ВИТЕНЬ И ГЕДЫМИН

В рассказах летописцев о княжении Витеня мы встреча­ем исключительно ряд известий о беспрерывных войнах C крестоносцами и о набегах на Польшу: только в княжение Гедымина прибавляются к этим известиям сведения о других сферах деятельности этого князя.

Впрочем, характер известий о военных действиях указы­вает уже на новый поворот, случившийся во внутреннем строе Великого княжества Литовского и на усвоение им бо­лее культурных форм быта. Вместо нестройных деревенских ополчений, литовские князья предводительствуют благоуст­роенными армиями; они дают крестоносцам и полякам сра­жения и нередко побеждают их в регулярных битвах ¹; армии литовские многочисленны и дисциплинированны^{[254] [255] [256], они предпринимают продолжительные и отдаленные похо­ды [257], не удовлетворяются, как до того времени, грабежом неприятельской территории, но осаждают города, берут при­ступом укрепления, воздвигают стенобитные машины и рас­полагают правильные лагери ’. Границы земли Литовской защищены теперь от врагов не одними пущами, болотами и озерами, как в былое время, но целым рядом укрепленных замков и городов[258] [259], жители всего края обязаны, в силу рас­пределения между ними государственной повинности, состо­ять, в качестве гарнизона, по очереди на страже этих крепо­стей [260] и умеют их защищать с храбростью и знанием воен­ного дела; крестоносцы успевают только в весьма редких случаях, и то по большей части лишь с помощью хитрости или измены, овладевать литовскими городами [261].}

Это заметное усиление и усовершенствование строя литов­ских военных сил зависело от перемены, происшедшей во внутренней группировке составных элементов, входивших в состав Великого княжества Литовского, именно, от призыва князьями новой династии русских сил к участию в защите ин­тересов Литовско-Русского государства. К несчастью, среди многочисленных и подробных исторических известий о воен­ных походах того времени мы не находим указаний на те приемы внутренней организации, посредством которых Ви- тень успел вызвать из Руси силы, доставившие сильную точку опоры Литовскому государству.

Участие русских в государственной жизни Великого кня­жества Литовского не ограничивалось их участием в воен­ных походах литовских князей; несмотря на скудность источ­ников, мы имеем одно свидетельство, доказывающее, что рус­ским поручались по преимуществу посольства в сношениях литовских князей с соседними государствами. В 1326 году посланник Гедымина по имени Лессе (вероятно, Лесько, т. е. Александр) принес жалобу Рижскому архиепископу о том, что крестоносцы, несмотря на заключенное перемирие, задержали, ограбили и посадили в тюрьму как его, так и других его сотоварищей, русских, снаряженных вместе с ним в посольство от лица великого князя.

Новый признак усиления значения русской народности в Великом княжестве Литовском мы находим в том обстояте­льстве, что среди сподвижников Витеня и Гедымина един­ственная выдающаяся личность, занимающая видное место наряду с самими князьями, это представитель Руси—Да­вид, староста гродненский ^[262].

Наконец, значение, приобретенное русской народностью в Великом княжестве Литовском при Витене и Гедымине, обозначилось и в самом титуле, принятом этими князьями. В сношениях с иноземными государствами Гедымин прини­мал в грамотах титул короля Литвы и Руси (rex Liwinorum Ruthenorumque или rex Lethowinorum et multorum Ruthe- norum). Литовские позднейшие летописи отмечают также усилившееся влияние русского народного начала; со времени вокняжения Витеня они называют управляемое им государ­ство не княжеством Литовским и Жмудским, как прежде, а дают ему титул «Великого княжества Литовского, Жмудско­го и Русского».

Значение, которое приобрела русская народность с во- княжением новой династии, установилось не без борьбы с литовским народным началом, не желавшим уступать того преобладающего значения, которое оно получило в княже­ние Тройдена. Насколько можем судить по немногим намекам, уцелевшим в источниках, составители которых вообще мало или вовсе не интересовались сведениями, относящимися к внут­реннему развитию и устройству Великого княжества Литов­ского, протест против новой княжеской династии проявлял­ся довольно сильно в коренных литовских землях. Предста­вителем этого протеста был Пелюза, сын Тройдена, ли­шенный наследственного стола Лютувером. Еще в 1286 году князь этот бежал к крестоносцам и в продолжение многих лет пытался с помощью ордена восстановить свои права на великокняжеский стол. Не признавая власти Витеня, он при­нял титул великого князя литовского и беспрестанными на­бегами тревожил пограничные области своего отечества; во время одного из таких нападений он успел захватить и пре­дать смерти до семидесяти князей (regulos) литовских, со­бравшихся праздновать свадьбу. Имея связи с членами бла­гоприятствовавшей ему партии, он вызывал неоднокр^йо предательство литовских военачальников и комендантов кре­постей, сдававших без боя крестоносцам порученные их страже замки ^[263]. Только в 1314 году Пелюза, вместе с глав­ными своими сторонниками, попал в руки Гедымина и был казнен по его приказанию. Сверх этих данных мы имеем указания на то, что протест литовской народности против новой княжеской династии находил сильную поддержку в народонаселении всей Жмудской земли. Так, в 1294 году, во время нападения на Жмудь одного из самых предприимчи­вых вождей крестоносцев, рагнитского комтура Людвига фон Либенцель, начальные люди Жмудской земли склонили народ к союзу с крестоносцами и подняли открытое восста­ние против Витеня: хотя движение это и было усмирено, но, по свидетельству немецких летописцев, Витень до конца сво­его княжения не был в состоянии склонить жмудинов ни просьбами, ни угрозами к согласию и к общей с ним борьбе с крестоносцами.

Недоброжелательство литовской народности к своим ве­ликим князьям подавало повод последним относиться с тем большим доверием к представителям русской народности и искать в ней надежной точки опоры для утверждения своей власти; преобладание Руси усиливалось постоянно, и при Гедымине возросло еще более вследствие присоединения к Великому княжеству Литовскому новых русских земель. Поздние собиратели литовских исторических преданий, на­ходя в народной памяти сохранившееся общее воспоминание о значительных территориальных приобретениях Гедымина на Руси, склонны были относить к его времени всякое объ­единение с Литвой русских областей, о времени присоедине­ния которых к Великому княжеству Литовскому они не нахо­дили точных указаний; результатом такого приема состави­телей литовских хроник было то, что они внесли в летописа­ние весьма сомнительные, иногда совершенно вымышленные или извращенные сказания о судьбе некоторых русских об­ластей в начале XIV столетия. Попытаемся, насколько это возможно, проверить эти сказания и определить район дей­ствительных владений Гедымина на Руси.

Древнейшее владение, приобретенное литовцами на Руси еще в первой половине XIII столетия и служившее основным ядром, около которого слагалось Литовско-Русское государ­ство, составляла Черная Русь с городами: Новогродком, Здитовым, Гродном, Слонимом и Волковыском; область эта удержала за собой до половины XIV столетия, по преимуще­ству, название Кривичской земли; вошедши в состав Вели­кого княжества Литовского еще в первой половине XIII сто­летия, несмотря на колебания, которым подвергалось Литов­ское государство при Мен довге и его преемниках, земля эта оставалась постоянно достоянием великих князей литовских; при Витене и Гедымине она находилась в управлении Дави­да гродненского, а при распределении уделов между сыновь­ями Гедымина она выпала на долю двух из них: Монвида и Корията.

Другая русская область, присоединенная к Великому княжеству Литовскому еще при Мендовге, была Полоцкая земля; в ней княжил родственник Мендовга—Товтивил, а после его убиения Тройнатом, вокняжился литовский князь Эрден, управлявший этой областью в качестве самостояте­льного владельца; Эрден, или один из его преемников, при­нял крещение, подчинил Полоцк верховной власти Рижского архиепископа; но впоследствии рыцари Ливонского ордена, враждовавшие с архиепископом, уступили, за денежное воз­награждение, верховное право на Полоцк великому князю литовскому; воспользовавшись приобретением этого права, Витень подчинил себе Полоцк в 1307 году ^l. C того времени Полоцк находился в управлении третьего брата Витеня и Ге­дымина— Воина^{[264] [265]. «Любко князь, сын Войнов Полоцкого князя» погиб в 1341 году в стычке с ливонскими рыцарями, и затем Полоцк перешел, вероятно, после смерти самого Вои­на, во владение Андрея, старшего из сыновей Ольгерда (около 1343 г.).}

В той части Полоцкой земли, которая тянула к Минску, княжил при Гедымине какой-то князь Василий, вероятно, из рода Всеславичей, но он признавал себя сподручником вели­кого князя литовского и имя его мы встречаем в числе пос­ланников, отправленных Гедымином в Новгород в 1326 году. О времени подчинения минских князей Литве источники не упоминают.

Равным образом мы не находим точных указаний на вре­мя и обстоятельства присоединения к Великому княжеству Литовскому княжеств Туровского и Пинского, хотя, несомнен­но, при Гедымине они уже входили в состав его владений; распределяя уделы между сыновьями, Гедымин назначил Пинск в удел Наримунту. Последний пинский князь из рода Святополка Изяславича, упоминаемый в летописи, был Юрий Владимирович, скончавшийся в 1292 году. Вероятно, в княжение сына его, Дмитрия, Пинское и Туровское княже­ства перешли под власть Литвы; уже внук Юрия—Данило Дмитриевич, записанный в Киево-Печерский помянник в ро­де князей туровских, в действительности не владел ни Typo- вом, ни Пинском, но имел (около 1340) новую отчину — го­род Острог на Волыни.

Еще один русский удел — Княжество Витебское — был приобретен Гедымином мирным путем; сын его, Ольгерд, же­нился в 1318 году на единственной наследнице последнего витебского князя — Ярослава Васильевича и после смерти тестя получил в наследство его княжество¹.

Наконец, таким же путем, вследствие брака Любарта Ге- дыминовича на наследнице одного из Волынских князей, приобретено им было право на Волынь^{[266] [267], которое, впрочем, он мог заявить только около 1340 года, после прекращения рода галицко-владимирских князей.}

Перечисленные земли составляли те русские владения, которые действительно находились под властью Гедымина; более поздние литовские предания приписывали сверх того Гедымину завоевание таких русских земель, которые присое­динены были гораздо позже к Великому княжеству Лито­вскому. Таков рассказ о мнимом завоевании Гедымином Во­лыни и Киевской земли, обыкновенно полагаемый под 1320— 1321 годами.

Так как рассказ об этом событии приобрел незаслужен­ную известность и повторялся во многих ученых сочинениях, монографиях и даже учебниках, как русских, так и поль­ских, в качестве действительного достоверного факта, то мы остановим на нем внимание и постараемся указать как про­исхождение этого рассказа, так и свидетельства, опроверга­ющие его вероятность.

Рассказ о походе Гедымина на Волынь и Киев в 1320— 1321 годах первый раз появился в хронике Мацея Стрый- ковского (изд. 1582 г.). До того времени о нем не упоминают вовсе ни современные источники, ни летописные своды, ни составители позднейших прагматических исторических со- чинений. Так, древнейшая литовско-русская летопись (изд. Даниловичем), составленная в первой половине XV столе­тия, перечисляя области, распределенные Гедымином в удел сыновьям, не упоминает вовсе о Киеве и говорит, что Волын­ская земля досталась Любарту вследствие его брака, следо­вательно она не была завоевана Гедымином. Русские летопи­си XlV и XV столетий, равно как составители немецких, прусских и ливонских хроник, ничего не знают о походе Ге- дымина на Волынь и Киев. Длугош (1480) приводит сведе­ния об уделах сыновей Гедымина из упомянутой русско-ли­товской летописи, но о походе также умалчивает. Наконец, писатели второй половины XVI столетия, современники Стрыйковского, составлявшие свои труды почти одновремен­но с ним, но не пользовавшиеся его книгой: Мартин Бель­ский (ум. 1575) и Кромер (изд. 1568) не упоминают вовсе о походе Гедымина на Волынь и Киев. Единственный источ­ник, повторивший данный рассказ, но в более сокращенном виде, это Густинская летопись. Составитель этой летописной компиляции (доведенной до 1597 г.) поместил рассказ о за­воевании Гедымином Киева и Волыни самостоятельно, не за­имствуя его из Стрыйковского. Оба хрониста черпали извес­тия из одного общего источника; источником же этим была летопись, так называемая, Быховца, составленная в полови­не XVI столетия (оканчивается 1548 годом). Для того, что­бы оценить достоверность самого факта, приведем рассказ о нем в тексте первоначального известия, укажем прибавле­ния и сокращения, которым подвергся этот текст у Стрыйков­ского и в Густинской летописи и, затем, рассмотрим подроб­но достоверность самого рассказа.

