ВЛАСТЬ И ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ В РОССИИ XVIII-XIX ВЕКОВ

В теории общественное мнение противостоит или, во всяком слу­чае, не является адекватным общественным настроениям, а также мол­ве или слухам^[815]. Общественное мнение предполагает более устойчивые, долговременные взгляды на те или иные животрепещущие вопросы общественного характера.

Общественное мнение - это прежде всего мнение общества, зарож­дение которого мы вслед за Н. В. Гоголем, И. С. Аксаковым и рядом других русских мыслителей связываем с эпохой Петра 1, с его преобра­зованиями. Именно с тех пор мы можем говорить о светском обществе как особом социальном организме, особой прослойке между властью и народом. Однако не все, что не власть и народ, есть общество. Обще­ство предполагает также и общественную деятельность в различных

Власть и общественное мнение в России XV111-XIXвеков34 7 формах. Нередко в литературе ставят знак равенства между понятиями «общество» и «общественность», но и здесь нет полного слияния, по­скольку общественной деятельностью могут заниматься и представи­тели власти, и представители народа. Со времен Павла 1 за связь с об­ществом, по существу, отвечали императрицы, но нет никаких основа­ний относить их к представителям общества.

В своем развитии русское общество за два столетия проделало замет­ную эволюцию, изменившись и в социальном плане, и в плане идейном. Изначально основой общества было неслужилое дворянство, а в канун XX в.

Одна из первых отечественных исследовательниц общественного мнения М. К. Цебрикова около 100 лет тому назад, отмечая наличие общественного и народного мнения, писала, что единого обществен­ного мнения нет в России и вообще нигде, кроме как у стран перво­бытных и замкнутых для цивилизации. В странах более развитых, по ее же словам, нет и не может быть единодушия и рядом существует несколько мнений, причем каждое из них называет себя обществен­ным мнением^[818].

Русское общественное мнение возникает с зарождения общества как такового, т. е. с XV111 в., и оно в своем комплексе еще не изучено и может стать темой специальной монографии. Пока никто так много не писал об общественном мнении этого столетия, как П. Н. Милюков. Мнение это он понимает расширительно, видит его и до эпохи Петра 1, но время Екатерины 11 в его развитии было, по мнению Милюкова, особенно значимым. Не случайно один из разделов его «Очерков по истории русской культуры» носит название «Первые расхождения об­щественного мнения с властью», а другой - «Общественное мнение становится независимым»^[819]. Оба эти раздела касаются годов правления Екатерины И.

Народная молва и мнение общества нередко совпадали. Одним из таких общих мнений служили слухи о царских особах XVIII в. Мнения были разные, порой противоречивые, но достаточно широко распростра­ненные. Историк Е. Анисимов приводит весьма многочисленный и ко­лоритный материал. По его наблюдениям, постоянную пищу народной молве давали легенды о «подменности» Петра I, о волшебном «спасении» юного Петра II, о трагической истории Петра III, свергнутого собст­венной женой¹.

По данным политического сыска в XVIII в. не было ни одного рус­ского монарха, о котором бы не ходили негативные слухи. Шел про­цесс разрушения сакральности русских императоров, процесс, харак­терный для всех европейских стран заката феодализма. В народном сознании, практически, не существовало ни одного порядочного и доброго монарха. В сознании народа монархия Романовых за 300 лет своего правления так и не сумела утвердиться как легитимная и авто­ритетная властв^[820][821]. В XVIII в. более 70 лет престол занимали женщины и этот женский уклон встречал в общественном мнении, как правило, негативную оценку. Объяснялось это и положением женщины в то время, и проблематичностью законности их власти. Подвергалась со­мнению власть каждой из императриц - от Екатерины I до Екатерины II, включая и Анну Иоанновну, и Елизавету Петровну. Екатерину I назы­вали безродной иностранкой, Анну Иоанновну прозвали немкой, Ели­завету Петровну обвиняли в свержении законного царя Ивана Антонови­ча, Екатерину II - в свержении мужа - законного императора Петра III, и недопущении к престолу более законных претендентов - сына Павла и Ивана Антоновича.

Симпатию вызывали императоры-страдальцы - тот же Иван Антоно­вич, проведший многие годы в тюрьме, безвинно пострадавший ребенок, убитый при трагических обстоятельствах; затем убитый, как говорили в народе, женой-злодейкой Петр III с его склонностью ко всему прусскому и чрезвычайно неустойчивой нервной системой, характерной для Гол­штинской династии, при жизни имевший прозвище черта и шпиона.

Многочисленные слухи, ходившие по стране, вызывали повышен­ное внимание к ним со стороны самих царствующих особ. Особенно в этом отношении характерны действия Екатерины И, обращавшей при­стальное внимание на общественное мнение и разговоры в народе. Тайная экспедиция при ней занимает в общей системе власти прочные позиции, а ее руководитель С. И. Шешковский ведал этим снискавшим себе мрачную известность учреждением 32 года. Тайная экспедиция повседневно следила за настроениями в обществе и народе и постоянно докладывала о них Екатерине II.

II получила престол, 4 июня 1763 г. издается Указ, известный как «Ма­нифест о молчании» или «Указ о неболтании лишнего», направленный на борьбу с разного рода слухами. Указ неоднократно предавался огла­ске, и его нарушители подвергались преследованию полицией и Тайной экспедицией^[822].

Екатерина II, пожалуй, первая императрица, придававшая работе с общественным мнением особое значение. По ее заданию Шешковский вел специальные беседы с дамами высшего света и предостерегал их от разного рода пересудов². Очень тщательно собиралась информация во время восстания под руководством Е. И. Пугачева, когда страна на­полнилась слухами о счастливом возвращении Петра III, который яко­бы прибыл для наказания своей супруги-изменницы.

Эти слухи не только широко распространялись простым народом, а проникали и в высшее общество, где далеко не всегда знали истинное положение вещей и, вольно или невольно, становились распространи­телями слухов. Нет никакого сомнения в желании Екатерины II найти полное взаимопонимание с обществом, более того, ее действия в первое время после получения престола направлены на укрепление общества как такового, на развитие общественных начал в России. Комиссия для выработки нового Уложения 1767 г. должна была отразить настроения во многих сословиях России.

Изучение материалов Комиссии представляет широкие возможности для уяснения тогдашних общественных настроений и определения наиболее ярких представителей тех или иных общественных групп. В рамках работы Комиссии проявил себя как последовательный защит­ник интересов консервативных кругов русского общества М. М. Щер­батов. Екатерина II - инициатор создания Комиссии (хотя вопрос о выработке нового Уложения неоднократно ставился и раньше) - встретилась с иными настроениями общества еще на подходе к ее об­разованию. Собственно уже тогда проявилось ее противоречие с обще­ством. Дебаты в самой Комиссии не были ей по душе, и, пользуясь на­чалом новой русско-турецкой войны, на которую ушла часть избран­ных депутатов, она фактически прекратила деятельность Комиссии.

Екатерина II, как никто другой из русских правителей XVIII в., ра­ботала с общественным мнением, но не были чужды этому делу и дру­гие императоры. Петр I, обнаруживший «полное пренебрежение к об­щественному мнению», в отличие от фаворита Софьи В. В. Голицына¹, боявшегося его, все же не был индифферентен к разного рода слухам. Не случайно в 1715 г. он издает специальный указ о «Трех пунктах», в соответствии с установками которого всячески поощрялось доноси­тельство. Более того, в 1722 г. Синод публикует свой указ, в соответст­вии с которым священник мог нарушить тайну исповеди, если в ней будет замечен состав преступления^[823][824].

При Петре I заметно расширились связи с зарубежными странами, прежде всего с западными. Русское общество становится более откры­тым, но это не означало исчезновения разного рода запретов. Пресле­довались противники петровских преобразований и, конечно, не было изгнано из правовых документов положение об измене Отечеству, на­оборот, служение ему возводилось в разряд первейших добродетелей. Внимание к общественным настроениям не было чуждо и Петру I, бы­ло оно характерным и для последующих царствований. Специальный указ о наблюдении за общественными настроениями был подписан реген­том Бироном в 1740 г. По приказу Бирона на улицы Петербурга засыла­лись агенты с целью подслушивать толки народа, прежде всего полити­ческого свойства. В октябре 1740 г. Бирон предписывал С. А. Салтыкову секретным образом наводить сведения, «что в Москве между народом и прочими людьми о таком нынешнем определении говорят и не приходят ли иногда от кого о том непристойные рассуждения и толкования»^[825].

Уже после начала Французской революции, наставник будущего царя Александра I, священник Самборский, писал графу Н. И. Салты­кову: «Вольноглаголение о власти самодержавной почти всеобщее и чувство, устремляющееся к необузданной вольности, воспламенив­шееся примером Франции, предвещает нашему любезнейшему Отече­ству преужаснейшее кровопролитие»^[826].

Активную борьбу с крамолой, в том числе и с разными слухами, поведет и Павел I^[827]. Общественное мнение по отношению к нему тоже не было неизменным. Когда он был наследником и его характер еще не претерпел заметных изменений к ухудшению, отношение к нему народа и общества было достаточно благоприятным. Известно всеоб­щее сочувствие к нему москвичей, когда он приехал в первопрестоль­ную вместе со своей первой супругой. После 30 лет он превращается в

задумчивого, угрюмого, желчно настроенного человека. Он стал под­вержен гневным вспышкам, слухи о которых поползли по Петербургу, а затем и по всей России. Эти слухи «вредили общему мнению о вели­ком князе»¹. Это общее мнение распространялось в обществе, прибли­женном ко двору, затем доходило и до простого народа.

Как свидетельствовали очевидцы, в момент кончины Екатерины Петербург, после Парижа и Лондона, «был самою оживленною, самою изящною европейской столицей». Это было мнение иностранцев, отме­чавших и внешний блеск, роскошь и хороший вкус петербургского высшего общества^[828][829]. С воцарением Павла произошло внезапное изме­нение облика российской столицы. Последовали многочисленные за­преты, которые касались и моды, и даже словоупотребления. По указу 1797 г. одни слова предписывалось не употреблять, другие заменять. Слово «врач» заменялось словом «лекарь» - замена странная и никакого отношения к политике не имевшая. Слово «пособие» заменялось словом «помощь», а слово «граждане» заменялось словом «обыватели». По­следняя замена, во всяком случае, понятна. Не нужно было молодому императору граждан. Но не нужно было ему и общество, в этом одна из наиболее четких линий новой языковой реформы. Павел запретил слово «общество» и ничем его не заменял^[830]. Как отмечает один из наи­более информированных его биографов Е. С. Шумигорский: «Павел был убежден в безличии русского народа и в необходимости для него немецкой указки, поддерживаемой строго и мелочно дисциплиниро­ванной военной силой»^[831].

Различного рода слухи, устойчивые мнения о власть предержащих и об императорской фамилии составляли значительную часть обществен­ных настроений, входивших в формировавшееся общественное мнение. Оно также складывалось и по отношению к основным событиям то­гдашней России, сменявшимся одно за другим и нередко получавшим неоднозначную трактовку в том же самом обществе. Одним из круп­нейших событий XVIII в. были петровские преобразования, отношение к которым проходит через все это столетие и дебаты по которым не прекращаются и по сей день. Реформирование нередко проводилось насильственно и, как пишут некоторые исследователи, «приняло ха­рактер террора»^[832]. Многие испуганно наблюдали за каскадом преобра­зований и усматривали в них только издержки, которых, действительно,

было немало. Как пишет А. А. Кизеветтер: «...многие русские люди, оторопев от этого вихря непривычных впечатлений, начали уже серь­езно подумывать: «да подлинно ли это настоящий царь сидит у них на престоле, не подменили ли его немцы, когда он ездил в свое загранич­ное путешествие». Другие, более решительные люди прямо высказы­вали мысль, что вместо него на Русь приехал под его именем сам ан­тихрист!»¹.

