жизни. Недавно прибывшие со служ­бы дворяне еще, нередко, своими мыслями были там, в своих полках, коллегиях, прочих государственных учреждениях. Дошло уже до того, что в провинции стали выписывать газеты и журналы, незнание их встречалось с осуждением. Все чаще и чаще становится нормой посе­щение Петербурга и Москвы, где делались значительные покупки, среди приобретаемых предметов нередко были книги и журналы.

Губернская реформы привела к тому, что в городах стало больше дворян и местное городское общество все больше старается подражать столицам. В больших домах, обычно у губернатора устраиваются балы и представители местного общества не только играют в карты, танцу­ют и участвуют в разного рода играх, но и ведут разговоры о политике, литературе и искусстве. Явно замечается проявление умственных ин­тересов, вплоть до занятия наукой - ботаникой, астрономией, физикой. В провинции широкое распространение получают визиты, сочетав­

шиеся с обменом мнениями не только по хозяйственным вопросам, но и о политике, литературе, даже философии.

Строительство больших домов из камня, разведение садов, парков, привлечение музыкантов¹, званные обеды на десятки гостей, модная одежда, распространение карет привело к большим тратам и, как след­ствие, усиление требований к крестьянам^[798][799]. Стремление жить как все приводило, порой, к жизни выше средств, к разорению. Это была обо­ротная сторона этого процесса приобщения к цивилизации. Все более усиливается карточная игра, принявшая характер эпидемии. Карты - новый источник разорения. Распространение получает разного рода коллекционирование, прежде всего дорогих предметов искусства, тоже требовавших значительных трат^[800].

XVIII век - век создания и становления нового общества стал и ве­ком дальнейшего наступления на права крестьян. Известно, что обык­новенно барщина занимала половину всего крестьянского рабочего времени, но нередко она достигала четырех-пяти дней. В апреле и сен­тябре рабочий день составлял 11-13 часов, а в летние месяцы - 14-16 часов^[801]. Это была крестьянская плата за требования дворян-помещиков и его своеобразный вклад в становление дворянского общества. По­мещики, однако, не были заинтересованы в разорении крестьян. Суще­ствовала и система ссуд, и создание помещиками запасных хлебных магазинов и совместные крестьян и помещиков помощи погорельцам и т. д.^[802] Но не случайно, что именно в первой половине 70-х гг. происхо­дит самое крупное в истории восстание Е. И. Пугачева. Это была реак­ция на наступление дворянства, прозвучавшая очень серьезным звон­ком предупреждения. В какой-то степени он был услышан, но не всеми и не навсегда. К концу XVIII в. при всех значительных изменениях в дворянском обществе во многих свидетельствах очевидцев отмечается падение нравов в высшем обществе. Правда, Н. Чечулин специально изучавший этот вопрос считает это явным преувеличением и доказы­вает, что нравственность XVIII в. была не ниже других времен. Но не только известная книга М. Щербатова, но и ряд других свидетельств показывают в области нравственности колебания и в лучшую, и в худшую сторону. Элементы развращенности в обществе находят отра­жение во многих источниках. Это еще одна часть издержек общест­венного прогресса. Несомненно также и падение роли церкви и рели­гиозности общества в XVIII в.

Еще С. М. Соловьев, сам вышедший из духовной Среды и хорошо знавший ее, писал: «в XVIII веке смотрели на религию с презрением и не могли не радоваться унизительному состоянию служителей рели­гии»¹. Такая тенденция объяснялась несколькими причинами. Петр I, несомненно, ослабил роль высшего духовенства. Не случайно в широ­ко задуманном заговоре, в центре которого стоял царевич Алексей, принимали участие и многие духовные лица^[803][804]. Антидуховные, антицер- ковные выпады прослеживаются и в тогдашней литературе. Исследо­ватели давно обнаружили их и в сочинениях А. Д. Кантемира, осудив­шего «русское высшее духовенство», и в сатире М. В. Ломоносова «Гимн бороде», где известный ученый выступал не только против ста­рообрядцев, но и официального православного духовенства, которое под «покровом святости» было врагом знания и прогресса. Как известно, эта сатира обратила внимание Синода и Ломоносов привлекался к цер­ковному суду за дерзость и свободомыслие. На этом суде он вступил в полемику со своими судьями, но все-таки сатира его была сожжена^[805]. Вместе с тем, отношение властей и общества к церкви в XVIII в. было довольно сложным и неоднозначным. Тот же Соловьев упоминал о принятии Петром I самых действенных (Соловьев писал действительных) мер для поднятия материального благосостояния белого духовенства^[806]. Твердую ориентацию власти на сохранение традиционной православ­ной религиозности и усиление контроля за ее соблюдением отмечают и исследователи изучавшие петровскую эпоху в наше время^[807]. Но осо­бенности тогдашней религиозности были налицо, заметно было и ум­ножение числа богохульств прослеженных на основе изучения архивов специально наблюдавших за этим карательных органов.