Летопись Быховца передает факт завоевания Волыни и Киева Гедымином следующими словами: «Вспокоивши (Ге- дымин) землю Жомоитскую от немцев, и пошел на князи русские, и приде-наперед к городу Володимиру; и князь Во­лодимир Володимирский, собравшися с людьми своими, и вчини бой лют с князем великим Гедымином. И поможе Бог великому князю Гедымину, иж князя Володимера Володи- мерского самого вбил, и рать его всю побил, и город Володи- мер возмет».

«И потом поиде на князя Льва Луцкого, и князь Лев услышал што князя Володимира Литва вбила и город Воло­димир взяли, и он не смел противу стати ему, и побежит до князя Романа, до зятя своего, ку Брянску; а князи (и) бояре Волынские били чолом великому князю Гедымину, абы в них пановал и господарем был, а земли их не казил; и князь ве­ликий Гедымин, укрепивши их присягою, и оставивши наме­стников своих в них, и там начнет княжити, а потом на зиму шел до Берестя, вси войска свои розпустил, а сам в Берести шмовал; и скоро велик день минул, и он, собравши вси свои силы: литовскии, жомоитскии и русский, и на другой недели но велице дни, поиде на князя Станиславля Киевского; и, нришод, возмет город Вручен и город Житомир; и князь Станиславль Киевский, обославшися с князем Ольгом Пе­реславским, и с князем Романом Бранским, и с князем Львом Волынским, которого князь велики Гедымин выгнал з Луцка, и собралися вси у великом множестви людей своих русских, и сподкалися с князем великим Гедымином на реце на Рпени, под Белым городом, в шести милях от Киева; и вчи­нили бой и сечу великую; и поможе Бог великому князю Ге- дымину, побьет всих князей Русских на голову, и войско их все побитое на мейсцу зостало, и князя Льва Луцкого и князя Ольга Переяславского вбил, и в мале дружине Станиславль Киевский из Романом Бранским втекуть до Брянска. А князь великий Гедымин оступил город Белгород и горожане, видя- чи, иж господарь их з войска побег, а войско все на голову поражено, и оный, не хотячи противится войску так велико­му литовскому, передалися с городом князю Гедымину, и присягу учинили служити к Великому князству Литовскому; и затым князь Гедымин пошол со всеми силами своими до Киева. Обляже город Киев, и Кияне почалися ему боронити, и лежал князь великий Гедымин под Киевом месяц. А затым здумали с собою горожане Киевские, иж моцы великого кня­зя больш терпиты не могли без господара своего, великого князя Станислава Киевского, и услышали то, иж господарь их, князь Станиславль, утек от Гедымина, и войско все их господаря побито, и в них заставы никоторое князь их не зо- ставил, и оны, змовившися одномыслие, подалися великому князю Гедымину; и шедши з города со кресты: игумены, по­пы и дияконы, и ворота городовыя отворили, и стретили ве­ликого князя Гедымина честно, и вдарили ему чолом, и под­дал ися служити ему, и присягу свою великому князю на том дали, и били чолом, чтобы от них отчин их не отнимал; и князь Гедымин при том их зоставил, и сам честно в город Киев въехал».

«И услышали то пригородки Киевские: Вышегород, Чер­касы, Канев, Путивль, Слеповрод, што Кияне передалися с городом, а господара своего слышели, иж утек до Бранска, а силу его всю побито, и вси пришли до великого князя Ге­дымина из тыми вышереченными пригородки Киевскими, и подалися служити, и присягу на том дали великому князю Гедымину; и Переяславляне слышали, иж Киев и пригород­ки Киевские подалися великому князю Гедымину, а госпо­дарь их, князь Ольг, от великого князя Гедымина вбит, а оны, приехавши, и подалися с городом служити великому князю Гедымину, и присягу свою на том дали».

«И князь великий Гедымин, взявши Киев и Переяславль и вси тые вышереченные пригородки, и посадил на них князя Миндовга, сына Ольгимонта, великого князя Голь- шанского, а сам з великим веселием в Литву возвратися. И в тот час, будучи великому князю Станиславлю Киевско­му у Браньску, выгнанному од великого князя Гедымина, и приела к нему князь Иван Резаньский, будучи у старости своей, просячи его, абы до него приехал, и дочку у него по­нял, именем Ольгу, бо сына не мел, только одную тую дочку, и по смерти его абы был великим князем Резаньским. И князь Станиславль до него ехал, и дочку в него понял, по смерти его был великим князем Резаньским».

Стрыйковский, постоянно пользовавшийся летописью Быховца, заимствовал из нее вышеприведенный рассказ и, по своему обыкновению, не подвергая его критике, не толь­ко внес его целиком в свою хронику, но постарался развить в подробностях: он изобразил в пространном фантастиче­ском рассказе ход битв у г. Владимира и на р. Ирпене (имя которой переделал в Перну), равно как и подробности оса­ды Владимира и Киева; затем он к рассказу летописи при­бавил, без ссылки на источник, одну важную фактическую подробность: по его сведениям поход Гедымина вызван был самыми волынскими князьями, напавшими на его владения в то время, когда он занят был войной с крестоносцами, и отнявшими у Литвы города Дрогичин и Берестие¹. Сверх того, Стрыйковский приурочил рассказанные летописью Быховца без хронологической пометки события к опреде^: ленному году, именно к 1320^{[268] [269]. При этом он, очевидно, имел ввиду начальные слова летописного рассказа: «вспо- коивши землю Жомонтскую от немцев»; а так как под 1320 годом он нашел у Дюсбурга и Длугоша известие о по­ражении крестоносцев в Жмуди, то и счел удобным вслед за этим рассказом поместить поход на Волынь.}

C известиями, заимствованными из летописи Быховца, совершенно иначе поступил составитель Густинской лето­писи; сжав самый рассказ до нескольких строк, он попы­тался прежде всего согласить имена упоминаемых в нем волынских князей с хорошо известной ему родословной га- лицко-владимирского княжеского рода; но попытка эта встретила непреодолимые препятствия: князья, носившие имена Владимира и Льва, встречались летописцу только в конце XIII столетия и потому он должен был придвинуть мнимый поход Гедымина к этому столетию; он отнес его к 1304—1305 годам. Но и этот хронологический прием не изба­вил летописца от явного противоречия; приурочив событие к 1304 году, он счел себя вправе назвать волынских князей по отчеству и именует их: Львом Даниловичем луцким и Влади­миром Васильковичем волынским. Но Лев Данилович (ум. 1301) никогда не княжил в Луцке, а владел уделами Га­лицким и Перемышльским; Владимир же Василькович во­лынский, по сведениям самой Густинской летописи, скончался еще в 1289 году. Сверх того поход отнесен к тому времени, когда в Литве княжил еще Витень (ум. 1316), а не Гедымин.

Эти явные противоречия и неуверенность в передаваемом факте со стороны составителя Густинской летописи должны были навести сомнение и на рассказ Стрыйковского: тем не менее последний принят был с большим или меньшим дове­рием многими историками благодаря изобилию подробнос­тей, уверенности, господствующей в тоне рассказа и, особен­но, вследствие того, что он в продолжении весьма долгого вре­мени повторялся многими писателями, черпавшими свои известия из хроники Стрыйковского.

Обратимся к самому рассказу и к его подробностям и сли­чим их с более достоверными источниками:

Главный сюжет всего рассказа — завоевание Волыни и Киева Гедымином около 1320 г., сам по себе не выдерживает критики: относительно Волыни мы имеем несомненные сви­детельства, что область эта сохранила свою самостоятель­ность под управлением потомков Даниила Романовича до 1335—1340 годов, и затем перешла во власть Любарта Ге- дыминовича по наследству, без завоевания. Факт этот подт­верждается как свидетельством древнейшей Литовско-рус­ской летописи, так и указаниями семи современных грамот, писанных от имени волынских князей в период времени C 1316 по 1335 год. C 1316 по 1324 г. в Галиче и Волыни кня­жили Андрей и Лев Юрьевичи^[270], заключившие в 1316 г. союз с Тевтонским орденом и в 1320 торговый договор C ГО' родом Торном. Из письма польского короля Владислава к папе Иоанну XXII мы знаем, что князья эти, скончались в 1324 году. C 1325 по 1335 год до нас дошли четыре грамоты их наследника, Юрия II, подтверждающие союзный договор Га­лича и Волыни с Тевтонским орденом. Во всех перечисленных грамотах писавшие их князья именуются князьями владимир­скими или датируют грамоты из столицы своей — Влади­мира ^[271]. Таким образом, указанные грамоты доказывают не­зависимость Волыни до 1335 года. В подтверждение этого факта существует притом, свидетельство русских летописей. Нод 1331 годом в них помещен следующий рассказ, относя­щийся к истории русской церкви: митрополит Феогност уехал из Владимира на Клязьме в Южную Русь в 1328 году; он посе­щал разные города своей митрополии, был в Киеве, Галиче и, наконец, в 1331 году поселился в Владимире-Волынском; от­сюда он известил новгородцев, что он намерен рукоположить избранного ими в архиепископы Василия и вызвал послед­него на Волынь. В конце июня нареченный новгородский вла­дыка в сопровождении знатных бояр отправился в путь; пола­гаясь на мир с Литвой, депутация ехала на Волынь ближай­шей дорогой, через литовские владения; но Гедымин нарушил мир, задержал на пути владыку и бояр и отпустил их лишь тогда, когда новгородцы выдали ему обязательство предоста­вить в своей области удел в пользу его сына Наримунта. Достигнув Волыни, Василий был рукоположен митрополитом в новгородские владыки, но, вслед за тем, явилось новое за­труднительное для него обстоятельство: в одно почти время

мяти король Данило, или прадед наш Лев, или наш. дражайший дед Юрий, всегда соблюдали мир и добрососедские отношения с названным орденом, и так и мы... желаем соблюдать».

Вот родословная таблица волынских князей:

Даниил — ум. 1264

Лев — ум. 1301

Юрий — ум. 1316 с Василием явились во Владимир-Волынский к митрополиту посольства от псковичей, от Гедымина и от других князей ли­товских с просьбой о рукоположении в псковские епископы избранного псковичами Арсения; новгородцы воспротивились этому предложению, так как Псков входил до того времени в состав Новгородской епархии и выбор отдельного епископа имел значение окончательного разрыва зависимости Пскова от Новгорода, считавшего Псков своим пригородом. Митро­полит склонился к представлениям новгородцев и отказал в удовлетворении просьбы посольств псковского и литовского; «Арсений уехал со Псковичи посрамлен от митрополита». Но это посрамление раздражило против новгородцев Гедымина, поддерживавшего стремления псковичей; и потому, когда но- вопоставленному новгородскому владыке пришлось возвра­щаться на родину, то он «поехал на Киев, бояся Литвы». Между тем как он объезжал литовскую границу «меже Литвы и Киева», он получил предостережение от митрополита, что литовский отряд направлен с целью перехватить его на доро­ге; Василий ускорил свое шествие, достиг благополучно Кие­ва и оттуда направился в Чернигов; но у этого города его встретила новая опасность; поезд его нагнал «киевский князь Федор с баскаком татарским, а с ними человек 50, разбоем». Дело, впрочем, кончилось без кровопролития; киевский князь взял с новгородцев выкуп и возвратился в Киев, владыка же поехал через Брянск в Новгород.

Рассказ этот не только подтверждает факт независимости Волыни от Литвы, но ясно указывает на то, что Киев также лежал вне пределов Великого княжества Литовского. В Киев­ской земле княжил в 1331 году сподручник татарский — князь Федор; обстоятельство это особенно важно потому, что оно дает возможность указать точно время завоевания Киева Литвой: последнее случилось действительно в 1362 году. В 1361 г. в Киеве княжил еще тот же князь Федор, а в 1326 г. Ольгерд Гедыминович, поразив на берегах Синей Воды трех темников татарских, освободил от татар и Подолие, и Ки­евщину; тогда «Киев под Федором князем взят, и посади в нем Володимира, сына своего; и нача над сими владети, им же отци его дань даяху».

Таким образом, главный сюжет рассказа Стрыйковского и летописи Быховца — завоевание Гедымином Волыни и Кие­ва в 1320—1321 годах, оказывается неверным; если же рас­смотрим подробности, которыми изобилует этот рассказ и ко­торые, по-видимому, сообщают ему характер большей обстоя­тельности и вероятности, то убедимся, что все они частью вымышлены, частью же состоят из набора лиц и событий, за­имствованных на протяжении почти двух столетий.