Трудно даже сказать, как распределялось тогда общественное мне­ние и сколько было за Петра, а сколько против. Недовольных было очень много и, говоря о раздвоении общественного мнения, можно до­пустить, что при жизни Петра его больше осуждали, чем поддерживали. С. М. Степняк-Кравчинский, известный революционер-народник, по­давая в своей книге Петра как великого реформатора и поддерживая его преобразования, записал следующее: «Царь, применивший к церк­ви насилие, царь, окруженный еретиками, одетый в немецкое платье, который мало того, что сам остриг бороду, но и заставил так поступить своих придворных, - такой царь не мог, конечно, внушить своим под­данным того восхищения, какое они с готовностью выражали его предшественникам. Петра даже объявили антихристом»^[833][834].

Кизеветтер подчеркивает, что железная диктатура Петра не благо­приятствовала взаимным трениям образовавшихся в стране внутренних партий, однако эти «партии» хорошо прослеживаются и, более того, наметились еще до Петра, примерно с середины XVIII в. Противники петровских преобразований получили возможность опереться на недо­вольство русского дворянства принудительной службой и на его стрем­ление к превращению в привилегированный общественный класс^[835].

Говоря о борьбе в обществе по отношению к петровским реформам, мы не можем не отметить столкновение мнений и интересов по отно­шению к каждой из конкретных петровских реформ. Например, замет­ный раскол произошел в обществе и народе по отношению к новой столице России, построенной где-то на отшибе, хотя и вблизи от моря. В народе и в высших кругах общества вырабатывалось свое, неофици­альное отношение к новой столице. И. Г. Фоккеродт, член прусского посольства, посетивший Петербург, обратил внимание на то, что пуб­лично те, с кем ему приходилось встречаться, расточали похвалы в ад­рес преобразований Петра I, но, лишь сблизившись с этими же самыми людьми, можно услышать из их уст совсем другую песню. Прежние восхваления сменяются ненавистью русских к Петербургу^[836], и можно

Власть и общественное мнение в России XVIII-XIX веков3 53 услышать от них и о ненависти, в свою очередь, Петра к Москве, кото­рую он чуть ли не готов сравнять с землей.

Борьба вокруг оценки реформ Петра 1 не завершилась с уходом им­ператора из жизни. Она охватывает все царствования XVII1 в. и сле­дующее столетие. Тенденция, однако, была такова, что культ Петра I сложился после его смерти. Критика «повреждения нравов», которую мы находим у М. М. Щербатова, не может рассматриваться как полное неприятие Петра и его реформ. Щербатов прямо писал: «Не непри­ятель был Петр Великий честному обществу; но хотел чтобы оно без­убыточно каждому было»¹. В других своих трактатах Щербатов нис­колько не противник Петра, более того, он пишет трактат в защиту Петра, против нападок на его память со стороны обер-прокурора Сената Неклюдова, а также и другой, не столь апологетический, но где пороки и самовластие Петра, его личные недостатки объясняются и даже из­виняются уровнем нравственного развития тогдашнего общества.

Нельзя рассматривать как антипетровские и сатирические журналы Н. И. Новикова и известные записки И. Н. Болтина. Эти публицисты и историки антизападного направления высоко оценивают деятельность Петра I, хотя и подвергают критике его отдельные мероприятия, отме­чая некоторые ошибки и просчеты. Они проложили путь сочинениям, способствовавшим аналитическому подходу к деятельности первого российского императора. В начале XIX в., как отмечается в литерату­ре, в отражении эпохи Петра, точнее его самого, начинает господство­вать восторженный панегирик^[837][838].

Отношение к петровским преобразованиям пронизывает общест­венное мнение всего XVIII в. Таких проблем, волновавших общество столь продолжительное время, было не очень много. Как правило, об­щественное мнение возникало по поводу текущих проблем, решение которых способствовало его переключению на другие проблемы.

Глобальная проблема XVIII в., пришедшая из прошлого столетия и перекинувшаяся в следующий век, - это вопрос о крепостном праве. В рассматриваемый период шел процесс его укрепления, и общество, общество преимущественно дворянское, не могло не выразить к нему своего отношения. Говорить о расколе общества по поводу крепостно­го права в XVIII в. еще не приходится^[839]. Подавляющее большинство высшего общества было его сторонником и никаких послаблений в этом отношении не делало. Дворянство в своей массе хотело его укреп­ления, а Комиссия для разработки Уложения отразила намерения иметь

своих крепостных и в среде купцов, мещан, казаков и даже церкви. Многие известные просветители, ревнители литературы, искусства, науки были убежденными крепостниками и иначе себя не мыслили.

Призывы к ограничению, а тем более к отмене крепостного права в среде авторов XVIII в. были единичными. В. О. Ключевский смог най­ти тому лишь некоторые примеры в литературе или служебной прак­тике того времени. Он подчеркивает стремление И. Т. Посошкова к за­конодательной нормировке отношений крестьян и их владельцев, хотя против крепостного права как такового Посошков не выступал. Обра­тил внимание Ключевский на деятельность Анисима Маслова, обер- прокурора Сената, неоднократно заявлявшего о бедственном положе­нии крестьян и выступавшего за ограничение помещичьего произвола'. В защиту крепостных крестьян подает свой голос и известный сатирик А. Д. Кантемир, особенно в своей V сатире, но это еще не выступления против крепостного права. Даже С. Е. Десницкий, который в своих трудах осуждал крепостничество, и, например, в предисловии к пере­воду книги Т. Боудена «Наставник земледельческий», вышедшей в 1780 г., писал о том, что крепостническая система, отсутствие покро­вительства крестьян со стороны государства служат основными пре­пятствиями к развитию сельского хозяйства в России, в своей записке для Уложенной комиссии не был до конца последовательным^[840][841].

Среди деятелей российского общества XVIII в. число категорических противников крепостного права было крайне ограниченным. К ним относятся чиновник Г. Попов^[842], А. Н. Радищев, хотя и он своих крепо­стных не отпускал. Можно сказать, что в тогдашнем обществе господ­ствовали крепостнические настроения. Это общество все-таки было в подавляющем своем большинстве обществом крепостников, точно так же как многие просвещенные умы Древней Греции относились к кате­гории рабовладельцев.

Кстати, между самими дворянами заметны значительные отличия. По данным ревизий, в 20-х годах XVIII в. помещики, владевшие менее 20 душами мужского пола, составляли 59,5% всех душевладельцев. Через 50 лет процент таких помещиков составил 59%, т. е. процент мелких помещиков на протяжении всего столетия практически оставался неизменным, тогда как процент среднепоместных и крупнопоместных за этот период возрастает с 8,7 до 16% всех помещиков^[843]. Мелкие по­

мещики, как известно, особенно цеплялись за свои права и категориче­ски выступали за сохранение крепостного права. Они составляли по­давляющее большинство провинциального общества. Но и крупные помещики не спешили избавляться от своих крепостных. Н. М. Карам­зин владел тысячью крепостных, но считал это малым и писал о своем бедственном положении и необходимости получать оклад за государ­ственную службу в качестве историографа.

Даже А. Я. Поленов, подавший в 1766 г. свою записку на запрос «Вольного экономического общества» и оказавшийся в числе пяти удо­стоенных награды (из 160 сочинений), при всех резких нападках на крепостное право и описании бедственного состояния крестьян, все-таки ограничивается упорядочением отношений крестьян и помещиков и отмену крепостного права не предлагает¹. Поэт и драматург В. В. Кап­нист, который, по словам его дочери, «был любим всеми и по справед­ливости назывался всегда душою общества^[844][845], в 1783 г. пишет «Оду на рабство», где выступает против закрепощения вольных украинских крестьян, а в 1786 г. - «Оду на истребление звания раба». Последняя была реакцией на указ Екатерины И от 15 февраля 1786 г., запрещавший в прошениях именоваться «рабом», а вместо того использовать слова «верноподданный» или «всеподданнейший». За это Капнист получил от Екатерины табакерку со своим именем, осыпанную бриллиантами, но душевладельцем Капнист оставался по-прежнему. Лишь С. И. Гамалея, близкий к Новикову, отказался принять за службу 300 душ крестьян, за что получил в литературе прозвище масона-антикрепостника^[846].

На протяжении XVIII в. общественное мнение можно проследить и по ряду других важнейших событий того времени. Одним из них была Великая французская революция, которая не могла не породить реак­цию и в далекой России. Известно, что падение Бастилии вызвало в столице России взрыв общественного энтузиазма^[847]. Весть об этом со­бытии быстро распространилась по Петербургу. Свое одобрение вы­ражали купцы, мелкие торговцы и, как пишет французский посол в России Сегюр, буржуазия и часть образованного общества. По его словам, люди разных наций - французы, русские, датчане, немцы, анг­личане, голландцы - на улицах поздравляли друг друга, обнимались, словно их самих избавили от тяжелой цепи, висевшей на них.

Исследователи отмечали проникновение с 80-х годов в Россию ради­кальных течений французской общественной мысли до такой степени, что властителями дум молодого поколения становились Руссо, Мабли, Реналь. Более того, некоторые русские молодые люди приняли непосред­ственное участие в событиях Французской революции. Два князя Голицы- на с оружием в руках участвовали в штурме Бастилии. Граф А. А. Стро­ганов, впоследствии один из ближайших друзей Александра I, вместе со своим воспитателем французом Ж. Роммом чуть ли не ежедневно ходил в Версаль на заседания Национального собрания. Строганов всту­пил в число членов двух радикальных клубов - Якобинского и «Друзей закона». Имеются свидетельства французского посланника в России Жене, что некоторые русские плакали от радости, узнав о принятии Людовиком XVI конституции 1791 г. С. Н. Глинка, еще будучи кадетом, переводит на русский язык «Марсельезу». В. П. Кочубей, по его собственным при­знаниям, в начале революции был ее ревностным сторонником¹.

Отношение к Французской революции было лишь одним из эпизо­дов, вокруг которых складывалось общественное мнение международ­ного плана. Известно отношение общества к многочисленным войнам XVIII в., например к русско-турецким войнам. Но все-таки внутренние проблемы будоражили общество в большей степени, и в XIX в. оно вышло, имея несколько крупных проблем, влиявших на общественное мнение. Это отношение к царствующей фамилии, которое неизбежно выводило на вопрос государственного устройства, крестьянский и дво­рянский вопросы. Внимание к общественному мнению как таковому, осознание его роли в жизни общества и государства уже постепенно обозначается, но оно особенно проявится в самом начале XIX в., сразу после вступления на престол Александра I, во многом как реакция на павловское правление.

В начале XIX в. по России ходили и анонимные записки. В одной из них, составленной на французском языке, под названием «Проект обращения к императору», отмечалось «беспримерное в России отчу­ждение общественного мнения от мнения правительственного» и, при всем одобрении первых лет правления императора, высказывались надеж­ды на преобразования^[848][849]. Автора другой анонимной записки, направленной непосредственно императору, удалось выявить. Им оказался В. Н. Ка­разин, излагавший целую программу действий и ратовавший за доверие к общественному мнению, т. е. к обществу^[850]. Известно, как взволновало

Власть и общественное мнение в России XVIH-XIX веков3 5 7 это письмо самого императора, приблизившего к себе его автора. Настро­ения Александра I той поры, т. е. начала его правления, были хорошо известны, и это повлияло на создание видными сановниками ряда про­ектов, где значительное внимание уделялось учету или укреплению роли общественного мнения. В 1802 г. М. М. Сперанский составил свою записку «О силе общего мнения», в которой писал, что общее мнение, или «дух народный», представляет собой внутреннее убеждение большей части людей. И далее Сперанский отмечал, что: «Нужно изъяс­нить пользу общего мнения и необходимость управлять им»¹. О необ­ходимости общего мнения Сперанский рассуждает и в записке 1803 г.

М. М. Сперанский в то время был представителем власти. Его ан­типод Н. М. Карамзин больше представлял общество, чем власть. В своем журнале «Вестник Европы», начавшем выходить с 1802 г., он, однако, также ратовал за необходимость общественного мнения и, бо­лее того, писал о том, что все правительства убедились в важности общественного мнения, чувствуют нужду в любви народной и необхо­димость истребить злоупотребления^[851][852].