В Тайной канцелярии и Тайной экспедиции Сената число так назы­ваемых «богохульных» дел умножилось. То что ими занимались орга­низации политического сыска : не случайно, поскольку богохульство тесно связывало с борьбой против существующего строя в целом. Про­стой народ видел связь церкви с государством, с властью и освещение ею крепостного права. Не случайно, как отмечал еще В. О. Ключевский, даже в Комиссии по Уложению требовали расширения крепостного права «классы, его не имевшие, например, купцы, казаки, даже духов­ные, к их стыду»^[808]. В комиссии представители церкви не только не вы­

ступали против крепостного права, но добивались его расширения. Та­кие настроения духовных лиц не могли не замечаться в народе и сле­довала соответствующая реакция не только по отношению к церкви, но и к религии.

Как не без основания отмечают исследователи специально зани­мавшиеся проблемами антицерковного протеста любое «богохульное дело» несло в себе социальный протест, вплоть до того, что иногда бо­гохульство приобретало и политическую окраску. По их данным к концу XVIII в. богохульству были подвержены практически все слои населения и как писал в 1792 г. митрополит Новгородский и Санктпе- тербургский «многие епархии, особливо нижегородская, до того доходят, что церкви лишаются своих приходов»¹.

Даже в XVIII в. в России еще было довольно популярно язычество, точнее некоторые его составляющие. В 1737 г. Синод обеспокоенный массовостью языческих обрядов строго предписывал их искоренять. Это, конечно, свидетельствовало о неглубоком распространении хри­стианства и в XVIII столетии^[809][810]. Отнюдь, нельзя говорить в этом столе­тии и о каком-то глубоком уважении к служителям культа. Как отме­чал Чечулин даже в семидесятых годах встречаются еще отзывы о сельских священниках, совпадающих с отзывами о них Посошкова и Татищева, «что от них «несет навозом» и что они совсем от пахотных мужиков неотменны»^[811].

В XVIII в. шел еще один своеобразный процесс. По мере того как помещики все более приобретали светский облик, заметно повышали образование и свое, и своих детей, все более европеизировались и предпочитали, нередко, французскую речь, священники, тоже, впро­чем, не остававшиеся на одном месте, заметно утратили свое влияние в помещичьих семьях и «стали сами смотреть на дворян скорее как на господ, чем на равных, ездили к ним не в гости уже, а на поклон; дво­ряне со своей стороны, стали относиться к духовенству как к низшим, а не как к равным»^[812]. Этот процесс стал достаточно заметным в русской провинции и явился одной из особенностей складывавшегося провин­циального общества.

Свои особенности в этом отношении наблюдаются и в столичных городах. В литературе отмечается иное положение двора и царской семьи в Петербурге, нежели в Москве и в плане их религиозности, поскольку участие в религиозных действиях перестает быть стержнем, основой

официальной придворной жизни. Происходит формирование нового подхода к религиозным обычаям предков. Особенностью петербург­ского общества было и ослабление законопочитания, и исчезновение слепой веры в чудеса, и падение веры в святых мощей, хотя почитание святых продолжалось. Но внимание акцентируется всего лишь на не­скольких святых, прежде всего на Александре Невском и Андрее Пер­возванном. При Петре I резко сокращается число официальных кано­низаций, меньше стали соблюдаться посты¹. Все это новые черты фор­мирующегося петербургского общества. В Москве этот процесс был более замедленным. Но и там, при всей московской оппозиционности, тоже наблюдаются те же тенденции, но с заметным опозданием.

Там, однако, более сильным было традиционное боярство, но оно было ущемлено Табелью о рангах 1724 г., лишившись своих прежних привилегий. Это повлекло за собой и появление их идеологов, таких как Б. И. Куракин, отстаивавших фамильные привилегии и сокрушав­шихся по поводу ослабления роли «первых фамилий» прежде всего княжеских. Но и раньше их первенство было тоже относительным. Не случайно современный историк пишет, понимая общество расшири­тельно, «...русское общество многие века состояло не из иерархии гос­под, а из иерархии холопов, попиравших один другого»^[813][814].

Профессор Сергей Александрович Никитин и его историческая школа. М„ 2004, с. 85 - 104.