В рассказе летописи Быховца упоминаются, в качестве действовавших лиц, князья: Владимир волынский, Лев луц- кий, Роман брянский, Станислав киевский, Олег переяслав­ский, Иван рязанский и Мендовг Альгимунтович Гольшан- ский; из числа этих семи имен только два — Лев и Иван — принадлежат действительно современникам Гедымина; три другие — Владимир, Роман и Мендовг, относятся к князьям, жившим в другое время, и, наконец, два остальные имени со­вершенно вымышлены. Последний князь волынский, носив­ший имя Владимира, был племянник Даниила Романовича — Владимир Василькович; болезнь и смерть его описаны весь­ма подробно в Ипатьевской летописи под 1289 годом ^l, сле­довательно, он не мог принимать участия в войне против Геды­мина. Современник и тесть Владимира Васильковича был брянский князь — Роман Михайлович, с которым воевал ве­ликий князь литовский Мендовг еще в 1264 году. Он упомина­ется в летописях последний раз по поводу набега на Смо­ленск в 1285 году. В Брянске же в начале XIV столетия шел спор за княжеский стол (1309—1310) между Святославом Глебовичем и его племянником — Василием Александрови­чем; последний, при помощи татар, победил дядю и скончался на брянском княжении в 1314 году. Преемник его был Глеб Святославич, убитый во время мятежа в Брянске в 1339 году. Таким образом, имя Романа брянского является совершен­ным анахронизмом во время Гедымина. Этот князь, Роман, назван притом в летописи Быховца зятем князя Льва луцко­го; если под именем Льва разумеется Лев Юриевич, княжив­ший в 1316—1324 годах, то, конечно, родство его с Романом брянским составляет совершенный вымысел, равно как и смерть князя Льва в мнимой битве на р. Ирпени: из упомяну­того выше письма польского короля Владислава к папе мы знаем, что Лев и Андрей Юриевичи скончались (decesserunt ex hac luce) в 1324 году. Князь Олег переяславский — лич^ ность совершенно фиктивная; после разорения Переяславского княжества Батыем оно перестало существовать, и русские летописи не упоминают вовсе о переяславских князьях. Со­ставитель летописи Быховца, предположив переяславского князя, заимствовал для него, вероятно, имя сына Романа брянского — Олега, упоминаемого Ипатьевской летописью под 1274 годом, по поводу посещения им во Владимире-Во­лынском его шурина Владимира Васильковича. Плодом тако­го же вымысла является князь Станислав киевский; выше было указано, что последний киевский князь (1331—1362) йо- ^[272] сил имя Федора. Назвав вместо него Станислава, летопись Быховца утверждает, будто, после завоевания Киева Гедыми- ном, князь этот нашел приют у рязанского князя Ивана, на дочери которого женился и, после его смерти, за неимением сыновей, наследовал Рязанское княжество. Действительно, с 1308 по 1327 год в Рязани княжил Иван Александрович, но, после убиения его в орде, ему наследовал его сын — Иван, по прозванию Коротопол (1327—1343); о предполагаемом же зяте рязанского князя Ивана — Станиславе киевском, рус­ские летописи ничего не знают. Относительно Мендовга Аль- гимунтовича Голыпанского, которому Гедымин поручил будто управление Киевской областью, нетрудно указать хронологи­ческую ошибку летописи Быховца. Действительно, первый правитель Киева после литовского завоевания, не принадле­жавший к роду Гедымина был Иоанн (может быть, в языче­стве и носивший имя Мендовга) Альгимунтович, князь Голь- шанский. Князь этот занимал видное место среди литовских сановников конца XIV столетия: ему поручено было провожать в Москву Софию Витовтовну, невесту великого князя Васи­лия Дмитриевича, и затем, после смерти Скиргайла в 1396 го­ду, Витовт дал ему в управление Киевскую область; он прини­мал участие в битве с татарами у р. Ворсклы (1399) и потом известен нам по записи на верность, выданной им Ягайлу в 1402 году. Таким образом, в рассказе о завоевании Киева князь Гольшанский передвинут из начала XIII века почти на целое столетие назад, и является здесь современником лиц, живших еще во второй половине XIII века.

Не меньшее смещение господствует в летописи Быховца и относительно данных топографических: города Киевской об­ласти названы в рассказе этой летописи сообразно с их позд­нейшим значением в Великом княжестве Литовском; за иск­лючением Белгорода и Вышгорода, заимствованных из ста­рых русских летописей, названы те города, в которых суще­ствовали «господарские замки» и которые служили центрами управления «поветов» только со времени Витовта: Житомир. Овруч, Черкассы, Канев, Переяславль; сверх того, прибавле­ны ещег-в летописи Быховца — Путивль, и у Стрыйковско- го — Брянск — очевидно, по незнанию составителями рас­сказа территориальных отношений южнорусских земель; го­рода эти никогда не были киевскими пригородами, находи­лись в земле Северской и заняты были Литвой только при Ольгерде в 1356 году. Значение Вышгорода и Белгорода ^[273], как киевских пригородов в XIV столетии, также подлежит большому сомнению: города эти имели большое значение в прошедшем Руси: вначале, как самостоятельные земские цен­тры, подобно Киеву сосредоточивавшие в себе общинную жизнь окружавшей их территории; потом, со времени Влади­мира св.— как важнейшие киевские пригороды и сильные кре­пости, оберегавшие, в ряду других, центральный город; нако­нец, в XII столетии, как удельные второстепенные столы, обыкновенно предоставляемые киевскими князьями тем род­ственникам, на помощь которых они более всего могли опи­раться. Но в половине XIII столетия, после упадка самого Киева, упало и значение его пригородов; русские летописи последний раз упоминают о Вышгороде в 1214 и о Белгороде в 1231 году¹. Впоследствии, при литовском господстве, мы встречаем названия этих поселений только в качестве сель­ских общин. Из числа остальных городов, упоминаемых в рас­сказе, один—Снепород—никогда не существовал, дру­гой — Черкассы —еще не существовал в описываемое время; помещение этих городов в числе киевских пригородов начала XIV столетия является в летописи Быховца как результат не­точной передачи и без того неясного и сбивчивого предания об основании города Черкасс, существовавшего у приднепровско­го населения в половинеXV столетия, т. е. в то именно время, когда редажировал ась летопись Быховца. В 1545 году жите­ли Канева заявили чиновникам, описывавшим украинные зам­ки, следующее предание: «От початку Черкасов и Канева, уходы по вс и м тым рекам вольны были каневцом, бо яко князь великий литовский Гедымин, завоевавши над морем Кафу, и весь Перекоп, и Черкасы Пятигорские; и приведши черкасов часть с княгинею их, посадил их на Снепороде ^{[274] [275], а инших на Днепре, где теперь черкасы сидят; а снепородцев посадил на Днепре ж, у Каневе; и сидячи снепородце на Днепре у Каневе, предся отчизны свои по речкам иным Сивирским уходити не перестали». В этом предании народная память, на расстоянии двух столетий, заместила имяВитовта именем Гедымина, ни­когда не предпринимавшего походов в Крым и к подножью Кавказа; но если бы даже принять это предание буквально, то, во всяком случае, оно приписывает самому Гедымину основание города Черкасс и колоний на р. Снепороде и, следо­вательно, исключает возможность их существования во время мнимого завоевания Гедымином Киевской области. Очевид­но, составитель летописи Быховца слышал поднепровское предание, но воспользовался им для своего рассказа в из­вращенном виде.}

Наконец, самые события в повествовании летописи Быхов­ца насильственно сведены летописцем в одну картину; мы имеем основание полагать, что весь рассказ составлен из двух преданий, относившихся к двум отдельным событиям, случив­шимся разновременно: о второй половине рассказа, т. е. о ве­сеннем походе на Киев, мы имеем довольно точные указания. В древнейшей литовской летописи под 1392 годом мы находим следующий рассказ о походе Витовта на Киев с целью сместить князя Владимира Ольгердовича и предоставить Киевское кня­жение его брату Скиргайлу: «На весну князь великий Витовт иде и взя землю Подольскую, а князю Володимиру Ольгердо- вичю, тогда бывши в Киеве, и не всхоте покоры учинити и чо­лом ударити великому князю Витовту. Той же весны князь великий Витовт пойде и взя град Житомир и Вручий и приеха к нему князь Володимер. Тогож лета на осень князь великий Витовт выведе его из Киева и дасть ему Копыл, а на Киеве посади князя Скиргайла, сам же князь великий Витовт пойде на Подольскую землю. А князю Скиргайлу повеле идти из Киева ку Черкасом и ку Звенигороду. Князь же Скиргайло, Божиею помощью, великого князя Витовта повелением, взя Черкасы и Звенигород и возвратися паки ко Киеву». Состави­тель летописи Быховца, пользовавшийся древнейшей литов­ской летописью, внес вышеприведенный рассказ в свою хро­нику под 1392 годом, но, не ограничившись этим, он, по свой­ственному себе приему, переменив имена действующих лиц и прибавив несколько вымышленных подробностей, поместил его вторично в дополнение к походу Гедымина на Волынь ^[276].

Относительно похода на Волынь, составляющего первую половину рассказа летописи Быховца, в дошедших до нас источниках не сохранилось подлинного сведения, с которым мы бы могли сличить повествование этой летописи. Несомнен­но, в начале своего княжения Гедымин вел войну с галицко- володимирскими князьями, и на причины этой войны указыва­ет, не цитируя, к несчастью, своих источников, Стрыйковский: «Волынские князья,— говорит он,— зная, что Гедымин занят войной с крестоносцами, вместо того, чтобы оказать ему по­мощь, делали набеги на литовские земли над Вилиею и около Новгородка... князь Лев луцкий занял было Берестие и Дро- гичин во время войны с крестоносцами». Факт союза галицко- волынских князей с крестоносцами подтверждается действи­тельно договорными их грамотами, в которых они берут на себя обязательство защищать земли ордена от нападений всяких врагов; ближайший же интерес волынских князей в этой борьбе состоял в споре с Литвой за так называемую Под- ляхию, т. е. за южную часть бывшей Ятвяжской земли (с го­родами: Берестием, Дрогичином, Мельником, Бельском и т. д.), за обладание которой распря вспыхнула еще между Львом Даниловичем и Тройденом, непосредственно после смерти Шварна Даниловича. Приняв во внимание уцелевшее в рассказе известие, что после похода на Волынь Гедымин остановился на зиму в Берестии и распустил войско по домам, можно полагать, что война окончилась победой Гедымина и присоединением к Литве спорной области. Подляхия действи­тельно в княжение Гедымина вошла в состав Великого княже­ства Литовского и, при распределении уделов между его сы­новьями, присоединена была к владениям Кейстута. Если во время войны за Подляхию литовский князь действительно проник на Волынь до г. Владимира, и если в битве у этого го­рода действительно пал один из волынских князей, то, в таком случае, мы можем скорее всего согласиться с предположени­ем г.Шараневича, что поход на Волынь должен быть отнесен к 1316 году и что князь, погибший в битве с Литвой, мог быть только Юрий Львович ^[277]. Но, не имея в подтверждение этих данных вполне достоверных указаний, мы должны ограничи­ться в этом отношении только правдоподобным предположе­нием.

Если, за исключением Киева и Волыни, попытаться вос­становить границы Великого княжества Литовского при Ге- дымине, то можно предполагать следующее их очертание: на севере они соприкасались с владениями Ливонского ордена по границам Кореи и Ливонии; затем, перейдя Западную Двину выше Динабурга, граница шла вдоль южных пределов Псковской земли до рубежа Смоленского княжения; восточ­ную границу составляли владения Смоленские и, затем, по Днепру, до устья Припяти — земли Северские и Чернигов­ские; на юге граница проходила южнее Припяти, соприкасаясь с северными пределами земель Киевской и Волынской до За­падного Буга; на западе — вдоль Буга и по водоразделу до Гродна на Немане, Великое княжество Литовское грани­чило с Польшей и Мазовией; наконец, от Гродна, по Неману, до устья этой реки, простиралась граница с прусскими кресто­носцами.

Более двух третей территории, заключавшейся в этих гра­ницах, заняты были русским народонаселением: таким обра­зом, Великое княжество Литовское^ приобрело уже в первой четверти XIV столетия значение сильного центра, около кото­рого должны были группироваться разрозненные, более сла­бые русские владения; необходимым последствием такого значения было в будущем соперничество этого государства с Великим княжеством Московским, образовавшим еще рань­ше другой центр, стремившийся точно так же к притяжению более слабых русских политических единиц. Но в предстоя­щем соперничестве оба государства имели неравномерные шансы успеха: Великое княжество Московское преследовало более однородные политические цели и не было принуждено развлекать свои силы по двум различным направлениям; мно­гочисленные инородцы финского племени, населявшие терри­торию Великого княжества.Московского, представляли пас­сивную массу, не влиявшую на политические стремления го­сударства и не принимавшуюся во внимание в развитии государственной жизни страны. Политические усилия прави­тельства преследовали исключительно русские цели, как на западной границе — по отношению к мелким русским обла­стям, так и на восточной — в борьбе с золотоордынскими ха­нами— единственным своим грозным,соседом. Между тем, не таково было положение Великого княжества Литовского: кроме значительного числа русских областей, в состав этого государства входили области чисто литовские, население ко­торых, положившее начало государству и выдвинувшее из своей среды княжившую в нем династию, отличалось значи­тельной энергией; оно не могло подчиниться безусловно рус­ской народности и имело свои племенные интересы, между которыми на первом плане стояла борьба с немецкими орде­нами; отстаивать эти интересы принуждены были великие князья литовские; потому внимание последних беспрестанно раздваивается между политикой объединения русских земель на восточной границе своего государства и усиленной борь-

бой с крестоносцами на западной; они могут только по време­нам, эпизодически преследовать свои цели на востоке, по от­ношению к русским областям и, конечно, они не в состоянии здесь бороться с великими князьями московскими, устремив­шими все свое внимание на собирание русских земель и подви­гавшимися к этой цели медленно и терпеливо, но безостано­вочно.