Поэт П. Вяземский, планируя после 1812 г. издание своего журнала, предполагал при его помощи «действовать на общее мнение». О необ­ходимости быть «вожатым мнения общественного» он пишет и в од­ной из статей начала 20-х годов^[853]. Когда начали распространяться не­благожелательные слухи о генерале М. С. Воронцове, командовавшем русским корпусом, стоявшим во Франции в 1815-1816 гг., то он с болью записал следующие слова: «...на что мне чин, коли с оным было бы стыдно показаться сослуживцам моим? Вне службы все чины равны»^[854].

В послепавловский период осознание роли общественного мнения характерно и для самого общества, и для ряда представителей власти. Во всяком случае, сам Александр 1 в первые годы правления этому не препятствовал.

Однако общественное мнение не было неизменным и по отноше­нию к новому императору. Его оценки менялись в зависимости от ус­пехов и неудач русского оружия, внешней и внутренней политики. Часть помещичьего дворянства стала выражать недовольство уже по­сле подписания указа о вольных хлебопашцах 1803 г., усмотрев в нем ограничение поместной системы и линию на создание экономического конкурента в лице свободного крестьянина. Еще более значительный ропот, порой прорывавшийся открыто, вызывали неудачи в первых непосредственных столкновениях с Наполеоном. Петербургское обще­ство, в первые годы правления Александра весьма расположенное к

веселой и открытой жизни, постепенно меняет к нему свое отношение. Общественное недовольство обнаруживается при оценках действий главнокомандующего Беннигсена и затем затрагивает самого Алексан­дра. Известно письмо Марии Федоровны от 18 апреля 1806 г., направ­ленное Александру, где она, учитывая складывавшиеся общественные настроения, указывает на недостатки его правления и прежде всего - на неудачную внешнюю политику¹.

Об отчаянии русских патриотов по поводу неудачного для России Тильзитского мира писалось неоднократно. Описывались и неблаго­приятные общие условия (тогда Россия вела несколько войн - с Тур­цией, Персией и кавказскими горцами), но сам факт поражения больно ранил самолюбие русского человека. Привыкшие к победам русского оружия, не только члены общества, но и верхи не скрывали своего не­удовольствия. Ф. Булгарин в связи с этим писал: «Но главное в том, что наше народное самолюбие было тронуто и что война с Англией не могла побудить энтузиазма, не представляя никаких польз и видов и, лишая нас выгод торговли. Вот, что породило общий ропот»^[855][856].

Слухи, распространяемые «здешними французами», Александр 1 называет нелепыми разглашениями и своевольствами, пишет о презре­нии к министерству и неуважении законов, которые, по словам Рос­топчина, «погашают преданность и любовь ко мне народов»^[857].

Александр 1 явно встревожен, его волнует «погашение преданности и любви», волнует его и распространение слухов о вольных крепост­ных, которые передал ему тот же Ростопчин, более того сообщивший об ожидании Бонапарта, который эту вольность им даст. После Тиль­зита эти слухи многократно усиливаются. Представитель Франции в России Савари даже пишет о крайней непочтительности отзывов рус­ской молодежи о своем императоре и возможности нового дворцового переворота, который эта молодежь имела намерение совершить. При­чем о возможности заговора против Александра 1 Савари писал неод­нократно. О недовольстве русских поражениями писал и шведский по­сол в Петербурге граф Стединг, особенно акцентировавший внимание на резком падении авторитета императора. Он при этом добавлял, что о перемене царствования говорят не только в частных, но и в публичных собраниях и военные настроены не лучше, чем остальные подданные императора. Он же передавал слухи о желании отстранить от власти мужскую линию царствующего дома и возвести на престол Екатерину Павловну^[858]. Но поражения в битвах, и особенно Тильзит, действитель­

но способствовали таким зигзагам общественного мнения, которые от­ражали уже недовольство самим императором. Недовольство либе­ральным курсом императора первых лет его царствования нередко на­правлялось на главного реформатора - Сперанского. Его отставкой Александр I хотел разрядить настроения консервативных кругов обще­ства, и, несомненно, это ему удалось. Любопытно, что во время ауди­енции у царя К. Нессельроде, имевшего хорошие отношения со Спе­ранским и в день опалы известного реформатора выразившего по это­му поводу глубокое сожаление, поскольку император лишил себя пре­данного, верного и ревностного слуги, Александр I ответил ему сле­дующими словами: «Ты прав, но именно теперешние обстоятельства и могли вынудить у меня эту жертву общественному мнению»¹.

Сперанский был брошен на растерзание дворянскому общественному мнению, и эту меру в консервативных кругах встретили с восторгом: она заметно подняла авторитет императора в их среде. Недовольных этой мерой было немного, хотя в их числе были М. Б. Барклай-де-Толли, А. И. Михайловский-Данилевский, будущий герой Бородино - генерал А. В. Воейков и др. Если в данном случае Александр 1 пошел навстре­чу общественному мнению в деле ссылки одного из самых светлых умов страны, человека ревностно трудившегося над ее преобразованием, то несколькими месяцами позднее он пошел навстречу тому же общест­венному мнению и назначил главнокомандующим действующей про­тив Наполеона армии М. И. Кутузова. Негативное отношение импера­тора к старому полководцу было хорошо известно, но его одолевали с разных сторон. 6 августа 1812г. Ростопчин писал Александру 1 : «Мос­ква желает, чтобы командовал Кутузов и двинул Ваши войска... Я в отчаянии, что должен послать Вам это донесение, но его требует от меня моя честь и присяга»^[859][860]. Такие же настроения господствовали и в Петербурге. Об этом писал сам Александр Екатерине Павловне 12 сен­тября: «В Петербурге я нашел умы всех за назначение старого Кутузова в главнокомандующие. То было общее требование. Зная этого челове­ка, я сначала не желал этого, но когда письмом от 5 августа Ростопчин засвидетельствовал мне, что вся Москва желает, чтобы Кутузов ко­мандовал, так как Барклай и Багратион к этому не способны, я не мог поступить иначе, как выбрать из трех генералов, одинаково малоспо­собных быть главнокомандующими, того, на которого указывал общий голос»^[861]. На роль общественного мнения в назначении Кутузова Алек­

сандр I указывал и в беседе со своим генерал-адъютантом Е. Ф. Кома­ровским. В ней прямо были сказаны следующие слова: «Публика же­лала его назначения, я его назначил. Что же касается меня, то я умы­ваю руки»'.

Итак, император вынужден был уступить «общему желанию». Значит, оно было очень сильно, и не учитывать его не мог даже самодержец. Общее желание или общественное мнение сыграли, таким образом, в том тревожном 1812 году как минимум дважды решающую роль в принятии решений кардинального свойства. Как известно, в 1812 г. не только Ростопчин был за назначение Кутузова, к этой мысли склонял­ся и поддержал ее А. Аракчеев^{[862][863][864]}. Решительно повлияв на усиление роли общественного мнения, Александр I был вынужден учитывать его в своей политике нередко против своей воли. Похоже, что после Тильзита Александр стал побаиваться его и в этом одна из причин укрепления позиций Аракчеева, который все более и более противопоставлялся обществу и выполнял своеобразную роль громоотвода. Александр ста­рался отвести от себя негодование или даже ропот общества и пере­вести его на своего самого главного фаворита.

Кизеветтер, отмечая очередное возвышение Аракчеева в 1808-1809 гг., решающим моментом в этом видит «страх Александра перед опасно­стью общественного брожения». Только Аракчеев сможет сдавить своей железной рукой порывы общественного недовольства: «Вот к чему сводится вера Александра в Аракчеева и вот почему эта вера вспыхивала с особенной силой каждый раз, когда Александру начина­ло чудиться общественное возмущение» .

1812 год передает различные оттенки общественных настроений в разных кругах общества и народа. Чрезвычайное напряжение сил, со­стояние общественной активности, когда решалась судьба страны, да­ют самые тонкие нюансы проявления общественных чувств. Н. А. Троицкий писал, что на деле дворянство и сам царь боялись и тормо­зили народную войну, «высказав больше испуга, чем героизма»^[865].

Бояться было чего, поскольку в вооруженном народе они видели антипомещичью силу, способную пойти затем против самих душевладель- цев. Ф. Ростопчин прямо говорил: «Мы еще не знаем, как повернется русский народ»^[866]. Вместе с тем, хотя число крестьянских возмущений против помещиков было заметно больше, чем в предшествующие не­сколько лет, антинаполеоновская борьба крестьян была искренней и

самоотверженной. В целом и мнение народа, и мнение общества прак­тически совпадали, но палитра действий была очень разноцветной. Не случайно будущий декабрист С. Г. Волконский, бывший в 1812 г. фли­гель-адъютантом, говорил царю о мужественном поведении крестьян и малодушии не проявившего себя на деле дворянства¹. Много нарека­ний было и в адрес духовенства, часть которого пошла по пути сотруд­ничества с Наполеоном^[867][868].

Конечно, можно привести примеры антипатриотизма, малодушия, а то и прямого предательства, но обший порыв народа и общества дать достойный отпор нашествию не подлежит сомнению. Общественное мне­ние было в пользу сопротивления и победы. На протяжении всего XIX в. трудно найти такой пример национального единения, как 1812 год^[869].

Победа в трудной войне 1812 г., а затем в сложных заграничных походах способствовала новому резкому возрастанию авторитета Александра I. При некоторых минутах смятения он показал себя твердым и последовательным политиком, а к концу сражений с Наполеоном и неплохим полководцем. Как писал С. М. Соловьев, «великое решение царя и народа достигло своей цели: к концу 1812 года ни одного воо­руженного врага не оставалось на Русской земле»^[870]. Роль обществен­ных настроений в этой победе была весьма значительной, и все их ню­ансы еще следует основательно изучить в специальном исследовании.

Вскоре после окончания антинаполеоновских войн последовал им­ператорский документ от 1 января 1816 г., который носит название «Манифест высокомонаршей признательности народу за оказанные в продолжении войны подвиги». Народ здесь понимается расширительно, и признательность ему императора была несомненной и, можно сказать, искренней. Но этот акт был уже отражением политики, направленной на будущее, политики укрепления самодержавия^[871]. Ситуация складыва­лась отнюдь не в пользу императора, еще недавно купавшегося в лучах славы. В современной литературе не без основания отмечается «разлад Александра с общественным мнением и особенно с армией после окончания военных действий, вызванных нежеланием правительства проводить либеральные реформы»^[872].

О состоянии общественного мнения свидетельствуют планы декаб­ристов. Известный свод А. Д. Боровкова, составленный по повелению

самого Николая 1 на основании показаний декабристов уже после вос­стания, дает представление о намерениях не только членов тайных обществ, но и более широких кругов. Свод Боровкова выражал обще­ственное недовольство глубоким расстройством всех сторон прави­тельственной системы. Главный вывод о деятельности центрального аппарата - это торжество произвола буквально во всех отношениях. Декабристы обратили внимание и на положение крестьян, и на состояние государственного хозяйства, и на ряд других сторон жизни русского общества того времени, где они усматривали серьезные злоупотребления¹.

Свод А. Д. Боровкова конечно неполный, но и то, что в него было включено, свидетельствовало об отражении декабристами общенацио­нальных задач. Не случайно, в случае победы они планировали вклю­чение в состав своего правительства М. Сперанского, П. Киселева, Н. Мордвинова, А. Ермолова, тех представителей правительственного ла­геря, которые лучше других ощущали «дух времени» и необходимость известных перемен^[873][874].

Декабристы повлияли на деятельность и некоторых легальных об­ществ тогдашней России. Не без их воздействия устав литературного объединения «Арзамас» выдвигал главной целью пользу Отечества, состоящую в образовании общего мнения^[875].

В 20-х годах внимание всего общества привлекли крупные между­народные события. Прежде всего это была греческая революция, а также ряд революционных событий в других регионах Европы, к кото­рым относились и революции на Пиренейском и Апеннинском полу­островах. Н. И. Греч по этому поводу писал: «Революция греческая, а потом испанская и итальянская, встречали в России, как и везде, рев­ностных друзей и поборников»^[876].