Хотя при Гедымине широкая полоса земель— Псковских, Смоленских и Северских — отделяла еще Литву от Великого княжества Московского; хотя между обоими государствами существовали, по-видимому, мир и согласие, скрепленной (1333) брачным союзом Симеона Ивановича с одной из доче­рей Гедымина, Айгустою (в крещении Анастасиею), тем не менее соперничество начало уже проявляться в желании обо­их правительств приобрести преобладающее влияние на дела новгородские и псковские. Раньше всего обнаружилось у Ге­дымина это стремление по отношению ко Пскову. Среди не­согласий, возникших по поводу желания Пскова приобрести полную самостоятельность от Новгорода, последнему помога­ли великие князья московские, между тем как Гедымин под­держивал псковитян. Мы уже указали на участие, какое он принимал (1331) в вопросе об отделении Псковской епархии от Новгородской; еще раньше (1322—1323) литовская по­мощь спасла псковитян, оставленных в трудную минуту нов­городцами без защиты, от нападения ливонских рыцарей. В 1328—1338 годах Гедымин поддерживал во Пскове приня­того псковичами на княжение бывшего тверского князя Алек­сандра Михайловича, изгнанного из Тдери и гонимого во Пскове, по ханскому приказу, Иоанном Калитою; когда, вследствие настояния последнего, Псков, не хотевший выдать Александра, был отлучен от церкви митрополитом, то князь этот нашел в Литве приют, и полтора года спустя возвратился обратно во Псков при помощи Гедымина.

Подобное же столкновение случилось между Гедымином и Иоанном Калитою и в Новгороде, где оба они стремились утвердить свое влияние. В 1331 году Гедымин получил от нов­городцев обещание дать удел его сыну Наримунту; обещание это было исполнено только в 1333 году по следующему пово­ду: Иоанн Калита потребовал у новгородцев уступки «закам- ского cepe6pa> и, встретив отк^з, занял Торжок и Бежецкий Верх; новгородцы, пытавшиеся напрасно смягчить его прось­бами, вспомнили о Наримунте; они обменялись с ним по­сольствами и пригласили его на кормление, назначив ему в от­чину: Ладогу, Ореховец, Корельскую землю и половину Ko- порья. Появление Наримунта заставило Иоанна Калиту умерить требования и помириться с новгородцами. Но это первое вмешательство Литвы в новгородские дела было так же непрочно и отрывочно» как и все позднейшие попытки, предпринимавшиеся с подобной целью литовскими князьями. Наримунт проживал более в Литве, чем в новой отчине, и столь мало дорожил новгородскими интересами, что в 1338 году, когда шведы напали на земли Великого Новгоро­да» он не только не явился защищать их» несмотря на много­кратный призыв новгородцев, но и отозвал в Литву своего сына Александра, остававшегося до того времени в Орехове.

Кроме указанных отношений к Руси» при Гедымине Вели­кое княжество Литовское вошло в более обширные диплома­тические сношения с западными и северо-западными своими соседями и расширило свои государственные связи далеко за пределы тех сношений, в кругу которых вращались до того времени великие князья литовские.

Самый прочный и выгодный союз на западе заключен был Гедымином с Польшей; союз этот был последствием общности политических интересов обоих государств, давно уже вед­ших упорную и для обоих тягостную борьбу с германским орденом, и. несмотря на это обстоятельство, ослаблявших и развлекавших свои силы взаимными набегами друг на друга. В 1325 году польский король Владислав Локоток отправил посольство в Литву, предлагая Гедымину заключить мирный договор и скрепить его семейным союзом. Гедымин принял охотно это предложение; между обоими государствами заклю­чен был трактат, обусловливавший обязательство взаимной помощи против крестоносцев; затем дочь Гедымина — Аль- дона, отправилась в Краков в сопровождении торжественного посольства» и» приняв крещение под именем Анны, вступила в брак с наследником польского престола — Казимиром; в ка­честве приданого Альдону сопровождали польские пленники, уведенные литовцами во время их набегов на польские обла­сти и получившие теперь свободу.

Непосредственным последствием этого союза был ряд сов­местных походов против крестоносцев. Литовцы и поляки пе­реходят к наступательному образу военных действий и лето­писцы ордена помечают целый ряд неудач» постигших кресто­носцев вслед за заключением союза между Литвой и Поль­шей. Неудачи эти завершены были битвой под Пловцами (1331), которая нанесла первый чувствительный удар могу­ществу крестоносцев.

На северо-восточной границе своего государства Гедымин приобрел союзников среди немецкого населения прибалтий­ского края и, при посредстве этих союзников, вступил в сно­шения с германскими городскими общинами и с папой.

Еще в конце XHI столетия в прибалтийских областях, занятых немцами, между последними возникли недоразуме­ния, разгоревшиеся в продолжительную междоусобную борь­бу, участие в которой приняли великие князья литовские. Не­мецкие поселения в прибалтийских областях не принадлежа­ли исключительно Ливонскому ордену: богатый город Рига, основанный ганзейскими купцами, считал себя независимым от ордена и признавал только верховный патронат рижских архиепископов; орден, со своей стороны, смотрел на независи­мость этого города как на обстоятельство, невыгодное для развития своих государственных стремлений; потому магист­ры приняли заблаговременно меры для того, чтобы подчинить себе Ригу: выхлопотав привилегию в этом смысле от импера­тора Рудольфа (в 1274 г.), они стали мало-помалу предъяв­лять свои притязания на господство над Ригой; они укрепили свою резиденцию в городе, выстроили в разных местах крепо­стные башни, содержали в них сильный гарнизон и затем стали стеснять городские права и захватывать городские угодья: мельницы, рыболовные затоны и т. д. Архиепископы и магистрат Риги протестовали против действий ордена и несогла­сие возрастало с постоянно усиливавшимся раздражением, наконец, в 1297 году оно разразилось междоусобной войной. Горожане, вследствие столкновения с орденом по поводу пра­ва постройки моста на Двине, бросились на орденский замок в Риге, взяли его приступом и разрушили до основания, равно как и три другие укрепленные башни, построенные крестонос­цами, затем они разрушили орденские мельницы и рыболов­ные заводы и перебили или бросили в тюрьму всех захвачен­ных в городе рыцарей. Когда магистр ливонский Бруно стал собирать войско для усмирения города, то граждане обрати­лись за помощью к литовцам. Великий князь Витень явился в Начале 1298 года в качестве союзника Риги; соединившись с городским ополчением, он взял замок ордена Каркус и разо­рил его, затем нанес крестоносцам чувствительное пораже- ние-на устье реки Трейдеры и, страшно опустошив владения ордена, ушел в Литву, обремененный богатой добычей. В сле­дующем году, впрочем, дела ордена приняли более для него благоприятный оборот: получив подкрепление от прусских Жестоносцев, ливонские рыцари разбили, в свою очередь, у ^ймюля соединенные силы Риги и литовцев, захватили в плен архиепископа и, овладев его замком в Риге, ограбили всю его казну и имущество и наложили тяжелую контрибуцию на вла­дения архиепископа и города. В 1300 году между архиепи­скопом и орденом заключено было перемирие, в силу которого рыцари уступили городу свой замок в Риге, горожане же обя­зались разорвать союз с литовцами и никогда его не возоб­новлять. Впрочем, перемирие это было непродолжительно; целая четверть столетия, следовавшая за тем, прошла то в от­крытой вражде ордена с городом, то в юридической борьбе между ними: архиепископ и магистрат Риги приносили посто­янно жалобы папе на поступки ордена: наряду с перечнем обид, наносимых им рыцарями, они поставляли на вид, что поведение ордена, его алчность и стремление к захватам со­ставляют главную причину, препятствующую обращение литов­цев в христианство; они указывали на то, что, вследствие насилий и вымогательств ордена, бывший литовский король Мендовг отступил от христианства и что поведение ордена постоянно поддерживает среди литовцев нерасположение и ненависть к христианам и роняет в их мнении нравственные Основы христианства. Рыцари, в ответ на эти обвинения, утверждали, что, напротив того, литовцы пребывают в языче­стве только потому, что миссионерская деятельность ордена встречает постоянное противодействие вследствие интриг рижского магистрата, что город и архиепископ, руководимые личными побуждениями, поддерживают упорство литовцев и не стыдятся заключать с язычниками союзы, направлен­ные во вред христианскому ордену. Папская курия среди этих противоречивых жалоб, руководясь различными влияниями и побуждениями, колебалась в решении спорного дела: папы иногда находили крестоносцев совершенно правыми и строго порицали рижских архиепископов, то склонялись к их дово­дам, высказывали неодобрение поступкам ордена и предписы­вали последнему переменить образ действий: в 1309 году папа наложил даже интердикт на орден и снял его только по исте­чении трех лет, смягчившись богатыми подарками, которыми сановники ордена щедро осыпали Авиньонский двор. Со вре­мени первого вмешательства Витеня во внутренние междоу­собия немецкого населения в Ливонии, в течение двадцати лет литовские князья не принимают в них участия; обстоятель­ство это объясняется, вероятно, тем, что в 1307 году Витень был задобрен ливонскими рыцарями уступкой в его пользу верховного права на Полоцк и его территорию; затем Витень и Гедымин должны были обратить все силы для борьбы с прусскими крестоносцами. Влияние Гедымина на ливонские дела возобновилось в 1322 году по инициативе рижского ма­гистрата, восстановившего связи с Литвой. До нас дошло послание, отправленное в этом году Ригой к Гедымину, в кото­ром магистрат, жалуясь на притеснения^>ордена, просит вели­кого князя литовского не заключать перемирия с крестонос­цами, без участия в договоре архиепископа и магистрата, и извещает его, что папа будто признал уже архиепископа и город независимыми от ордена владельцами. Между тем, ц действительности дело приняло в то время совершенно дру­гой оборот: в Авиньоне*разбиралась в присутствии Иоанна,XXJI многолетняя тяжба ордена с Рижским архиепископом, и папа, поддавшись влиянию красноречивого ливонского ма­гистра Карла фон Трир, признал несправедливыми все обви­нения, возводимые на орден его противниками. Архиепископу и гражданам Риги необходимо было добыть новые, более вес­кие доказательства в свою пользу и убедить документально все христианство в том, что поведение ордена составляет единственное препятствие к распространению Евангелия сре­ди литовцев; возобновив сношения с Гедымином, магистрат надеялся получить от него нужные доказательства. Гедымин, со своей стороны, желал поддержать сношения с Ригой, рас­считывая приобрести союзников среди враждебных ордену духовных владетелей и городских общин Ливонии и всего Балтийского поморья и, при их посредстве, принудить орден к заключению мира с Литвой,— вместе с тем союз этот нужен был Гедымину и для другой цели: он имел в виду вызвать в Литву с Запада колонистов и таким образом содействовать насаждению в Литве зачатков западной культуры. Вследст-' вие таких обоюдных побуждений между великим князем ли­товским и магистратом города Риги установилась дружелюб­ная дипломатическая переписка. Результатом ее были четыре грамоты, опубликованные гражданами города Риги в Запад­ной Европе в течение лета 1323 года. Грамоты эти, написан­ные от имени Гедымина, адресованы были к папе, к ордену доминиканцев, к ордену миноритов и, четвертая, к городам Любеку, Ростоку, Штральзунду, Гейсвальду, Штетину, а так­же к жителям острова Готланда. В послании к папе Гедымин изъявлял полную готовность принять св. крещение, утверж­дая, что он воздерживался от этого заявления поныне исклю­чительно потому, что орден крестоносцев препятствовал ему войти в сношения с папой, перехватывая на дороге его послов и раздражая его подданных против христиан несправедливы­ми и жестокими поступками. В грамотах, адресованных к ор­денам доминиканскому и францисканскому, Гедымин просил прислать в Литву проповедников и священников, знающих литовский язык, для распространения христианского учения в его землях; он изъявлял готовность строить для проповедни­ков христианские храмы, по образцу уже существующих.в Вильне и Новогродке трех церквей, при которых были общины доминиканцев и францисканцев. Затем Гедымин пояснил в этих посланиях, что он обращается с просьбой о присылке миссионеров к названным орденам потому, что не желает до­пускать в свои владения алчных и жестоких священников, посылаемых в литовские земли крестоносцами. Наконец, в послании к прибалтийским городам и землям великий князь предлагал их жителям право свободной торговли в областях Великого княжества Литовского и, извещая их о своем жела­нии обратиться в христианство, вызывал в Литву колонистов всех сословий: рыцарей, ремесленников и земледельцев, обе­щая обеспечить вполне их права и наделить их обширными льготами и поземельной собственностью.

Эти грамоты Гедымина разосланы были по назначению Рижским магистратом, представители которого давали руча­тельство, от имени своего города, в их подлинности: послание к папе привез в Авиньон какой-то рижский монах; он заявил, что литовский посол, везший грамоту, был задержан на пути крестоносцами и брошен в тюрьму, но, тем не менее, бывшая при нем грамота доставлена была в Ригу, и магистрат распоря­дился насчет отправки ее по адресу. Рижский архиепископ подтвердил это показание монаха. Опубликованные таким об­разом грамоты Гедымина произвели сильное впечатление на Западе. Папа уведомил французского короля особым посоль­ством о радостной вести для всего христианства — о предсто­ящем крещении литовского народа; затем он отправил грамо­ту к магистру крестоносцев, в которой, извещая его об обра­щении великого князя литовского, предписывал прекратить военные действия против Литвы. Гедымина папа известил о благосклонном приеме его послания и заявил ему, что вскоре отправлены будут легаты, которым специально поручено бу­дет принять все меры, необходимые для споспешествования обращению Литвы в христианство. Не ожидая прибытия пап­ских легатов и повинуясь предписанию папы, духовные владе­тели Ливонии поспешили заключить мир с Гедымином. В до­говоре этом, состоявшемся в октябре 1323 года, приняли уча­стие: Рижский архиепископ, епископы: Эзельский, Дерптский и Ревельский, магистрат города Риги и датский начальник города Ревеля. Поневоле к договору присоединились и ливон­ские рыцари, не посмевшие сопротивляться папскому повеле­нию и общественному мнению ливонского населения. Вообще, после обнародования грамот Гедымина, когда весть о пред­стоявшем его обращении стала общеизвестной на Западе, ор­ден крестоносцев поставлен был в весьма затруднительное и ложное положение: все жалобы и обвинения Рижского ар­хиепископа и магистрата подтверждались теперь с новыми, подавляющими подробностями в грамотах великого князя ли­товского. Представители ордена, ввиду всеобщего, весьма не­выгодного для них, настроения общественного мнения, поте­ряли голову и в первое время не знали, какой следует им при­нять образ действия: они то пытались заподозрить подлин­ность опубликованных грамот, то уверяли папу в том, что они нисколько не препятствовали Гедымину СНОСИТЬСЯ C НИМ; то старались, при посредстве прусских епископов, помешать заключению мира с Литвой, то, потом, выслали своих упол- помоченных для подписи мирного трактата, то, наконец, пы­тались засвидетельствовать свою невинность посредством удостоверения, полученного ими от провинциала прусских ми­норитов: но ни в Авиньоне, ни вообще на Западе, эти попытки ордена не пользовались доверием; своекорыстие ордена, его наклонность к интригам, его жестокость и алчность считались теперь вполне обличенными и доказанными; повсеместно ука­зывали на грамоты Гедымина, как на несомненное доказатель­ство коварства рыцарей; вскоре, в дополнение к четырем пер­вым, появились две новые: в одной из них великий князь изла-, гал подробно все обиды и несправедливости, которым он подвергался со стороны рыцарей; в другой он уверял папу в том, что он уверовал давно уже в догмат Св. Тройцы и убеж-, ден в верховном значении папы, как единственного наместни­ка Христова на земле. Понуждаемый этими грамотами, папа, наконец, отправил легатов в Литву в июне 1324 года. Началь­никами миссии назначены были: Варфоломей, епископ Алет- ский, и Бернард, аббат бенедиктинского монастыря св. Teo- фила в Пюи. Снабженные папской напутственной инструк­цией и верительными письмами ко всем христианским владе­телям, легаты прибыли в Ригу 22 сентября 1324 года; они утвердили папской властью договор, заключенный с Гедыми- ном духовными и светскими владетелями Ливонии, и копию этого договора сообщили магистру прусских крестоносцев, присовокупив к ней угрозу наложить вечный интердикт на всякого, кто не исполнит в точности всех обязательств тракта­та; затем они приступили к исполнению главной задачи своей миссии и с этой целью отправили посольство к Гедымину, же­лая установить с ним прямые сношения и условиться о мерах относительно введения христианства в Литву.

Посольство, отправленное легатами, прибыло в Вильно 3-го и выехало оттуда обратно в Ригу 25 ноября 1324 года. Интересный отчет о сношениях этого посольства с Гедыми- ном, составленный тем же монахом, который доставил было грамоту великого князя в Авиньон и теперь состоял важней­шим членом посольства, дошел до нас вполне; он разъясняет весьма подробно истинный смысл гедыминовых грамот и ука­зывает довольно ясно ту долю посторонних к ним наростов, которые придали всему делу характер сношений, предприня­тых будто с целью обращения литовцев в христианство.

Из отчета посольства оказывается, что все грамоты дей­ствительно были писаны от имени Гедымина, но изъявление желания принять крещение было в них помещено без ведома великого князя. В Вильне находились тогда два католических монастыря — доминиканский и францисканский — и между обоими орденами существовало сильное соревнование и зависть относительно влияния при дворе великого князя, который, в случае сношений с западными соседями, прибегал к помощи монахов этих монастырей, пользовался их советами и услуга­ми, в качестве секретарей, для составления грамот на латин­ском языке; содержание грамот он диктовал по-литовски, пе­реводчик же его, монах Гинникин, передавал их содержание по-немецки секретарям, те же с его слов составляли грамоты на латинском языке.

і Когда получено было первое дружелюбное письмо от Риж­ского магистрата, Гедымин поручил составление ответных грамот францисканцам: Бертольду и Генриху, услугами кото­рых он пользовался в то время. Вероятно, по их совету напи­саны были грамоты не только в Ригу, но также к папе, к мона­шествующим орденам и к прибалтийским городским общи­нам; при составлении этих грамот секретари, вероятно, подчинившись внушениям рижского посольства, переменили смысл посланий: пользуясь некоторыми почтительными выра­жениями, употребленными великим князем по отношению к папе, а также заявлением обещания полной веротерпимости по отношению ко всем христианам, покровительства для мис­сионеров и значительных льгот для призываемых в Литву ко­лонистов, секретари придали этим выражениям такой смысл, будто Гедымин поручил им просить папу о принятии его в ло­но христианской церкви; мистификация эта не могла в первое время быть раскрытой даже в Риге при передаче грамот маги­страту, так как посол Гедымина, может быть вследствие за­благовременно подготовленной интриги, был задержан на пу­ти и остался в плену у крестоносцев, между тем как доверен­ные ему грамоты неведомым путем доставлены были по назначению. Впрочем, неясный слух о какой-то проделке, слу­чившейся с текстом грамот, достиг, как кажется, вскоре до Гедымина; по крайней мере известно, что в конце 1323 года он удалил от своего двора францисканцев и стал обращаться за советами и помощью к доминиканскому монаху Николаю ^[278].

Но когда в ноябре 1324 года послы легатов явились в Ви­льно, то мистификация обнаружилась. В торжественной аудиенции послы изложили великому князю весь ход перего­воров его с папою, и, указав на цель приезда легатов в Ригу, спросили, пребывает ли он в намерении принять святое кре­щение? Тогда Гедымин, в свою очередь, предложил вопрос, известно ли послам содержание его послания к папе? И про­сил их повторить это содержание. Услышав о том, будто им дано было обещание креститься, Гедымин возразил: «Я этогб не приказывал писать; если же брат Бертольд написал, го пусть ответственность падает на его голову. Если когда-либо имел я намерение креститься, то пусть меня сам дьявол кре­стит! Я действительно говорил, как написано в грамоте, что буду почитать папу как отца, но я сказал это потому, что папа старше меня: всех стариков — и папу, и Рижского архиеписко­па, и других, я почитаю как отцев; сверстников своих я люблю как братьев, тех же, кто моложе меня, я готов любить как сы­новей. Я говорил действительно, что дозволю христианам мо­литься по обычаю их веры, русинам по их обычаю и полякам по своему; сами же мы будем молиться Богу по нашему обы­чаю. Все мы ведь почитаем одного Бога»! Затем великий князь, по словам посольского отчета, стал упрекать христиан, поставляя на вид дурные поступки ордена. В следующее утро княжеский тиун, в присутствии послов, производил розыск о том, кто из францисканцев совершил подлог в грамоте, и предложил послам вопрос относительно того, желают ли они подтвердить договор, заключенный Гедымином с городами и духовными владетелями прибалтийского края? Послы отве­тили, что они не имеют достаточных полномочий для того, что­бы дать удовлетворительный ответ на этот вопрос, и предло­жили Гедымину отправить своих послов в Ригу к легатам.

Предложение это было принято, и послы легатов возвратились в Ригу в сопровождении знатного литовского боярина, кото­рый заявил публично, в присутствии многих духовных и свет­ских лиц, «что в грамотах, писанных от имени Гедымина, ни­когда с его ведома не было заявлено о желании принять кре­щение; что такого рода заявлений он никогда не посылал ни к папе, ни к поморским городам; что, напротив того, великий князь всегда желал, и желает в настоящее время остаться верным той религии, которую исповедывали и в которой скон­чались его предки». Заявление это подтвердили послы лега­тов, ездившие в Вильно для переговоров с Гедымином. Таким образом, папские легаты убедились, что они были невольной жертвой обнаружившейся теперь мистификации: положение, в котором они находились, показалось им весьма неловким, и потому они поспешно оставили Ригу, не сделав никаких но­вых распоряжений, касающихся отношений к Литве. Уже 7 декабря 1324 года они отправились в обратный путь.

Таким образом, главная цель сношений папы с Гедымином не была достигнута, тем не менее результаты этих сношений были весьма выгодны как для Гедымина, так и для граждан города Риги: договор, заключенный между ними в 1323 году, был утвержден от имени папы его легатами, и крестоносцам было предписано соблюдать в точности его статьи. После отъ­езда легатов и Гедымин, и другие участники договора считали его вполне действительным; одни только крестоносцы приз­навали его для себя необязательным, утверждая, что обяза­тельства договора недействительны вследствие отказа вели­кого князя принять крещение; они немедленно возобновили военные действия: стали грабить, убивать и захватывать в плен жителей пограничных округов Литвы; в начале 1325 го­да опустошили пограничную часть Полоцкой земли, перехва­тывали и заключали в тюрьму послов^отправляемых Гедыми­ном в Ригу, и одного из них повесили. Все перечисленные по­ступки ордена Гедымин поставлял на вид своим ливонским союзникам, и угрожал со своей стороны также расторгнуть договор и предпринять ряд опустошительных набегов на Ли­вонию. Побуждаемый этими упреками и пользуясь ими про­тив крестоносцев, Рижский архиепископ в начале апреля 1325 года торжественно отлучил Ливонский орден от церкви и обнародовал окружное послание, в котором излагались при­чины этой меры: перечислив все неблаговидные поступки, со­вершенные ливонскими рыцарями в прежнее время, архиепи­скоп указывал на то обстоятельство, что орден, нарушив мир, заключенный сообща с Великим княжеством Литовским и утвержденный папою, поколебал в глазах Гедымина значение папского авторитета, раздражил его вообще против христиан и, таким образом, заставил отказаться от заявленного им на­мерения принять св. крещение; сверх того, крестоносцы при­тесняют и обижают епископов, хлопотавших об обращении ли­товцев в христианство и свято сохраняющих договор, санкци­онированный папскими легатами.