События Восточного кризиса 20-х годов, прежде всего греческая революция, а также ситуация в Дунайских княжествах взбудоражили общественное мнение больше других международных дел. Об этом свидетельствует и русская публицистика этого времени. Эти события отражались и в «Сыне Отечества», и в «Отечественных записках», и в «Вестнике Европы», и в других периодических изданиях России^[877]. Особое внимание балканским событиям уделяли «Сын Отечества», основанный Н. И. Гречем и придерживавшийся в то время либерального направле-

Власть и общественное мнение в России XVIII-XIXвеков3 63 ния, и «Вестник Европы», руководимый М. Т. Каченовским и отли­чавшийся прокрепостническими взглядами.

«Сын Отечества» подробно информировал и о движении греков, и о восстании валахов под предводительством Тудора Владимиреску, и о ситуации в Болгарии и в целом на Балканском полуострове. Заслуживает большого внимания «Обозрение 1821 г.», опубликованное этим жур­налом¹. Русская журналистика передавала настроения общества, зани­мавшего прогреческие позиции, точнее даже позиции в пользу балкан­ских народов, и требовавшего вмешательства России для оказания им помощи. Эти настроения были характерны как для России, так и для стран зарубежной Европы, но там они были не столь повсеместны^[878][879]. Некоторое затухание этих общественных настроений заметно с 1822 г.^[880], но и после этого русское общественное мнение нельзя характеризовать как антигреческое. Не нужно забывать, что взрыв общественных чувств в 1821 г. произошел в период резкого уклона вправо правитель­ственного курса и в определенной степени может рассматриваться как антиправительственный. Из-за отношения к событиям на Балканах в конечном итоге произошло столкновение общественной и правитель­ственной линий. Общественное мнение оказалось не в пользу царя.

Собственно, жалобы на жесткий и несоответствующий настроениям общества курс были заметны и раньше. В 1820 г. даже А. И. Михай­ловский-Данилевский, довольно близкий к Александру I, вынужден был написать: «Мы, бедные русские литераторы, находимся в самом жалком положении, ибо не имеем право печатать то, что желаем, не смеем умствовать о политических предметах... Мы должны или безус­ловно хвалить; или молчать. Как часто бывает мне досадно, читая в иностранных книгах упреки, делаемые нам насчет бедности нашей словесности, но пусть снимут узду, нас удерживающую, и мы... станем скоро наряду с европейскими писателями»^[881]. О том, чтобы «сняли узду» мечтали не одни представители будущего декабризма. Притом что уз­да после 1820 г. еще более стянулась, т. к. Александр 1 внимательно относился к позиции общества. В том же году, узнав о деятельности Союза благоденствия, Александр I отнесся к нему весьма настороженно: «Ты ничего не понимаешь, - говорил он одному из своих придворных, - эти люди могут кого хотят возвысить и уронить в общем мнении»^[882].

Противостояние между общественным мнением и императором, как правило, в скрытых формах в 20-е годы заметно усиливается. Общество

В. Я. Гросул явно не принимало аракчеевщину, и, как писал историк А. А. Корнилов, «между государем и мыслящим обществом вырывается настоящая пропасть, - исчезает последняя надежда в обществе добиться мирным путем ослабления гнета и правительственного произвола»¹.

Правление Николая I было, собственно, продолжением политики его брата образца начала 20-х годов. В целом обстановка николаевско­го царствования не была благоприятной ни для развития общества, ни для усиления общественного мнения. Ни то, ни другое, однако, задавить не удалось. Это было результатом объективного развития страны. Как писал С. М. Соловьев, даже генералы боятся общественного мнения^[883][884].

С самого начала царствования Николая I правительство внимательно следило за общественным мнением и старалось им руководить, направ­лять в нужное русло. Яркий пример тому - стремление руководства страны создать в народе и в обществе негативный образ декабриста и представить события 14 декабря 1825 г. как выступление врагов народа, только и мечтавших о захвате власти. Благодаря различным манипуля­циям, через прессу, через искусственно раздуваемые слухи, через своих агентов царские власти довольно широко распространили в народе мысль о том, что декабристы - это помещики, которые выступили против желания нового царя предоставить крестьянам волю и возжелали ис­требить всю царскую семью^[885]. Тем не менее, крестьянское движение продолжало возрастать. Если за первые 25 лет, с 1801 по 1825 г., было 190 выступлений, потребовавших 25 вводов команд, то за вторые 25 лет, т. е. с 1826 по 1850 г., было отмечено 463 выступления с 74 вводами. А только за 10 лет с 1851 по 1860 г. было 472 выступления, потребовав­ших 66 вводов^[886][887].

Это вынудило власти принять соответствующие меры. В Манифе­сте от 12 мая 1826 г., который рассматривается в литературе как пер­вое обращение императора к народу, имелось требование под угрозой жестоких наказаний немедленно прекратить всякие толки о свободе³. Наблюдение за общественным мнением (Γopinion publique) было пору­чено III отделению, и в первых же его отчетах на французском языке имелся раздел о его состоянии. Эти отчеты датируются 1827-1830 гг.^[888]

Власть и общественное мнение в России XVIII-XIX веков365 В следующем за ними отчете имелся раздел «Обозрение происшествий μобщественного мнения в 1831 г.», но далее это название раздела реши­ли несколько изменить, и он стал называться «Обозрение расположения умов и различных частей государственного управления в 1832 г.»¹. С таким названием раздела и с подразделом «О расположении умов» царю предоставлялись отчеты III отделения с 1832 по 1837 г. Затем название раздела вновь меняется и формулируется «Обозрение духа народного и разных частей государственного управления в 1838 г.» с подразделом под названием «О духе народном»^[889][890]. В следующем году название вновь меняется и императору представляется «Нравственно-политический отчет за 1839 г.», с подразделом «Извлечение из общего мнения и слу­хи, доносящиеся в публике»^[891].

Такие нравственно-политические отчеты, как составная часть общих отчетов III отделения, составлялись с 1839 по 1850 г. С 1851 г. такой раздел уже отсутствует. Казалось, что в нем нет необходимости, хотя наблюдения за состоянием общественного мнения производились и, например, в отчете за 1855 г. было написано: «Наблюдение за общим духом народным, во время настоящего тяжкого испытания (Крымской войны - В. Г.), приводит к самому утешительному заключению...»^[892] Эти «утешительные заключения», по-видимому, были причиной тому, что специальные разделы об общественном мнении, а затем и нравствен­но-политические отчеты посчитали излишними. Лишь с 1859 г. вво­дится специальная рубрика под названием «Нравственно-политическое обозрение», которое и призвано было давать информацию о состоянии общественного мнения. Произойдет это уже при другом императоре - Александре II, когда общественное мнение, действительно, значитель­но оживилось. В 1860 г. эта рубрика уже называется «По наблюдению за нравственным состоянием жителей»^[893], а в 1861 г. - «Нравственно­политическое обозрение за 1861 год»^[894], т. е. вернулись к нравственно­политическим отчетам 1830-1850 гг.

И изучение отчетов III отделения, и ряд других материалов, отра­жающих общественное мнение той поры, свидетельствуют о том, что и в годы николаевского царствования крестьянский вопрос оставался важнейшим вопросом страны. Он был многоаспектным и касался не только ликвидации крепостного права^[895], а имел прямой выход и на другие категории крестьянства, например государственных крестьян, крестьян

удельных, колонистов и т. д. О стремлении крестьян к обретению сво­боды отчеты 111 отделения говорят неоднократно вплоть до известного вывода о крепостном состоянии как пороховом погребе под государством. В отчете за 1840 г. писалось: «Мысль крестьян о свободе год от году угрожает опасностью будущие времена России»¹. В 1842 г. 111 отделение вновь пишет о том, что уничтожение крепостного состояния в России составляет постоянный предмет толков и опасений помещиков^[896][897]. В от­чете за 1847 г. подчеркивалось: «В течение прошедшего года главным предметом рассуждений во всех обществах была непонятная уверен­ность, что Вашему величеству (т. е. Николаю 1 - В. Г.) непременно угодно дать полную свободу крепостным людям»^[898].

В отличие от XVIII в. в это время уже было немало противников крепостного права в среде самого дворянского общества. Решительными противниками крепостного права были западники и славянофилы. В 1839 г., когда еще славянофильство находилось в стадии формирова­ния, А. С. Хомяков в узком кругу своих единомышленников характе­ризовал крепостное право как наглое нарушение всех законов, как мерзость рабства. Близки к такому же восприятию крепостного права И. С. и К. С. Аксаковы и другие славянофилы^[899]. Более того, один из славянофилов - В. А. Черкасский - в своих имениях проводит работу по ликвидации личной зависимости своих крестьян и только за 10 лет, с 1847 по 1857 г., у него выкупилось более половины крестьян, полу­чив личную свободу и соответствующие участки земли^[900].

Достаточно хорошо известно отношение к крепостному праву и виднейших представителей западничества: Т. Грановского, И. С. Тур­генева и др., сближавшее их в этом вопросе со славянофилами. Еще более радикально была настроена та часть западников, которые полу­чили в литературе название революционеров-демократов. Н. П. Огарев освободил часть своих крестьян с землею^[901]. Последовательными про­тивниками крепостного права были А. И. Герцен^[902], М. А. Бакунин, В. А. Энгельсон^[903].

Тем не менее, они не составляли в николаевское время большинство общества, не они были главными источниками формирования обществен­ного мнения. Это мнение было в основном консервативным, а консерва­торы стремились сохранить существовавшее положение без каких-либо

Власть и общественное мнение в России XV111-X1X веков3 67 существенных изменений. Помещики-экономисты обосновывают свои взгляды теоретически, выступая в печати или в рамках тех или иных общественных мероприятий. Так, помещик Дурасов 28 ноября 1842 г. зачитал свой доклад в Вольном экономическом обществе на тему «Взгляд на положение крестьян в России и сравнение их с классом ра­бочего народа в иностранных государствах», где доказывал, что «про­славленная вольность» на Западе отнюдь не служит к экономическому благополучию крестьянства¹. Еще до этого, в 1835 г., чиновник Мини­стерства внутренних дел Пассек подает записку, в которой заявляет, что большинство дворян против отмены крепостного права, поскольку не может свыкнуться с мыслью о возможности эффективно владеть землей и иметь хорошую прислугу при отсутствии крепостного права^[904][905]. В начале 50-х годов ряд органов русской прессы начал буквально вос­певать крепостное право и вообще благоденствие России под скипет­ром православного царя^[906].

В правительственных сферах в ЗОМО-е годы лишь отдельные са­новники высказывались за реформы, большинство иерархов Русской православной церкви и в конце 50-х годов принадлежало к числу несо­чувствующих реформе^[907], большинство же общества было в то время консервативно, и нет оснований относить его к радетелям за крестьян­скую реформу. А. А. Кизеветтер, который специально изучал роль рус­ского общества в реформе 1861 г., обращаясь к времени царствования Николая I, привел обширную цитату из Г. Успенского, суть которой заключалась в том, что «надо постоянно бояться - это корень жизнен­ной правды»^[908].

Аграрно-крестьянский вопрос обсуждался в разных слоях общества, и это обсуждение было хорошо известно в правительственных кругах, которые особенно ему не препятствовали. Ужесточение происходит только после 1848 г. Иное дело - изменение политического устройства страны, конституция, представительные учреждения, политическая свобода. Само общество больше желало политической свободы, неже­ли отмены крепостного права. Тем не менее, говорить об этом было сложнее, чем о крестьянском вопросе, русский конституционализм за 30 лет правления Николая 1 прослеживается слабее, чем в предшест­вующее царствование.

То, что К. Аксаков записал в своей записке Александру II: «сила власти - царю, сила мнения - народу», славянофилами вынашивалось и много раньше. Не случайно, в литературе это называется известной славянофильской политической формулой .

В целом в высших кругах заметен уход в себя, и эти настроения отра­зил отчет III отделения за 1843 г. В нем отмечено, что высшее общество, позволявшее себе в прежние времена рассуждать о действиях прави­тельства, гласно хваля или порицая принимаемые им меры, стало укло­няться от подобных суждений и хранит ко всему какое-то равнодушие. Далее написано, что то же самое заметно и в других слоях общества, до такой степени будто все поражены какой-то апатиею^[909][910]. В 1847 г. уже в другом отчете посчитали нужным записать: «Вообще, в прошедшем году, нежели когда-нибудь, общественное мнение порицало меры пра­вительства: в особенности роптали при слухе об уничтожении чинов и несколько вооружились против воспитания, которое дается юношеству в учебных заведениях Министерства просвещения»^[911]. Конечно, трудно сказать, сколь широко эти частные вопросы затронули общество, но важна констатация наличия общественного мнения и его некоторого оживления.