Таким образом, в Ливонии с новой силой вспыхнула междоусобная война между орденом, с одной стороны, епи­скопами и городскими общинами, опиравшимися на союз, с Гедымином,— с другой; война эта была несчастна для орде­на: в 1328 году рижские граждане взяли приступом и разори­ли построенную крестоносцами крепость Дюнамюнде, а ког­да, в следующем году, сильное войско крестоносцев стало угрожать Риге, то магистрат отправил послов к Гедымину, предлагая ему уступить четыре крепости, принадлежавшие городу на берегах Двины, взамен за деятельную помощь для окончательного истребления ордена. Гедымин с большим вой­ском переправился через Двину и страшно опустошил владе­ния ордена: рижские граждане во все время этого похода снабжали его войско продовольствием и проводниками. По­ход этот действительно принудил орден к решительным уступ­кам: в марте 1330 года ливонский магистр Эбергард фон Мун- гейм заключил договор с архиепископом и городом Ригою. Орден признал полную их независимость, отказался от по­стройки укреплений в черте города Риги и обязался на свой счет восстановить все городские заводы и постройки, разру­шенные крестоносцами во время многолетней войны с горо­дом. Очевидно, силы Ливонского ордена были исчерпаны в борьбе, могущество его было ослаблено и противовес его вла­сти, поддержанный Гедымином в лице духовных владетелей и городских общин Ливонии, отнимал у него возможность на будущее время причинять существенный вред Великому кня­жеству Л итовскому. Действител ьно, в продолжение последне­го десятилетия княжения Гедымина мы не встречаем упоми­нания о сколько-нибудь серьезном предприятии ливонских рыцарей против литовских земель.

Относительно других иноземных сношений Гедымина, мы находим в источниках только немногочисленные известия об отношениях Великого княжества Литовского к Золотой Орде. Не придавая никакого значения весьма поздним и неясным преданиям о мнимых походах Гедымина к подножию Кавказ­ских гор, мы находим сведение правдоподобное, хотя не впол­не достоверное, о том, что в борьбе с крестоносцами Гедымин пользовался по временам помощью вспомогательных татар­ских отрядов. В русских летописях записаны, кроме того, изве­стия о двух набегах татар на Литву, хотя не указаны ни при­чины, ни размеры этих столкновений ^,; наконец, в одном из упомянутых выше ливонских актов есть намек на то, что в но­ябре 1324 года в Вильне находилось татарское посольство, о цели присылки которого данный источник не упоминает. Скудость этих известий вытекает из естественного положения отношений Великого княжества Литовского к Орде в данное время. В княжение Гедымина отношения эти могли быть толь­ко отрывочны и случайны, потому что еще широкая полоса русских земель отделяла Великое княжество Литовское от Ордынских кочевий.

О внутренней деятельности Гедымина и о влиянии его на устройство и распорядок Великого княжества Литовского до нас дошли весьма скудные сведения. Кроме черт, упомянутых выше: усовершенствования военного дела, постройки крепо­стей, старания привлечь западных колонистов в Литву, мы можем отметить еще два выдающихся, по указаниям источни­ков, факта, свидетельствующих о прогрессивном развитии в' данное время форм внутреннего быта Великого княжества Литовского: это — возникновение первых значительных горо­дов и мирное распространение христианства, пользовавшего­ся полной веротерпимостью со стороны великого князя.

Об основании городов до нас дошли предания в виде позд­них легендарных рассказов; по словам этих преданий, Геды- мин основал город в Троках, неприступное местоположение которых на острове, среди озера, обратило на себя его внима­ние, и вслед за тем построил другой город — Вильно, буду­щую столицу Великого княжества Литовского. Гедымин по­очередно основывал свою резиденцию в обоих городах, обвел их укреплениями, построил замки, покровительствовал росту их населения, и, сделав их центром управления обширным уже тогда Литовским государством, придал им значение пер­венствующих городов.

В конце его княжения столица окончательно утвердилась в Вильне, благодаря важному для литовцев значению, кото­рым пользовался этот город, ставший в начале XIV столетия религиозным центром всего литовского племени. Центральное святилище литовских богов, называемое Ромове, место жите­льства верховного жреца Криве-Кривейте, находилось перво­начально в прусской области Надравии; после покорения этой области крестоносцами, Криве-Кривейте переселился на пра­вый берег-Немана, и Ромове перенесено было на устье р. Ду-

¹ 1324. «Царь Азбяк посылал князей Литвы воевати; и много зла ство­рила Литве, и со многим полоном приидоша в Орду». 1336. единение двух национальных начал, входивших в состав этого государ­ства. Брак другой дочери Гедымина, Альдоны (в крещении Анны) упрочил весьма важный для Литвы союз с Польшей, посредством которого Великое княжество приобрело прочную опору в борьбе с крестоносцами. Третья дочь Гедымина, имя которой не сохранилось в источниках, выдана была в замуже­ство в 1331 году за Болеслава Тройденовича, мазовецкога князя из Черской линии ^l. Кроме союза с соседней Мазо- вией, весьма важного для Литвы, так как страна эта лежала в углу между владениями литовскими и землями Тевтонского ордена, брак этот имел еще другое, более важное, хотя и отда­ленное значение; в то время в Галиче княжил последний пред­ставитель старшей линии рода Даниила Романовича, князь Юрий II Андреевич. Князь этот не имел потомства и, после его смерти, право на Галицкое и Владимирское княжения могли заявить потомки Даниила по женской линии; это право могли предъявить две княжны Даниилова рода: двоюродная сестра Юрия II, дочь князя Льва Юрьевича луцкого, и родная сестра Юрия II — Мария Андреевна; первая из них была замужем за Любартом Гедыминовичем и, таким образом, передавала свои права литовскому княжескому роду, вторая была жена князя Черского — Тройдена Болеславовича ^{[279] [280]; единствен­ный ее наследник и был Болеслав Тройденович, родство с ко­торым, в случае его безпотомной смерти, скрепляло права на галицкое наследство, приобретенные уже отчасти браком Лю- барта.}

Браки двух других дочерей Гедымина устанавливали свя­зи его дома с княжеским родом, владевшим в северо-восточ- вой Руси; между тем, как одна из них, Айгуста (в крещении Анастасия), была супругой великого князя московского Си­меона Ивановича *, другая, Мария, отдана была в заму­жество за представителя той ветви русского княжеского рода, которая оспаривала у в. к. московских господство над северо- восточной Русью — она была женой тверского князя Дмит­рия Михайловича ^{[281] [282].}

Такое же политическое значение имели браки двух сыновей Гедымина, сведения о которых сохранились в источниках: Оль- герд Гедыминович еще в 1318 году женился на княжне Ма­рии Ярославовне витебской, и уже в 1320 г. наследовал Ви­тебское княжение после смерти тестя. В 1325 году, после смер­ти луцкого князя Льва Андреевича, восточная Волынь досталась его зятю Любарту Гедыминовичу.

Таким образом, брачные связи детей Гедымина ввели ли­товский княжеский род в семейный круг владетельных дина­стий в двух соседних с Литвой государствах, упрочили союзы с этими государствами и наметили политические цели, к кото­рым должно было стремиться Великое княжество Литовское.

К несчастью, однако, для Литвы, важнейший из предло­женных политических интересов — дело о галицком насле­дии, возникло почти одновременно со смертью Гедымина и, вследствие колебаний, которым подверглась верховная власть в Великом княжестве Литовском, не могло быть под­держано сыновьями Гедымина с достаточной энергией.

' Порядок престолонаследия в Великом княжестве Лито­вском не был установлен ни законом, ни обычаем; вследствие этого в течение пяти лет после смерти Гедымина (1341 — 1345) государственное начало, об укреплении которого он по­стоянно заботился, подвергается значительной опасности; Литовское государство находится на пути к разложению на мелкие самостоятельные уделы, подобно тому как разложи­лось некогда государство Владимира святого. По мере увели­чения своих владений Гедымин раздавал в управление чле­нам своего семейства отдельные области, входившие в состав Литовского государства, признавая за ними права удельных князей, зависимых от главы рода^[283]. Таким образом, после смерти Гедымина Великое княжество Литовское оказалось распределенным на 8 уделов между его семью сыновьями и братом. Уделы эти заключали в себе следующие земли: брат Гедымина, Воин, владел Полоцким княжением. Удел старше­го из Гедыминовичей, Монвида, состоял из Кернова (по пре­данию, древней литовской столицы, еще во время княжения Рынгольта), лежавшего в собственной «Литве, на реке Вилии, к северу от Вильна, и из Слонима в Черной Руси, тянувшего некогда к H овогр ад-Литовскому княжению. Другой сын Ге­дымина, бывший кормленник Великого Новгорода, Наримунт; владел в долине Припяти княжением Пинским и Туровским. Третий Гедыминович — Кориат княжил во всей Черной Руси, за исключением Слонима, до берегов реки Северной Случи; Hовогродок-Литовский и Волковыск были главными города­ми этого удела. Затем Ольгерду Гедыминовичу достался в собственной Литве городок Крево, тянувшие к которому зем­ли простирались до р. Березины; по ту сторону Березины, да­леко на восток, до берегов Угры простиралось княжество Ви­тебское, принадлежавшее также Ольгерду, в качестве вена его жены. Вся западная полоса Великого княжества Лито­вского, от Жмудского поморья и до границ Волыни — Жмудь, Троки, Гродно и Берестие — составляли удел Кейстута Гедыми- новича; область этого удела тянулась узкой и длинной поло­сой с севера к югу, окаймляя весь западный рубеж Великого княжества, и составляя его военную границу со стороны вла­дений Тевтонского ордена и Мазовии. Любарт Гедыминович еще при жизни отца переселился в землю Волынскую, где с 1325 года он владел Луцким княжеством. Наконец, младший из сыновей Гедымина, Явнутий, как кажется, не наделенный при жизни Гедымина уделом, получил после его смерти те земли, которые находились в непосредственной зависимости от великого князя: стольный город Вильно, с пригородами: Ошмяною, Вилькомиром и Браславом-Литовским L

Руководясь принадлежностью к этому уделу основанной Гедымином столицы и значением земель, входивших в его состав при Гедымине, как территории непосредственно подве­домственной великому князю, все литовские историки, начи­ная с Быховца и Стрыйковского и до Нарбута и Стадницкого включительно, считают Явнутия преемником Гедымина в ка­честве великого князя, пользовавшегося будто верховной

^j Сверх перечисленных уделов в южной части бывшего Полоцкого кня­жества, в территории Минска оставались еще мелкие уделы русских князей, признававшие над собой власть в.кн. литовских. властью над остальными братьями и их уделами ^l. Предпо­ложение это невероятно само по себе» так как трудно допус­тить, чтобы князья, довольно уже пожилые, опытные в управ­лении областями и в военном деле, владевшие притом удела­ми, гораздо более обширными, чем удел Виленский, сог­ласились признать главой рода юношу, едва достигшего со­вершеннолетия и младшего по рождению. Но, кроме того, ес­ли обратим внимание на события, случившиеся в промежу­ток времени с 1341 по 1345 год, то убедимся, что ни имени, ни влияния Явнутия на эти события источники вовсе не упомина­ют. Каждый из удельных князей действует самостоятельно, по личному усмотрению, иногда в союзе с другими родственника­ми, иногда отдельно; он заключает договоры с соседними го­сударствами. предпринимает военные походы и т. д.» ссылки на зависимость их от великого князя или на руководство пос­леднего (как это случалось постоянно раньше, при Гедымине, и позже, при Ольгерде) мы нигде не встречаем. Потому го­раздо правдоподобнее кажется нам положение» что в данный промежуток времени никто из наследников Гедымина не поль­зовался старшинством и достоинством великого князя, пока два самые сильные и даровитые из сыновей Гедымина — Оль- герд и Кейстут — не вступили в соглашение с целью прекратить неопределенный, возникший за смертью отца, порядок, грозив-

^t В подтверждение этого положения обыкновенно ссылаются как на единственное фактическое доказательство на договор, заключенный между (1340—1349 г.) литовскими князьями с Казимиром польским: договор этот начинается так: «Я, князь Евнугий, и Кистутий, и Любарт. и Юрий Наримон- тович, и Юрий Кориатович чинимы мир твердый из королем Казимиром поль­ским... и за великого князя Ольгерда, и за Кориата, и за Патрикия. и за их сыны, мы ислюбуем тот мир держати велми твердо». Так как имя Явнутия поставлено в этом документе на первом месте, то в этом обстоятельстве н ви­дят доказательство его великокняжеского достоинства. Аргумент этот, весь­ма шаткий по своему существу, встречает решительное противоречие в тексте самого документа, в котором великим князем ясно назван Ольгерд. Притом, хотя в документе не обозначен год его составления, но в дальнейшем тексте сказано, что мир заключается «от Ивана дне (купал) за 2 лет». Нам, между тем, известно, что война с Польшей вспыхнула в 1349 году, потому время за­ключения договора с самым большим вероятием может быть отнесено к 1347 году, т. е. к тому времени, когда Евнутий был уже смещен с Виленского княжения. В договоре он очевидно принимал участие» наравне с другими бра­тьями и племянниками, в качестве лица, уполномоченного от великого князя Ольгерда. Дашкевич указывает на рассказ, составленный Витовтом около Г390 года, в котором этот великий князь передает, что Гедымин дал Евну- THio «die grosse Herrschafft zu der Wille»; но тут же г. Дашкевич замечает, чгто в XlV столетии титул великого князя принимали и князья удельные; пото­му и выражение Витовта мы понимаем втом смысле, что Евнутийимел« вели­кое княжение в Вильне». Принадлежность к его уделу отцовского стольного города послужила поводом как к удержанию за ним громкого титула, так, впоследствии, и к изгнанию его братьями, желавшими восстановить единство государства и сосредоточить его управление в основанной отцом столице. ший разложением образовавшемуся при нем государству и ослаблявший силы последнего ввиду угрожавшей со стороны крестоносцев решительной опасности.

В подтверждение высказанного положения, рассмотрим все события указанного времени, насколько сведения о них сохранилисьаВ источниках.

Непосредственно после смерти Гедымина старший из его сыновей, Монвид, предпринял поход против прусских рыца­рей, вытеснил их из Жмуди и, ворвавшись двумя отрядами в Пруссию, разбил крестоносцев в нескольких стычках и опу­стошил значительную полосу их владений. Магистр Людольф Кениг заключил с ним перемирие, которого условия недошли до нас; известно только, что в переговорах Монвида с кресто­носцами принимали участие Ольгерд и Кейстут. Немецкий хронист, передавший это известие, не упоминает имени Явну- тия и считает Монвида великим князем литовским.

В то же время Любарт Гедыминович начал многолетний спор с Казимиром польским за наследие галицких князей. В 1340 году скончался во Львове после непродолжительного княжения Болеслав Тройденович мазовецкий. Немедленно после его смерти Казимир занял Перемышльскую землю, по­лонив изменнически важнейших представителей этой облас­ти ¹, и, затем, быстро двинувшись ко Львову, овладел этим городом. Источники не сохранили подробностей первоначаль­ной борьбы Любарта с поляками; знаем только из поздней­ших указаний, что он успел завладеть Владимиром-Волын­ским, Кременцем и Белзом; затем захвачен был Казимиром изменой в плен и освободился из него благодаря посредниче­ству Кейстута. Занятые им города он удержал, однако, в своем владении, хотя не имел достаточных сил для того, чтобы от­нять у поляков Львовскую и Перемышльскую земли ^{[284] [285]. Веро­ятно, в связи с борьбой Любарта с Казимиром за Волынь сто­яли набеги литовцев на Мазовию, предпринимавшиеся, по- видимому, с общего согласия Кейстута, Ольгерда, Любарта и Корибута в 1340 и последующих годах. В рассказе летопис­цев об этих набегах имя Явнутия также не упоминается.}

В 1341 году Ольгерд предпринял, совершенно независимо от остальных братьев, поход на Можайск, желая возвратить этот город своему союзнику, смоленскому князю. Попытка литовцев взять этот город не увенчалась успехом; они овладе­ли только пригородом Тешиновым и, попленив Можайскую волость, возвратились в Витебск.

В следующем году Ольгерд принял еще более деятельное участие в русских делах. В конце 1341 года вспыхнула было война между Псковом и ливонскими рыцарями; последние захватили в Лытгольской земле «на миру» пять псковских послов и убили их; княживший тогда во Пскове Александр Всеволодович отправился было в поход на немцев, но у него возникли какие-то несогласия с псковичами; он поспешил.'заключить с рыцарями перемирие и, бросив Псков, уехал в Новгород. В течение всей зимы 1341 —1342 года происходи­ли мелкие набеги и стычки вдоль ливонско-псковской грани­цы. Между тем рыцари стали готовиться к решительному по­ходу на Псков и, желая обеспечить себя во время этого похо­да, выстроили на границе, на псковской земле, крепость Новый городок (Нейгаузен). Псковичи, предвидя опасность, просили помощи у Великого Новгорода, но между обеими общинами существовал разлад вследствие стремления Пско­ва к полной самостоятельности по отношению к бывшей своей метрополии; потому новгородцы медлили ответом, по свиде­тельству же псковских летописей, вовсе отказали в помощи; тогда псковичи «отвергшеся Новгорода», обратились за по­мощью в Витебск к Ольгерду; витебский князь действительно явился во Псков в сопровождении брата Кейстута и с вспо­могательным отрядом полочан. Передовой его полк, отправ­ленный к ливонской границе под начальством литовского вое­воды Юрия Витовтовича, наткнулся внезапно на сильную немец­кую рать, вошедшую уже в псковские пределы; после неудач­ной стычки князь Юрий отступил к Изборску и затворился в этом городе, где был осажден рыцарями. Между тем Оль­герд, следовавший за передовым полком с главными силами псковско-литовскими, узнав о случившемся, приказал своему войску переправиться назад через реку Великую и выжи­дать дальнейших событий во Пскове; литовские князья оста­лись с небольшим отрядом на левом берегу реки Великой, наблюдая за движениями немцев. Здесь, во время ночной ре­когносцировки, убит был сын полоцкого князя, Любко Войно­вич, въехавший неосторожно «самдруг» в ряды немецкого отряда. Изборяне, между тем, просили настоятельно помощи, но Ольгерд отказался идти на выручку городу, уговаривая осажденных избегать «крамолы» и дружно отстаивать город в течение нескольких дней, утверждая, что немцы сами оставят осаду. Во Пскове сильно негодовали на бездействие литовско­го князя, но, тем не менее, высказанные им соображения вполне оправдались: после девятидневной осады ливонский магистр Бурхард фон Дрейлевен сжег пороки и запасы про­вианта и, поспешно сняв осаду, удалился в Ливонию. Объ­яснение поведения Ольгерда и бегства ливонцев из-под Из- борска мы находим в летописи Виганда из Марбурга; по его свидетельству, вследствие распоряжений Ольгерда три силь­ные отряда литовцев переправились в различных местах че­рез Двину и принялись страшно опустошать Ливонию; они отступили с большой добычей и многочисленными пленника­ми лишь тогда, когда получили известие о возвращении маги­стра в Ливонию. Избавившись от немецкого нашествия, пско­вичи упрашивали Ольгерда принять крещение и остаться кня­жить во Пскове; но Ольгерд отклонил от себя это предложе­ние и указал псковичам на сопровождавшего его старшего сына — Вингольта, носившего уже тогда молитвенное хрис­тианское имя Андрея. Молодой княжич крестился и «пскови­чи посадиша его на княжение у святыя Тройцы во Пскове»; Ольгерд затем удалился, обещая, в случае нужды, оказывать поддержку псковитянам. Но и на этот раз влияние литовских князей на Псков не могло прочно установиться ввиду более для них важных интересов, привлекавших постоянно их вни­мание к внутренним делам Великого княжества Литовского; вскоре после удаления Ольгерда уехал из Пскова в Литву и князь Андрей; по мнению русских летописей, он бежал от моровой язвы, посетившей Псковскую область в конце 1342 года; гораздо вероятнее, отъезд его находился в связи с событием, случившимся в то время в другой русской обла­сти, интересы которой были ближе и важнее для литовских князей: в Полоцке умер брат Гедымина, князь Воин; сын его, Любко, как было указано выше, погиб во время псковского похода, о других же сыновьях Воина источники вовсе не упо­минают; таким образом, Ольгерду представилась возмож­ность овладеть упраздненным княжеским столом сильнейше­го литовско-русского удела; потому он вызвал сына из Пскова и посадил его в Полоцке, откуда Андрей в течение нескольких лет посылал наместников во Псков. Но в 1348 году Андреев наместник, князь Юрий Витовтович, погиб у Изборска в стычке с немцами; тогда псковичи, недовольные отсутствием князя, сказали ему: «Тобе было княже сидети во Пскове на княже­нии, а наместники тобе Пскова не держати; а ныне, оже тобе не угодно сести у нас, инде собе княжишь, а Псков поверг, то уже еси сам лишил Пскова; а наместник твоих не хотим», за­тем они «смиришася с Новгородцами».

Во всех почти указанных предприятиях Гедыминовичей Кейстут является участником и пособником братьев; но до нас дошло одно указание и о самостоятельной политической дея­тельности этого князя. В 1342 году он заключил от своего им^т ни торговый договор с Англией, обеспечивавший свободное право въезда англичанам в его владения.

Таким образом, все перечисленные факты удостоверяют в том, что каждый из удельных князей Гедыминова рода счи­тал себя самостоятельным государем и что никто из них не по­льзовался значением главы рода и титулом великого князя; положение это не могло долго продолжаться, не угрожая бе­зопасности как всего Литовского государства вообще, так и каждого удела в отдельности. Опасность действительно вскоре явилась со стороны крестоносцев: пользуясь расчлене­нием Литвы и неопределенным положением в ней верховной власти, немецкие рыцари собирались с силами, рассчитывая нанести решительный удар Литовскому государству. Для то­го, чтобы обезопасить свои границы со стороны других сосе­дей, они поспешили с ними примириться. В 1343 году заклю­чили договор с Казимиром польским, который, в свою оче­редь, устремив все внимание на борьбу с Литвой за Волынь и Галицкую Русь, уступил крестоносцам все спорные земли — Кульмскую, Михайловскую, часть Куявии — и отказался в пользу ордена за себя и за своих наследников от всех прав на польское Поморье. Еще раньше, в 1341 году, рыцари покончи­ли спор с датским королем Вальдемаром за Эстонию: они при­обрели покупкой эту область вместе с городом Ревелем. Вслед за тем крестоносцы стали готовиться к решительной войне с Литвой: они возобновили на литовской границе разрушен­ный Гедымином замок Бейербург, построили две другие, бо­лее сильные крепости: Юрбург и Мариенбург и приступили к устройству вдоль литовской границы трех военных дорог, укрепленных рвами, палисадами и башнями.

В месте с тем магистр отправил послов в Германию пригла­шать в поход военных гостей и вербовать отряды солдат. При­зыв этот не остался без последствий. Уже в 1344 году явился в Пруссию первый отряд охотников под начальством Виль­гельма, графа Голландии, и, вместе с крестоносцами, опусто­шил пограничную полосу Литвы. В следующем году кресто­носцы ожидали гораздо большего прилива военных гостей.

Очевидно, литовским князьям необходимо было принять со своей стороны решительные меры защиты; меры эти нуж­дались в общем руководстве и единстве действия, немысли­мых при раздроблении Великого княжества на мелкие само­стоятельные уделы; необходимо было восстановить власть ве­ликого князя и подчинить его главенству всех членов Гедыми­нова рода. Необходимость эту сознали и решались осуще­ствить, по взаимному между собой соглашению, два самые даровитые и могущественные из Гедыминовичей: Ольгерд и Кейстут. Эти два брата выдавались среди многочисленной своей семьи политическим развитием и военными дарования* ми и, притом, соединены были, по свидетельству современни­ков, тесной дружбой ^,. По личному характеру, по полити­ческим стремлениям и симпатиям, они, тем не менее, представ­ляли совершенно противоположные типы. Впрочем, эта про­тивоположность не только не мешала им состоять в неразрыв­ном единении, но, напротив того, благодаря их высокому по­литическому такту они как бы дополняли друг друга взаимно, представляя в совокупности все качества, необходимые для управления Литовским государством в том виде, в каком оно осталось после смерти Гедымина.

Ольгерд, по свидетельству современников, отличался по преимуществу глубокими политическими дарованиями: он умел пользоваться обстоятельствами, верно намечал цели своих политических стремлений, выгодно располагал союзы и удачно выбдрал время для осуществления своих политиче­ских замыслов. Крайне сдержанный и предусмотрительный, Ольгерд отличался умением сохранять в непроницаемой тайне свои политические и военные планы. Северные русские лето­писи, не расположенные вообще к Ольгерду вследствие его столкновений с северо-восточной Русью, дают ему эпитеты: «зловерный, безбожный, льстивый», но, тем не менее, пред­ставляют следующую характеристику этого князя: «сей же Ольгерд премудр бе зело, и многими языки глаголаше, и прев- зыде саном и властью паче всех: и воздержание имяше велие, от всех суетных отвращашеся, потехи, играния и протчих та­ковых не внимаше, но прилежаше о державе своей всегда день и нощь; и пиянства отвращашеся: вина, и пива, и меда, и всякого пития пиянственного не пияше, отнюдь бо ненави­дяще пиянство, и велико воздержание имяше во всем; и от сего велик разум и смысл приобрете, и крепку думу стяжа, и таковым коварством многи земли и страны повоева, и грады и княжения поймал за себя, и удержа власть велию, и умно- жись княжение его паче всех, ниже отец его, ниже дед его та­ков бысть. Бе бо обычай Ольгерда таков, никто же не ведаше его, куды смысляше ратью ити, или на что збирает воинства много, понеже и сами тии воинственнии чинове и рать вся, неведяще куды идяше: ни свои, ни чужии, ни гости пришель­цы; в таинстве все творяше любомудро, да неизыдет весть в землю, на неяже хощетъ ити ратью; и таковою хитростию

¹ «Ольгерд и Кейстутий были в великой любви, и милости, и ласце». «Братья Ольгерд и Кейстут превосходили других воспитанием, нравом, стат­ностью, прирожденным рыцарским мужеством и многими другими знатными качествами, и потому они, болеедругих братьев, любили друг друга» (Стрый- ковский). «Герцог Ольгерд и герцог Кейстут в юношестве были связаны дру­жественными узами» (пер. с нем.) (Послание Витовта к магистру ордена). искрадываша многи земли, поймал многи грады и страны по- пленил; не столько силою, елико мудростью воеваше. И бысть от него страх на всех, и превзыде княжением и богатством» ^,.