Вообще, если Александр I считал нужным опираться на обществен­ность, во всяком случае в начале своего царствования, то для Николая I характерна иная линия поведения. Новый общественный подъем, на­чавшийся в середине 50-х годов, во многом походил на начало XIX в., но был более результативным в проведении соответствующих реформ. Еще в ноябре 1855 г. по случаю 50-летия сценической деятельности М. С. Щепкина - гордости русского театра - в Москве состоялся банкет, собравший до 300 человек, прежде всего представителей московской интеллигенции. И вот на этом банкете, состоявшемся еще до заверше­ния Крымской войны и заключения мирного договора, К. С. Аксаков встал и произнес тост «в честь общественного мнения». Как писал сво­ему сыну И. С. Аксакову присутствовавший на банкете С. Т. Аксаков: «Две секунды продолжалось молчание и разразилось криком и громом рукоплесканий. Все встали со своих мест, чокались, обнимались, не­знакомые знакомились с Константином... Ни музыкой, ни тостом в честь искусства и театра не могли унять хлопанья и крика»^[912].

Тост К. С. Аксакова принял характер откровенной демонстрации московского общества. Он получил широкий резонанс и по-разному воспринимался в самом обществе и в правительственных верхах. Гене­рал-губернатор Москвы А. А. Закревский, отличавшийся известными

консервативными взглядами, выразил свое неудовольствие и не позво­лил сообщить об этом событии в московской печати. Не встретило оно поддержки и в высших сферах Петербурга. Любопытно, что и запад­ники поначалу с настороженностью отнеслись к инициативе Аксакова и, вообще, к этому щепкинскому торжеству. К. Д. Кавелин в связи с этим писал М. П. Погодину: «Щепкинский обед тоже тревожит здесь всех и служит предметом сильных разговоров. Если все так было, как рассказывают, то нельзя не пожалеть, что Аксаков поторопился тос­том»¹. Речь шла, таким образом, не о принципиальном несогласии с аксаковским тостом, а только о его своевременности. Кавелин явно преувеличивал, когда писал, что тревога охватила всех. Все-таки на обеде присутствовало 300 человек и их поддержка или, во всяком слу­чае, поддержка большинства, значила многое.

Западники были не меньшими, чем славянофилы, сторонниками общественного мнения и, как тогда уже говорили, гласности. Весьма показательна «Записка о письменной литературе» того же К. Д. Каве­лина, опубликованная в одном из герценовских изданий в 1856 г. Среди прочего Кавелин там писал: «Станем ли мы прислушиваться к общест­венному мнению, мы услышим одно: требование гласности; станем ли мы читать более или менее детальные статьи рукописной литературы, мы увидим одно: требование гласности. Теперь же самые факты ука­зывают на нее, как на единственное средство против явного зла»^[913][914].

Еще до этой работы Кавелина в полный голос заговорил его адре­сат М. П. Погодин, ранее известный как видный деятель «официальной народности», но заметно полевевший уже во время Крымской войны. Едва взошел на престол новый император Александр II, как Погодин направил ему свою записку под названием «Царское время», где среди прочего писал: «Определить, в какой степени может быть допущена гласность, в видах предохранения правительственных и прочих реше­ний от произвольности и учреждения над ними новой необходимой инстанции - бдительного общего мнения, без которого само прави­тельство остается часто во тьме»^[915].

О необходимости формирования общественного мнения пишет в далеком Лондоне и А. И. Герцен. В «Колоколе» за 1 августа 1857 г. он, уже почувствовав определенные изменения в верхах, выражался весь­ма определенно: «Мы не только накануне переворота, но мы вошли в него. Необходимость и общественное мнение увлекли правительство в новую фазу развития, перемен, прогресса»^[916]. По Герцену, не только осоз­нанная верхами необходимость, но и общественное мнение вынудили

правительство обратиться к реформам. Общество пришло в движение, и сила его мнения была уже довольно ощутимой. Это, действительно, признавалось большинством, но были отдельные голоса предостере­жения и скептицизма.

Один из оставшихся в живых декабристов, человек умудренный жизненным опытом и суровыми испытаниями, так и не пожелавший вернуться из далекой Сибири, - И. И. Горбачевский - позволил себе иметь другое мнение. В своих воспоминаниях он проводил следую­щую идею: «Я не верю никакой гласности в печати, не верю успеху ни в чем, не верю обещанной свободе»'. Горбачевский хорошо знал ад­министративные порядки и непрекращающийся произвол властей, но его скептицизм в ту пору был редчайшим исключением. Большинство деятелей общества выражали надежды и среди прочего видели обще­ственное мнение и желали его расширения. Явные сдвиги влево можно проследить и в материалах, исходивших из кругов, не отличавшихся заметным либерализмом. А. В. Никитенко в своем дневнике оставил следующую запись: «Я полагаю необходимыми для России всякие улучшения, считая главными началами в них: гласность, законность и развитие способов народного воспитания и образования...»^[917][918]

Требование гласности овладело довольно широкими кругами общес­тва. В «Голосах из России» Герцена оно выходит на первое место. В «Письме к издателю» К. Кавелин и Б. Чичерин рассматривали гласность как чуть ли не единственное средство против явного зла^[919]. Там же Н. А. Мельгунов проводит мысль о том, что одна гласность способна оградить от беззаконий правосудия, избавить от лести, лжи и лицемерия, поднять и облагородить людей^[920]. Борьба общества за гласность, за общест­венное мнение очень хорошо осознавалась властями. Их положение было двойственным. С одной стороны, бюрократия прекрасно пони­мала, что гласность явно была направлена против нее самой, против злоупотреблений чиновничества, с другой - она лучше других знала о той поддержке, которую ей оказывали на самом верху, пытаясь добиться проведения самой главной реформы того времени - крестьянской.

В отчете 111 отделения за 1858 г. прямо говорилось: «Таким обра­зом, в минувшем году два главных предмета вводили в соблазн и в проступки, хотя и не собственно политические, но требовавшие наблю­дения постоянного, именно преобразование быта крестьян и общест­венное мнение»^[921]. Никогда прежде, при всем внимании к общественному мнению, 111 отделение не ставило его на такую высоту.

Не только для предреформенного, но и для пореформенного време­ни роль общественного мнения была несомненной, о чем довольно часто высказывались публично. Одни авторы, такие, как П. Щебальский, Б. Чичерин или И. Аксаков¹, придавали ему большое значение, а такие - как Р. Фадеев - отмечали «отсутствие сложившихся мнений и обще­ственных органов, способных установить взгляды большинства и вы­ражать их с достаточным весом»^[922][923].

Что же касается основных проблем, будораживших это обществен­ное мнение, то накануне реформы, да и после нее, ни одна из них не была по своей значимости сравнима с крестьянским вопросом. Она приобрела общенациональное значение, обсуждалась в различных со­циальных кругах. Но в общественном мнении не было единства по этому важнейшему вопросу в России. Различия между общественно- политическими направлениями - консервативным, либеральным и ра­дикальным, особенно революционно-демократическим, были отнюдь не в деталях, а по существу. Но объективно с народными пожеланиями все больше сближались программы участников левого направления, и с каждым десятилетием это становилось все более заметным.

Вторым важнейшим вопросом, как отмечалось в упоминавшемся отчете III отделения за 1858 г., было общественное мнение. Фактически, это было не мнение как таковое, а усиливавшееся стремление широких кругов общества к свободе слова и печати не ради самих по себе, а с целью ограничить произвол администрации. Это противодействие бю­рократии сближало все три главных общественно-политических на­правления страны намного больше, нежели крестьянский вопрос. Все они, действительно, ратовали за свободу самовыражения, но ставили при этом разные цели. Антибюрократический налет хорошо заметен по материалам, которые публиковались в герценовских «Голосах из России». К. Кавелин и Б. Чичерин в «Письме к издателю» прямо писа­ли об алчной, развратной и невежественной бюрократии, видя в ней прямого врага России и называя ее тиранией нового рода^[924]. Там же Н. Мельгунов выступает против чиновничества и ратует за ограничение произвела бюрократии^[925]. Это ограничение он усматривает в расширении гласности. Интересно, что в публикациях того времени бюрократия противопоставляется императору. Во многом это было так, поскольку в предреформенное время царь был настроен на реформирование страны, с чем были согласны далеко не все представители не только

верхних, но и средних слоев бюрократии. Вообще, бюрократию отде­ляли и от народа, и от общества, и от самодержавия. Причем ее резко бичевали не только в публицистике, но и в художественной литературе, и в различных общественных местах¹.

Буквально все беды страны видели в бюрократии славянофилы и едко бичевали ее. А. И. Кошелев посвящает борьбе против бюрокра­тии специальную главу в своей брошюре «Какой исход для России из нынешнего ее положения?»В ней бюрократия, назначенная, по словам автора, самим царем, предстает как нечто совершенно «самостоятельное, столько же вредное для государства, сколько гибельное и ненавистное для России и даже для того сословия, из которого она исходит». Главное для бюрократа - это статус-кво, увековечение своих выгод. «Пресечь бюрократию постепенно нельзя, надобно пресечь корень зла, а это можно совершить только через кровавые революции или посредством благовременного искреннего и полного единения царя с народом»^[926][927].

Настроения против бюрократии сливались и с недовольством деятель­ностью силовых структур государства, являвшихся составной частью бюрократии. Особенное недовольство вызывала деятельность полиции. Собственно, и раньше полицией, и московской, и петербургской, были крайне недовольны. Даже в отчете 111 отделения за 1832 г. об этом пи­салось прямо и недвусмысленно - о нескончаемых жалобах на поли­цию Петербурга, причем, как там отмечалось, жалобах правильных^[928]. С тех пор ничего не изменилось, и генерал Д. Никифоров, уже описывая московскую полицию пореформенной поры, подчеркивал, что эта «по­лиция в большинстве случаев состояла из служебных отбросов, которые не только тайно, но даже явно брали взятки, не стесняясь ни общест­венным мнением, ни тысячью глаз, смотрящих на это беззаконие»^[929]. По мнению П. А. Зайончковского, наиболее широко процветало в середине XIX в. взяточничество и воровство среди губернской администрации. Хотя, как отмечает исследователь, «всеобщее мздоимство» и «лихоимст­во» почти не находят своего отражения в официальных документах^[930].

Исследования последнего времени подтвердили широчайшее распро­странение в России коррупции, существование целой системы взяток, принявших организованные формы^[931]. В связи с этим, общественное мнение второй половины XIX в. было реакцией на чиновничий произ-

Власть и общественное мнение в России XVIH-XIX веков3 73 вол, и результатом такого массового настроения было усиление стрем­ления к правовому, гражданскому обществу. В эту эпоху все большей популярностью пользуются конституционные идеи, значительную роль в популяризации которых сыграла либеральная журналистика и профессура.

В записке министра народного просвещения А. В. Головнина, по­данной царю в 1862 г., отражаются различные мнения в обществе по поводу государственного устройства.

Министр писал: «Вообще все приверженцы всех вышеуказанных учений прежде всего требуют полной свободы слова для изложения своих мнений и к достижению этого направлены все их усилия»¹.

При всех отличиях, замеченных Головниным в обществе, он четко выделяет то общее, что их всех объединяло. Это требование свободы слова. Но были и другие, общие для большинства представителей об­щества, точки зрения. Они касались, как уже отмечалось, отношения к бюрократии. Отношения негативного, и это недовольство администра­тивными структурами охватило не только левых и либералов, но и консервативные слои общества. Последние в предреформенное время и несколько позднее активно критиковали деятельность правительства и шли с ним на прямой конфликт. Антибюрократические тенденции хорошо просматриваются в брошюре В. П. Орлова-Давыдова, требовав­шего сохранить за дворянством все привилегии и именно ему желав­шего поручить разрешение крестьянского вопроса^{[932][933][934]}.

III отделение обратило внимание на повышенно критический под­ход тогдашней печати к деятельности администрации как в центре, так и на местах. В отчете за 1861 г. оно писало: «Утвердившаяся в наших периодических изданиях гласность и общественные мнения касаются наиболее мелких злоупотреблений и чиновников; но иногда осуждению подвергаются начальники губерний и другие значительные лица>Г. Там же писалось о критическом отношении к некоторым историческим ли­цам, например к Петру I, о нерасположенности писателей к аристокра­тии, чинам и внешним отличиям и о том, что они ратуют за уравнение прав и сближение всех сословий, но одновременно проявляют живей­шую заботливость о простолюдинах.

Литература и периодическая печать стали проявлять большое внима­ние к естественным наукам, а также к политической экономии и вообще экономике, прививая вкус к этим вопросам своим читателям. С. Н. Южа­ков, несомненно один из крупнейших социологов страны, впоследст­вии вспоминал: «Экономические вопросы тогда заслонили собою все

остальные; политическая экономия стала оракулом общественного мнения»¹. Этот интерес к науке отметило и 111 отделение, обратившее внимание на развитие политической экономии и философии. Состави­тели соответствующего отчета не преминули отметить, что «в этом, за­служивающем уважения стремлении также скрывается своего рода зло. В журналах наших появились статьи, проникнутые духом социа­лизма и материализма»^[935][936].

Многие органы прессы устанавливают своего рода диктат. Если А. В. Никитенко в своем дневнике писал о духе нетерпимости и стра­сти к умственному и нравственному деспотизму так называемого пе­редового общества, то нечто подобное утверждает и М. Гершензон в самом начале XX в. Он подчеркивал: «Нигде в мире общественное мнение не властвует так деспотически, как у нас, а наше общественное мнение уже две трети века неподвижно зиждется на признании этого верховного принципа: думать о своей личности - эгоизм, непристой­ность; настоящий человек лишь тот, кто думает об общественном, ин­тересуется вопросами общественности, работает на пользу общую»^[937].

В эту эпоху общественное мнение в стране заявило о себе как никогда прежде. Будировалось множество проблем, но после 1861 г., все-таки на первое место в обществе вышла проблема государственного устрой­ства, политических свобод, построения правового, гражданского общест­ва^[938]. Проблема конституции будировалась в разных слоях общества, во всех трех главных общественно-политических направлениях. Когда вышли прокламации под названием «Великорусе», в трех номерах в июне, сентябре, октябре 1861 г., то III отделение, естественно, не могло не обратить на них внимание. Характеризуя последний номер, III отде­ление писало: «В 3-м № говорилось исключительно о средствах ввести у нас конституционное правление. Хотя мысли о последнем распро­странены у нас в довольно сильной степени между дворянством, уче­ными и в молодом образованном поколении, но упомянутые воззвания особенного впечатления и беспорядков не произвели нигде»^[939].

Общественное мнение формировалось и по ряду внешнеполитичес­ких проблем. Здесь не всегда взгляды общества совпадали с реальной политикой правительства России. Так, различные подходы выявились по итальянскому вопросу. Правительство и новый министр иностран­ных дел А. М. Горчаков не поддержали поначалу итальянское нацио­нально-освободительное движение, тогда как значительные слои рус­

ского общества оказали ему свое сочувствие!, а некоторые русские моло­дые люди вступили в отряды Д. Гарибальди или оказывали ему другие формы поддержки. Русское общество активно откликнулось на события в Юго-Восточной Европе в начале 60-х годов. Не осталось оно равно­душным и по отношению к войне Севера и Юга в США, но по этому вопросу между обществом и правительством не было серьезных разно­гласий. И те, и другие поддерживали северян^[940][941]. Особое внимание рус­ского общества вызвали события на Балканах во время Восточного кризиса 70-х годов, в период самостоятельной поддержки движения балканских народов, и во время русско-турецкой войны 1877-1878 гг., когда общество и правительство действовали воедино. После войны и Берлинского мирного договора 1878 г. между частью общества и вер­хами вновь возникают проблемы^[942].

В отчете III отделения за 1863 г. отмечалось следующее: «Общест­венное мнение, до сих пор не существовавшее в России, успело в по­следние годы образоваться, окрепнуть и теперь сознает свое значение^[943]. Составители этого раздела, однако, забыли об отчетах конца 20-х годов, где общественному мнению придавалось особое значение, но они отра­жают переход от времени Николая I к эпохе Александра II, когда обще­ственное мнение, действительно, никто уже не мог отрицать и власти приходилось с ним считаться.

Эпоха после 1 марта 1881 г. с четким поворотом правительственного курса вправо не могла не сказаться на состоянии общественного мнения и на отношении к нему правительственных верхов. Еще совсем недав­но, в конце 70-х годов, и даже в 1880 г. ситуация была совсем иной. В. П. Мещерский передавал содержание своего разговора с М. Т. Лорис- Меликовым, состоявшегося в 1880 г., и в нем, среди прочего, этот че­ловек, получивший огромную власть, говорил: «Теперь время такое, - продолжал Лорис, - что нельзя не прислушиваться к общественному мнению: нельзя допускать крамолы, но надо избегать проявления дес­потизма»^[944]. Но уже летом 1881 г. стали распространяться слухи о том, «что правительство желает восстановить времена царствования импе­ратора Николая I» и в официальных материалах писалось о «все еще тревожном настроении общества»^[945].

Нельзя сказать, чтобы сразу после убийства Александра II или после Манифеста 29 апреля самодержавие объявило войну обществу и обще­ственному мнению. Процесс шел постепенно, но настоятельно, и атмо­сфера сгущалась как бы продвижением мелких тучек, которые все больше и больше заслоняли и раньше не очень-то летнее солнце. Чем дальше, тем больше появляются свидетельства, похожие на те, что можно было встретить в описаниях конца николаевского царствова­ния. Когда-то И. С. Аксаков направил потрясающее по силе письмо из Бендер 23 ноября 1855 г., письмо, привлекшее внимание многих ис­следователей и свидетельствующее о чрезвычайно тягостном впечат­лении, которое произвело на молодого славянофила знакомство с то­гдашней российской действительностью. Проходит более 30 лет, и за день до своей кончины уже ветеран славянофильства чуть ли не до­словно передает свои настроения давнему знакомому, деятелю полтав­ского земства Г. П. Галагану. 26 января 1886 г. И. С. Аксаков писал; «Как трудно живется на Руси!.. Есть какой-то нравственный гнет, ка­кое-то чувство нравственного измора, которое мешает жить, которое не дает установиться гармонии духа и тела, внутреннего и внешнего существования. Фальшь и пошлость нашей общественной атмосферы и чувство безнадежности, беспроглядности давит нас»¹.

А. Корнилов писал, что еще с 1866 г. настроение общества было чрезвычайно угнетенным, но после прихода в правительство Д. Тол­стого он уже пишет о «новом дворянском реакционном направлении», которое стало проводить правительство во внутренних делах^[946][947]. А. Ки- зеветтер, передавая тогдашние настроения мыслящей интеллигенции Москвы, пишет о настроениях тяжелой подавленности, какой-то ник­чемности существования, суженности жизненного горизонта. Что ка­сается правящей бюрократии, то, по Кизеветтеру, «она привыкла пре­небрегать этим элементом государственной жизни и ставить ни во что роль общественного мнения»^[948].

Действительно, буквально за несколько лет происходят разительные изменения в курсе правительства. Еще недавно Лорис-Меликов считал невозможным не прислушиваться к общественному мнению, а новое руководство страны, вспомнив николаевские времена, решило его ни во что не ставить. Однако действительная картина в этой области была более сложной. Усиление позиций консервативного дворянства, прежде всего землевладельческого, усиливало и роль требований этой прослойки общества. Именно к нему повернулись правительственные верхи, когда обратились к «обществу» за содействием в борьбе с «крамолой».

Активность консервативного дворянства еще более усилилась, ко­гда оно убедилось в настроениях нового царя. Александр III и в своей речи во время коронации в мае 1883 г., и в рескрипте от 21 апреля 1885 г. стремился поддержать дворянское сословие как первенствующее сре­ди других. Он высоко оценивает его заслуги и обещает ему помощь в сохранении его привилегий. Он заверяет в своей поддержке дворянст­во и в экономической сфере, и в армии, и в местном управлении, и в суде, вообще подчеркивая его первенствующее место. И как ответная реакция, как результат внимания монарха к дворянству следуют мно­гочисленные адреса дворянских собраний по случаю опубликования этого рескрипта, давно оцененного как сигнал к общему наступлению дворянской реакции¹.

Дворянский реванш набирал силу, и сотрудничество дворянства и правительства все более усиливалось. Д. Толстой в беседе с императором Александром III прямо заявил, что реформы прошлого царствования были ошибкой и поэтому задача министра внутренних дел заключается в парализации сил, оппозиционных правительству^{[949][950][951]}. Само назначение Толстого было с негодованием встречено как либералами, так и демо­кратами, и с большим воодушевлением в консервативных кругах, где оно приветствовалось и Катковым, и Мещерским'’. Общественное мнение после назначения Толстого раскололось, но консерваторы ликовали. Таким образом, произошло слияние консервативного общества и пра­вительства.

Формируя общественное мнение, консервативные идеологи вели активную борьбу не только против радикального лагеря, но и против либералов, в которых они видели порой даже большее зло. Они резко нападали на основы буржуазной демократии, бичуя конституционализм, парламентаризм, гражданские свободы. Однако сломить либералов не удалось даже в трудные для них 80-е годы. Несмотря на ухудшавшуюся ситуацию, либеральные издания продолжали поддерживать своих сто­ронников, по-своему формировать общественное мнение. Речь идет о «Русских ведомостях», «Русском курьере», «Московском телеграфе», «Стране», «Порядке», «Вестнике Европы» и других либеральных газе­тах и журналах. П. А. Зайончковский даже писал, что в то время «единственным выразителем общественного мнения, рупором полити­ческой мысли являлась периодическая печать: газеты и толстые жур­налы»^[952]. Единственными они, конечно, не были, существовали и другие

источники формирования общественного мнения. Это и художествен­ная литература, и распространение слухов, и театр, и церковь, и другие общественные места. Но роль периодической печати, действительно, была особой. Несмотря на цензурное засилие, печати удавалось под­нимать вопросы, волновавшие русское общество.

Либералы продолжали формировать общественное мнение по ряду злободневных вопросов русской жизни. Из них первейшее место за­нимал крестьянский вопрос. Примечательно, что и в 1882 г. один из публицистов «Вестника Европы» положительно оценивал известные «Письма из деревни» А. Н. Энгельгардта, где автор ратовал за уничто­жение помещичьего хозяйства. Сам автор - Арсеньев - выступал за содействие переходу земель в руки крестьян, а также за поднятие ум­ственного уровня народа путем общения его с интеллигенцией. Прак­тически все либералы признавали крестьянское малоземелье, но по- разному видели средства его ликвидации¹.

Если на рубеже 1870-1880-х гг. либералы пытались говорить с властью от имени общества^[953][954], то затем они как бы уходят внутрь себя. Редко кто из них позволял себе открыто выступать против правившего режима, но молчание отнюдь не было согласием. Известный монархист С. С. Оль­денбург на этот счет оставил следующее свидетельство: «Но произошли ли за царствование императора Александра III действительные пере­мены в настроениях образованных классов? Интеллигенция притихла, смолкла, враждебность исчезла с поверхности, но, тем не менее, она осталась. Все меры царствования встречали глухую, по внешности сдержанную, но непримиримую критику. Болезнь оказалась только за­гнанной вглубь»^[955].

Несмотря на явную реакцию начала 80-х и последующих годов, продолжали по-своему воздействовать на общественное мнение и пред­ставители радикального крыла русского общества. Их возможности были намного слабее, чем у консервативных кругов и даже, чем у либе­ралов. К демократическим органам печати относились «Отечественные записки», редактировавшиеся М. Е. Салтыковым-Щедриным. На стра­ницах этого журнала выступали также Н. К. Михайловский, с которым он начал сотрудничать еще с декабря 1869 г., Г. 3. Елисеев, С. Н. Кри­венко, С. Н. Южаков, А. Э. Эртель, М. К. Цебрикова, А. Н. Энгельгардт и другие публицисты и писатели левого направления. Вплоть до за­крытия журнала в 1884 г. он пользовался значительным авторитетом среди своих сторонников и вызывал неприязнь, особенно среди кон­серваторов и реакционеров. В сентябре 1881 г. Б. Маркович писал

М. Каткову, что журнал «прямо, не стесняясь нисколько, подбивает своих читателей на смуту, признает героями Желябовых и К°. Целые книжки журналов подбираются статья к статье в этом смысле»¹.

После 1 марта и «Отечественные записки» должны были учитывать новый дух времени. К числу изданий, куда прорывались журналисты демократического направления, относилось и «Русское богатство». Этому журналу повезло. Начав выходить в 1876 г., он продолжал изда­ваться до 1918г.

Едва Александр III взошел на престол, как «Русское богатство» от­кликнулось специальной рецензией на первое русское издание книги ф. Гольцендорфа «Роль общественного мнения в государственной жизни». Это был своеобразный повод выступить от имени общества и, отталкиваясь от сочинения известного немецкого криминалиста, вы­сказать свое мнение о роли общественного мнения. Автор рецензии В. О. Португалов, некогда активный член Харьковско-Киевского тайного общества, отметил подверженность общественного мнения чрезмер­ной произвольности. В этом он видел и его неоспоримое могущество, и его печальную слабость. По его мнению, ни всеобщее избирательное право (суффраж универсель), ни даже печать не могут служить безус­ловно верным выражением общественного мнения. «Совсем наоборот, - пишет Португалов, - весьма и весьма нередко все эти органы могут выражать мнения, идущие вразрез и с общественными интересами, и с общественным мнением»^[956][957]. Далее Португалов продолжает: «... это по­тому, что общественное мнение заслоняется другими факторами, не­сравненно более могущественными по своим материальным средст­вам». Представляя книжку Гольцендорфа, Португалов позволил себе не согласиться только с одним ее выводом, а именно с утверждением его о том, что пресса в большинстве случаев создает общественное мнение. По Португалову, пресса лишь высказывает выработанное или сложившееся в обществе мнение, мнение уже готовое, и прессе редко удается переделать или переиначить его. Будущее, по Португалову, вполне принадлежит общественному мнению, «которое для полноты своего идеального развития и совершенства, нуждается несомненно в прогрессивном развитии самого общества»^[958].

Демократической направленностью отличались и журналы «Дело», «Московский телеграф», «Русский курьер»^[959]. Русские левые, в отличие от консерваторов и от либералов, выступали также на страницах бес­

цензурной печати, нередко выходившей за границей. «Общее дело» издавалось все 80-е годы. «Народная воля», печатавшаяся в Петербурге и Москве, выходила до 1885 г. Известны и другие издания бесцензур­ного характера: «Знамя», «Зерно», «Листок «Народной воли», «Черный передел» и др. В специальной записке Департамента полиции от 24 авгу­ста 1883 г. отмечались характерные особенности периодической печати в целом, с ее тенденцией к республике, коммунизму и атеизму и, как там писалось, «называя свои издания органами общественного мнения, они путем такого обмана стараются возбудить к себе доверие публики для проповеди ложных теорий и средств борьбы с правительством»¹.

Одним из инструментов воздействия на общественное мнение, кото­рым традиционно пользовались радикальные слои общества, были раз­личного рода листовки. В 1881 г. было выпущено 77 таких листовок, в 1885 - 5, а в 1890 - 32. Достигнув своего апогея в 1881 г., листовочная кампания затем постепенно спадает и, дойдя до своего минимума в 1885 г., далее то возрастает, то падает^[960][961]. Интересно, что в 80-е годы замет­но увеличивается количество листовок, прямо направленных к обществу. Их стало заметно больше по сравнению с 60-ми и 70-ми годами.

Как и раньше, общественное мнение формировалось не только во­круг внутриполитических и вообще внутренних дел страны, но опре­делялось и проблемами внешней политики и международных отноше­ний. Довольно активно высказывались мнения в печати и в повседнев­ной жизни о последствиях русско-турецкой войны 1877-1878 гг., о со­бытиях на Балканах середины 80-х годов, в частности о сербско- болгарской войне, об обострении отношений России с Болгарией и по­следующем прерывании между ними дипломатических отношений. Внимание печати постоянно привлекают отношения между Россией и Германией, между Россией и Францией и т. д. В начале 80-х годов на­родовольческая печать неоднократно писала о возможности нападения Германии на Россию^[962]. Много внимания уделялось англо-российским противоречиям, в частности в Средней Азии, и в целом политике Рос­сии в Средней Азии. Постоянно обращалась русская печать к ситуации в Австро-Венгрии и взаимоотношениям с ней России. В современной литературе отмечены внешнеполитические концепции российского консерватизма, идеи в области внешней политики российского либера­лизма и либерального народничества, а также позиции по этим вопро­сам революционной демократии^[963]. В этой литературе подчеркивается, что вторая половина XIX в. характеризуется резким усилением внимания

Власть и общественное мнение в России XVIII-XIX веков3 81 общественности к вопросам внешней политики и международных от­ношений¹.

Новый этап усиления роли общественного мнения и общества как такового относится к началу 90-х годов. Одним из событий, оказавшим большое воздействие на общественный подъем того времени, стал го­лод 1891'г. и продолжение его в следующем 1892 г. Он сразу нашел отражение в печати и породил полемику даже по такому, казалось бы, ясному вопросу, оказывать ли голодающим губерниям помощь или нет. Однако консервативная пресса здесь, особенно поначалу, заняла свою особую позицию. Флагман консервативной журналистики от­крыто выступил против движения помощи голодающим. Речь идет о «Московских ведомостях», где вышел ряд материалов, видевших в этом движении политическую подоплеку. Но после того, как прави­тельство признало необходимость такого движения и сам наследник престола возглавил Комитет по оказанию помощи голодающим, тон консервативной прессы заметно изменился. Общественное мнение еще больше укрепилось в необходимости развертывания именно обществен­ной самодеятельности, и говоря словами М. Цебриковой, общественное мнение^[964][965] было в подавляющем большинстве в пользу тех подвижников из общества, которые вели трудную повседневную борьбу с голодом.

Но политическая подоплека, скорее всего даже политическая со­ставляющая в общественном движении по борьбе с голодом, конечно, имелась, и она хорошо прослеживается при изучении содержания лис­товок той поры. Из восьми известных листовок 1891 г. - четыре, т. е. половина, были посвящены голоду и могут рассматриваться то ли как политические намеки, то ли как памфлеты. В одной из таких листовок дается откровенная критика правительственной политики и даже со­держится призыв к созыву земского собора в целях предотвращения революционного взрыва. В другой вскрываются причины голода 1891 г. и имеется призыв к изменению государственного строя^[966].

Из 18 известных листовок 1892 г. семь были посвящены вопросам голода, а две тяжелому положению рабочих. Эти листовки исходили из левых кругов общества. Автор одной из листовок Н. К. Михайловский, описывая тяжелое положение миллионов голодающих, выступил с призывом к созыву выборного народного представительства, в котором видел единственный выход из катастрофического положения страны. Авторы другой подобной прокламации прямо писали, что «причина голо­да, от которого умирают крестьяне, не столько неурожай, сколько без­божный грабеж дворян, купцов и чиновников». В листовке, подписанной «мужицкие доброхоты» и автором которой был, по-видимому, Н. М. Ас-

тырев, после изложения причин обнищания крестьянства и голода 1891 г. содержался призыв к народу надеяться не на царя, а на свои собст­венные силы. Эта листовка была отпечатана в типографии Группы на­родовольцев. В этой же типографии была набрана и листовка с призы­вом сбора пожертвований для оказания помощи голодающим. Таким образом, радикальные слои общества не только использовали события того времени для критики правительственной политики и самодержав­ного устройства, но и принимали непосредственное участие в оказании помощи голодающим.

Движение по борьбе с голодом породило весьма редкое явление - формирование общего общественного мнения, когда, практически, все слои общества, и левые, и либеральный центр, и консерваторы, а также и власть, считали необходимым сконцентрировать максимальные уси­лия по оказанию помощи голодающим. Но это движение вновь вывело на тот же крестьянский вопрос, который не ушел из повестки дня и по­стоянно привлекал внимание общества. В связи с этим, нельзя согла­ситься с воспоминаниями А. А. Кизеветтера, писавшего, что в области крестьянского вопроса в то время господствовал штиль. Но и здесь Кизеветтер несколько себе противоречит, поскольку пишет об образо­вании при Министерстве внутренних дел, которое тогда возглавлял Дурново, специальной комиссии для пересмотра законов о крестьянах. Комиссия эта была создана в 1893 г., но при Горемыкине прекратила свою работу¹.

В формировании общественного мнения по крестьянскому вопросу участвовало не только общество как таковое. Здесь можно усмотреть и влияние на него правительственной политики и настроений самого крестьянства, высказывавшегося на сельских и волостных сходах. От­голоски этих высказываний порой проявлялись и на страницах печати, и даже в художественной литературе - в сочинениях Л. Толстого, Г. Успенского, В. Короленко и других писателей, достаточно хорошо знавших жизнь деревни. Не остались бесследными в среде крестьянст­ва и попытки сближения с ним деятелей «хождения в народ». Л. Дейч поначалу считал свою работу в народе безрезультатной, но затем, че­рез много лет, узнал о том, что как раз наоборот - эту его работу среди крестьян хорошо запомнили^[967][968]. Имеется и ряд других свидетельств о не­безрезультатном «хождении в народ» в середине 70-х годов. М. Попов также вспоминал: «Ведь было констатировано в 1902-1903 гг. работаю­щими в деревнях Саратовской губернии, что пропаганда 70-х годов оста­вила следы в деревнях и облегчила их последующую деятельность»^[969].

В 90-е годы внимание общества привлек и дворянский вопрос, к которому были равнодушны низы, но который, кроме общества, также затронул и правительственные верхи. Разразилась довольно острая поле­мика в печати, и дискуссия затронула почти все дворянское общество.

Эта полемика в печати, отражавшая состояние общественного мнения по дворянскому вопросу, показала всю его запутанность и неразреши­мость. Крупное землевладельческое дворянство противопоставлялось среднему и мелкому, столичное петербургское - провинциальному, бюрократия, где было немало выходцев из дворян и далеко не всегда антидворянская, - провинциальным ее слоям. Вопрос запутывался и, несмотря на его многократное рассмотрение в верхах, по существу оказался неразрешенным. Как пишет Ю. Б. Соловьев, «широкая дворянская реконкиста была очевидной химерой»¹.

Левые круги общества мало интересовались полемикой либералов и консерваторов^[970][971]. Их больше интересовал другой вопрос, зарождав­шийся на их глазах, а именно - рабочий вопрос. У левых не было зна­чительных возможностей для его отражения в прессе легальной. Более свободно он освещался в различных эмигрантских изданиях, прежде всего социал-демократической ориентации, а в самой России он боль­ше трактовался в нелегальных листовках, число которых в 1899 г. дос­тигло почти 700, причем большинство из них было направлено непо­средственно к самим рабочим.

Сам рост рабочего движения, все большее обращение к ним левых кругов общества не могли не повлиять и на другие круги общества, обращавшего внимание на возрастание рабочего вопроса в стране. Не случайно М. Ковалевский посвящает рабочему вопросу в России одну из глав своей известной книги об экономическом строе России. Все это повлекло за собой и обращение к этому вопросу правительствен­ных структур. Как известно, до 1897 г. рабочий день в России не огра­ничивался никакими законами и только усиление рабочего движения и сформировавшееся по рабочему вопросу общественное мнение, что обычно как-то не учитывается при характеристике борьбы за сокраще­ние рабочего дня, привели к принятию известного закона 1897 г. о за­прете на рабочий день свыше 11,5 часов^[972]. Тем не менее, с острейшим рабочим вопросом страна вошла и в XX в.

Еще одним вопросом, будоражившим общество, был студенческий вопрос. Он также был многоаспектным, да к тому же не новым, восходя еще к середине XIX в. Активность студентов с десятилетиями не ослабе­вала, хотя были и подъемы, и спады студенческого движения, но в целом оно было величиной постоянной. Вообще причины студенческого

«

движения, его ход и результаты давно изучены в отечественной лите­ратуре. Показаны тяжелые материальные условия большинства сту­дентов, изменение социального состава студенчества. В частности, в начале XX в. в Московском университете малообеспеченные студенты составляли 54,3% от всего студенчества этого вуза. Достаточно доско­нально изучены различные студенческие стачки, в том числе и второй половины 90-х годов, когда число их заметно увеличивается. Памят­ными остались демонстрации и стачки по поводу смерти курсистки М. Ф. Ветровой и др.¹ Различного рода бунты прокатились даже по ду­ховным учебным заведениям - духовным семинариям и духовным академиям, что вызвало тревогу у духовных властей и правительства^[973][974]. Результатом всего этого стал поток различного рода нелегальных лис­товок, посвященных студенческим делам.

Настроения студенчества в 90-е годы явно левели. Это был вынужден признать и К. П. Победоносцев в беседе с А. А. Киреевым в сентябре 1900 г., говоривший: «Вообще, все молодое поколение, все мыслящее стано­вится враждебным правительству. Число его сторонников уменьшается»^[975].

Авторитет самодержавия, несомненно, падал, и это хорошо про­слеживается в те же 90-е годы, находя отражение в общественном мнении. Негативные высказывания в адрес царя и императорского се­мейства прослеживаются давно и хорошо видны еще в XVIII в. Впо­следствии в этом отношении заметны спады и подъемы недовольства. Так, в отчете III отделения за 1867 г. отмечено возбуждение 256 дел против особы императора, что было на 113 больше, чем в 1866 г.^[976]Александр III не был популярен в обществе, за исключением консерва­тивных кругов. Еще меньше было расположено общественное мнение в пользу Николая II. Противные ему настроения общества начали на­растать буквально с первых месяцев его правления. Одна из первых листовок, направленных против Николая II, так и называлась «Новый царь», и в ней, отпечатанной в Лондоне от имени Союза русских со­циалистов-революционеров, содержался прямой призыв к борьбе с са­модержавием. Эта листовка была оттиском из журнала «Русский рабо­чий» и распространялась еще до нашумевшей речи царя от 17 января 1895 г. перед депутатами от дворянских обществ, земств, городов и ка­зачьих войск, где он зачитал текст, написанный Победоносцевым, произнеся слова о бессмысленных мечтаниях по поводу конституции, заявив также, что он будет охранять начало самодержавия твердо и не­уклонно, как охранял его Александр III.

Эта речь получила в стране сильнейший резонанс и, как писал А. Кизеветтер, «вызвала в широких общественных кругах чрезвычайное раздражение»¹. Одна из первых листовок по этому поводу, озаглавлен­ная «Группа социалистов-революционеров русскому обществу», начи­налась словами «Свершилось! Правительство бросило России почти беспримерный по наглости вызов» и в этой листовке, отпечатанной в далеком Екатеринбурге, содержался призыв к революционной борьбе против самодержавия за социализм^[977][978].

На эту речь общество откликнулось множеством листовок и прокла­маций, авторами которых были не только деятели революционного дви­жения, но и представители либеральных кругов общества. П. Б. Струве принадлежит прокламация «Открытое письмо Николаю II», неодно­кратно перепечатывавшаяся. Она начиналась следующими словами: «Вы сказали свое слово, и оно разнесется теперь по всей России», и далее говорилось, что император бросил вызов русскому обществу и теперь очередь за обществом, оно даст ему свой ответ. Монархист С. С. Ольденбург пишет примерно так же: «Русское образованное об­щество, в своем большинстве приняло эту речь, как вызов себе»^[979].

Антицарские настроения нашли отражение в различного рода вы­сказываниях против царя и его фамилии. По данным министра юсти­ции, только в 1897 г. из 1167 произведенных политических дознаний по этой категории было зафиксировано 878 дел^[980].

В 1895 г., еще до речи царя, вышел ряд листовок, носивших и анти- царский характер, и, вместе с тем, направленных к обществу. Одна из них под названием «Письмо к обществу», подписанная словом «Интеллигент», содержала оценку студенческих волнений в Московском университете в декабре 1894 - январе 1895 г. как следствия самодержавного строя и заканчивалась призывом к объединению интеллигенции^[981]. Еще больший резонанс вызвали апрельские события в Ярославле, где вооруженной силой - десятью ротами Фанагорийского полка - была подавлена за­бастовка на мануфактуре А. А. и М. С. Карзинкиных, в результате чего были человеческие жертвы. Современные исследователи отмечают по этому поводу: «Известие о выступлении на мануфактуре Карзинкиных стало достоянием широких кругов общественности как в России, так и за рубежом. Активно обсуждалось поведение «хозяина земли Русской» Николая II, который телеграфировал командиру Фанагорийского полка: «Спасибо молодцам фанагорийцам за стойкое и твердое поведение во время фабричных беспорядков. Николай»«^[982].

Эта история тоже приобрела общероссийское звучание и способст­вовала дальнейшему падению престижа императора. Через год, 18 мая 1896 г., произошла катастрофа на Ходынском поле в Москве в дни коро­нации Николая 11, вызвавшая повсеместное возмущение деятельностью царских властей и ставшая очередным ударом по авторитету императора. Таким образом, авторитет царя в широких кругах общества был подор­ван уже в середине 90-х годов. Не случайно В. О. Ключевский отрица­тельно отнесся к речи Николая II от 17 января и в доверительной бесе­де произнес следующие пророческие слова: «Попомните мои слова: Николаем II закончится романовская династия: если у него родится сын, то он уже не будет царствовать»¹.

Стойкое негативное отношение в обществе к императору все более выливалось в антисамодержавные чувства и стимулировало борьбу за политические свободы. Попытки властей прибегнуть к методам 1881 г. не давали позитивного результата, тем более, что правительство явно недоучитывало изменившееся настроение общества. Усиление репрессий еще более ожесточало общество до такой степени, что возобновление в самом начале XX в. террористических методов вызывало одобрение даже среди определенных кругов либералов^{[983][984][985]}. В 90-е годы заметно воз­растают различные национальные движения. Если прежде правительству по преимуществу приходилось иметь дело с польским национально- освободительным движением, то в это время к нему присоединяются и ряд других национальных движений: армянское, литовское, еврейское, татарское, украинское, финское и т. д/ Эти движения^[986], в свою очередь, влияли на формирование общественного мнения, в том числе и в рус­ских общественных кругах, все более осознававших накал усиливав­шегося противостояния общественных сил и самодержавия. Не слу­чайно несколько позднее, в 1902 г., в программном документе «От русских конституционалистов» подчеркивалось: «Все общество требу­ет от власти в один голос - серьезной политической реформы, и «Ос­вобождение» рассматривает себя как орган этого единогласного на­стойчивого общественного мнения»^[987].

Либералы хотели рассматривать себя как носителей общественного мнения, хотя еще в феврале 1890 г. В. И. Засулич в «Социал-демократе»

с заметным элементом критики в их адрес писала: «Ведь ваши консти­туционалисты обречены рассчитывать единственно на «силу общест­венного мнения». А дело известное, что на всех и каждого всего силь­нее действует мнение ближайшего наиболее симпатичного ему обще­ственного круга»¹.

Конечно, воздействие круга было весьма значительным, но на об­щественное мнение влияла, прежде всего, объективная обстановка в стране; и она способствовала возникновению ряда других более или менее важных вопросов, вокруг которых складывалось общественное мнение или в целом всего общества, что в конце XIX в. было редким исключением, или каких-то его составляющих. Если, например, взять вопросы внешней политики, то в 90-е годы, как и в 80-е, да и раньше, весьма актуален был вопрос «поиска союзников». Он был весьма ост­рым и для российской дипломатии и вообще политики правительства, но он находил и довольно основательное отражение в печати и будо­ражил различные слои общества. В частности, особенно активно деба­тировался тогда вопрос, кому отдать предпочтение - Германии или Франции?^[988][989]

В числе важных внешнеполитических вопросов, получивших резо­нанс в обществе, была политика России в Средней Азии, на Балканах, на Дальнем Востоке. Долговременному обсуждению подвергался и сам принцип, характер международных отношений. Б. Н. Чичерин, например, выдвинул идею нравственной внешней политики, которая должна ос­новываться как на свободе одного человека, так и отдельных народов. Для славянофилов нравственным было то, что совершалось в интересах своего народа. М. М. Ковалевский напрямую связывал демократичес­кую форму правления с внешней политикой, утверждая, что демокра­тия в большей степени является гарантией мира, чем аристократия или цезаризм^[990]. Вместе с тем, когда царское правительство 12(24) августа 1898 г. выступило с предложением собраться на конференцию для об­суждения вопроса о предотвращении войны и гонки вооружений и такая конференция, действительно, собралась в Гааге с мая по июль 1899 г., чем весьма гордилось правительство, общество эти меры встретило весьма прохладно. И не потому, что общество было «болотом», как го­ворил о нем А. П. Чехов, а из-за нежелания видеть у самодержавия что-либо позитивное. С. С. Ольденбург в связи с этим писал: «Русское общественное мнение в течение всего периода от ноты 12 августа до

3 8 8 В. Я. Гросул

окончания Гаагской конференции проявляло довольно слабый интерес к этому вопросу»¹.

Острейшей критике подвергали внешнюю политику представители левых кругов общества, особенно представители революционного движения. В начале 80-90-х годах они неоднократно трактовали рус­ско-болгарские отношения, подавая их как образец коренных пороков внешней политики самодержавия. Резкой критике они подвергали среднеазиатскую политику, да и вообще нередко подавали политику правительства как агрессивную^[991][992]. В свою очередь, многие идеологи консерватизма поощряли активное проникновение России в Среднюю Азию и на Дальний Восток и ратовали за восстановление былого внешнеполитического могущества России. Консервативный лагерь и в 90-е годы поддерживал внешнюю политику правительства, но позволял его критику «справа». Среди правых было также больше сторонников прогерманского курса, т. е. противников конфронтации с Германией^[993]. В целом, и по внешней политике были весьма серьезные разногласия между тремя основными общественно-политическими течениями, при всем том, что каждое из них не только по своему понимало потребно­сти дальнейшего развития страны, но и желало представить себя в ка­честве подлинного радетеля за ее интересы.

Усиление общества как такового, его нараставшее противостояние власти, его обращение к народу не могли не повлечь за собой и попыт­ку осмысления такого феномена, как общественное мнение. Это хоро­шо сознавали многие деятели общества: историк В. О. Ключевский, юрист Б. Н. Чичерин, писатель Л. Н. Толстой^[994]. Подобный интерес за­метен по различным материалам 90-х годов, и, как нередко бывало в российской повседневной практике, он нашел отражение и в возрос­шей популярности иностранной литературы, потребовавшей организа­ции ряда переводных изданий. В 1895 г. в Петербурге вторым, более расширенным изданием выходит книга Гольцендорфа «Общественное мнение»^[995], а в 1902 г. книга Г. Тарда «Общественное мнение и толпа». Выходит и ряд других работ, переводных или отечественных, среди которых уже упомянутая статья М. К. Цебриковой, явно свидетельст­вовавших о самой проблеме общественного мнения и отражавшей но­вый этап развития российского общества.

В XX столетие Россия вышла со все более оживлявшимся общест­венным мнением, подогревавшимся, с одной стороны, как бы вечными вопросами и, с другой стороны, новыми вопросами, рожденными сравнительно недавно. К «вечным» относились крестьянский, дворян­ский, а также вопрос о государственном устройстве и политических свободах. К ним добавились рабочий, студенческий и национальный. Как отмечал в 1914 г. В. И. Ленин, «нерешенными остаются вопросы, решенные 200 и 100 лет тому назад Европой»¹. Заслугой российского общественного мнения было их дебатирование и это вело к конфликту между обществом и властью. Нерешение «вечных», а также и новых вопросов эволюционным или реформистским путем подводило к ре­шению их путем революционным, что и привело к трем русским рево­люциям начала XX в.

Труды Института российской истории. Вып. 5. М, 2005, с. 118 -165.