По отношению к национальностям, входившим в состав Великого княжества Литовского, все внимание и все симпа­тии Ольгерда сосредоточивались на интересах русского насе­ления. По вере, по бытовым привычкам, по семейным связям и по воззрениям Ольгерд всецело принадлежал этой народно­сти и служил ее представителем.

. ¹ Еще в ранней молодости, за 27 лет до своего вокняжения в Вильне, Ольгерд женился на витебской княжне и переселил­ся в этот город; два года спустя он, после смерти тестя, уже княжил в Витебске; таким образом, большая часть жизни Ольгерда протекла на Руси, среди русского населения и под влиянием русской культуры; влияние это закреплено было составом Ольгердова семейства: после смерти первой жены, Марии Ярославовны витебской, он женился вторично, в 1350 году, на русской же княжне — Улияне, дочери князя Александра Михайловича тверского. По свидетельству совре­менников, из двенадцати сыновей Ольгерда десять были кре­щены по обряду православной церкви и пять из них упомина­ются еще при жизни отца с христианскими именами. Две доче­ри Ольгерда, сведения о которых остались в летописях, носили также христианские имена, и отданы были в замужест­во за русских князей ². Жены и дети Ольгерда исповедывали православие гласно и свободно: в виленском дворце находилась придворная церковь, в которой молилась семья великого кня-

^, В сочинении Нарбута помещено извлечение из рукописи, заключаю­щей записки современника крестоносца, бывшего при Ольгерде в Вильне, в составе одного из посольств ордена. Ольгерд описан здесь следующим об­разом: «Князь имеет величественный вид: лице его румяно, продолговато, нос выдающийся, глаза голубые, очень выразительные, брови густые, светлые, волосы и борода светлорусые с проседью, лоб высокий, чело лысое; он росту выше среднего, ни толст, ни худощав, говорит голосом громким, внятным и приятным; он ездит прекрасно верхом, но ходит прихрамывая на правую но­гу, потому обыкновенно опирается на трость или на отрока; по-немецки пони­мает отлично и может свободно объясняться, однако же всегда говорит с на- ми через переводчиков.

...В случае, если великий князь не отправляется с войском, которое обык­новенно предпринимает походы в начале каждой весны, то он проводит лето в замке, называемом Медники, лежащем на восток от Вйльна». Нарбут, цити­руя приведенное извлечение из записок крестоносца XIV столетия; не сооб­щает никаких подробностей о составе и происхождении рукописи, которой он пользовался, и потому степень достоверности записок не может быть провере­на.

² «Оженися князь Борис (Константинович суздальский) з Ольгердов- ной Огрифиною». «1371 обручи за князя Володимира (Андреевича) у Ольгирда дщерь Олену».

зя; при дворе его жили православные священники, из которых источники упоминают духовника княгини Марии — Нестора и духовника княгини Ульяны Киево-Печерского архимандри­та Давида. Обе жены Ольгерда известны были благочести­ем и храмостроительством: Мария витебская построила цер­ковь в Витебском замке, и другую в городе; ей же предание приписывает построение Пятницкой церкви в Вильне. По сло­вам того же предания, другая жена Ольгерда — Ульяна твер­ская основала каменную церковь св. Николая в Вильне на месте ветхой деревянной и способствовала сооружению церк^: ви Свято-Троицкой; о благочестии этой княгини свидетель­ствует дошедшая до нас запись ее в пользу Успенской церкви в Озерищах, обеспечивающая доходы этой церкви уступкой в пользу нее дани из трех волостей.

О крещении в православие самого Ольгерда источники передают разноречивые сведения. По известиям летописей: Быховца и Густинской, он крестился еще до вступления в брак с Марией Ярославной, т. е. в 1318 г.; сведение это подтвер­ждают более или менее отчетливо и другие русские и лито­вские источники: так, Никоновская летопись, рассказывая о приглашении Ольгерда псковичами на княжение в 1342 году, передает его ответ в следующих словах: «Уже крещен есмь, и христианин есмь, второе креститися не хощу». Стрыйков- ский сообщает, что он лично видел портрет Ольгерда в замко­вой Витебской церкви, построенной его женой; конечно, факт этот наводит на мысль, что Ольгерд еще в Витебске был хри­стианином. Неизданный летописец, цитируемый Карамзиным, передает иначе известие о крещении Ольгерда; по его сло­вам, великий князь был крещен и вслед за тем принял схиму непосредственно перед смертью, побуждаемый ревностью к христианству своей жены и ее духовника Давида. Иностран­ные источники ничего не знают о крещении Ольгерда и даже два из них утверждают, что тело его было сожжено по языче­скому обряду; последние свидетельства, как более отдален­ные по месту и времени своего составления, заслуживают ме­нее доверия, чем сведения литовских и русских летописей; разногласие же последних и неведение иноземцев весьма ес­тественно объясняются политическим тактом, сдержанным и скрытным характером Ольгерда, который, исповедывая хри­стианство, старался придать этому факту частный, негласный характер ввиду сильной еще тогда в Литве языческой пар­тии. Такое, весьма вероятное, объяснение предлагает Кояло- вич относительно рассматриваемого вопроса.

В политической деятельности Ольгерда постоянно πpeo6^j ладает преданность русским интересам: предоставив Кейсту- ту защиту литовских границ от крестоносцев и оказывая ему помощь только в важных и решительных случаях, Ольгерд постоянно занят отношениями к Руси и усилиями, направлен­ными к тому, чтобы собрать под своей властью возможно боль­шее количество русских земель и прочно утвердить на Руси авторитет великих князей литовских: он стремится оказывать влияние на Псков, Новгород и Смоленск, вступает в продол­жительную борьбу с великими князьями московскими, под­держивает в борьбе с ними князей тверских, расширяет TejppH- тбрию литовско-русских земель приобретением Брянска, Нов- города-Северского, Киева, Подолии; из-за владения этими областями он ведет опасную борьбу с Ордою, и из-за удержа­ния Волыни — многолетний спор с Польшей. Таким образом, вследствие продолжительных и постоянных усилий Ольгерд почти удвоил количество русских земель, принадлежавших Литве, и доставил русскому народному началу и вместе с тем русской культуре преобладающее положение в литовско-рус­ском государстве.

По отношению к внутреннему строю Великого княжества, по крайней мере в вопросе о происхождении и распределении верховной власти, Ольгерд является проводником политиче­ских понятий, выработанных русским средневековым обще­ством. Политические начала, которыми руководились потом­ки Владимира Св. при распределении между собой верховной власти, Ольгерд стремится всецело применить к роду Гедыми- на; в силу этих начал право княжения признавалось только ис­ключительно за членами одного княжеского рода, но все члены этого рода имели право на княжение, на долю в русской зем­ле — все они княжили в своих уделах как самостоятельные владетели, но признавали над собой главенство великого кня­зя, подчиняясь ему как старшему члену рода, на основании нравственного семейного принципа; понятиями этими Ольгерд руководился по отношению к своей семье: по мере того как в распоряжение его поступают русские области, он распреде­ляет их между братьями, сыновьями и племянниками; По­лоцк, Брянск, Трубчевск, Киев он раздает сыновьям: Андрею, Дмитрию-Корибуту, другому Дмитрию, трубчевскому, и Вла­димиру; смещенного из Вильна брата Явнутия он немедленно наделяет новым княжением — Заславлем-Литовским; Подоль­скую землю дает в удел четырем племянникам — Кория- товичам, Волынь предоставляет брату Любарту и т. п. Вместе с тем Ольгерд не допускает мысли о возможности вокняжения где бы то ни было лица, не принадлежавшего к княжескому роду; он отрицает народный выбор как источник власти и в этом отношении совершенно расходится с понятиями, развив­шимися среди литовского племени, к которому потому и не лежит его сердце. Раз, в начале своего княжения, Ольгерд резко столкнулся с воззрениями литовцев на верховную власть и при этом он пожертвовал политическими интере­сами своего государства в пользу тех государственных поня­тий, которые были им усвоены из русской жизни; факт этот носит на себе характер вполне принципиального недоразуме­ния, так как он произошел на территории, не принадлежав­шей Великому княжеству Литовскому и потому не задевал интересов великого князя. Указанное дело возникло в первый год княжения Ольгерда по поводу вмешательства его в ливон­ские дела. В 1343 году, во время передачи ордену Эстонии датскими властями, эсты, давно тяготившиеся иноземным гос­подством, воспользовались неопределенным положением страны во время перехода из одних рук в другие и произвели страшное восстание, которое вскоре охватило всю Эстландию и остров Эзель; восстание это распространилось и в Летыголе, где ливы и латыши восстали также против дворян и духовенст­ва: в течение нескольких дней перебито было до 18 000 духов­ных, дворян и колонистов немецких и датских; немногие толь­ко успели бежать под защиту укреплений и датского гарнизо­на в город Ревель. Очистив страну от иноземцев, инсургенты выбрали из среды своей князей. Один такой князь выбран был на Эзеле и принялся строить укрепления для защиты своего острова; другой во главе большого ополчения осадил Ревель; третий принял начальство над восставшими латышами. C бо­льшим трудом, благодаря помощи, полученной от прусских крестоносцев, ливонский магистр Бур хард фон Дрейлевен успел усмирить восстание в Эстландии и покорить прилегаю­щие к ней острова; между тем, в 1345 году в Ливонию вступи­ло сильное литовское войско под начальством Ольгерда. Ли­товцы взяли сильную пограничную крепость Тервете, сожгли Митаву, Неймюль и предместья Риги и, страшно опустошая страну, направились к северу от этого города в округ Cere- вольд. Здесь в лагерь Ольгерда явился князь, избранный ла­тышами, и заявил, что он готов оказать литовцам деятельную помощь для покорения всей страны. «Что же вы сделаете с магистром?» — спросил Ольгерд.— «...Мы решились навсегда изгнать его и всех немцев»,— ответил латыш.— «Не тебе, хо­лоп, княжить в этой стране!» — вскричал Ольгерд; он прика­зал схватить доверчивого латыша и отрубить ему голову пе­ред стенами замка Сегевольда; затем, собрав богатую добы­чу, возвратился домой, предоставив латышей на произвол судьбы ^l. Таким образом, ввиду факта, немыслимого по по- ^[286] нятиям Ольгерда — вокняжения холопа, который стремился сместить государя, законного, по мнению Ольгерда, хотя и враждебного ему, великий князь литовский оттолкнул от себя народную силу, готовую подчиниться его руководству и при­знать над собой его верховную власть, и, вместе с тем, оказать значительную поддержку в борьбе с сильнейшим врагом Ли­товского государства.

Нам известен другой случай столкновения Ольгерда с ли­товским народным началом, по случаю убиения в Вильне францисканских монахов; Ольгерд отнесся к литовцам и в этом случае с нерасположением и строгостью, доходившей До жестокости: такое недружелюбное настроение Ольгерда по отношению к литовской народности должно было вызвать в ней сильную реакцию, или, по меньшей мере, затруднить воз­можность свободно располагать литовскими силами для внешней борьбы; тем не менее реакция в княжение Ольгерда не вспыхнула и мы не находим даже следа раздора между двумя народностями, населявшими Великое княжество, бла­годаря тому обстоятельству, что литовцы имели своего пред­ставителя и непосредственного правителя в лице Кейстута, поддерживавшего в литовских землях авторитет великого князя и, вместе с тем, сдерживавшего недружелюбное его настроение по отношению к литовцам.

Насколько Ольгерд чужд был коренной Литве и Жмуди, настолько Кейстут связан был неразрывно с этими странами и всецело предан их интересам. Всю жизнь провел он на рубе­же литовских земель, отражая с неисчерпаемой энергией в те­чение полустолетия постоянно возраставший напор немцев на его родину. В Кейстуте крестоносцы встретили непреодоли­мую преграду для своих завоевательных стремлений, и в борьбе с ним истратили силы и потеряли время самого боль­шого развития могущества ордена.

Неудивительно потому, что в Литве и Жмуди Кейстут, как непреклонный борец за независимость страны, пользовался безграничным авторитетом и популярностью. Притом с насе­лением этих стран он связан был и нравственными, и семейны­ми узами. Жена Кейстута, Бирута, имя которой сохранилось в народной памяти и перешло в народные песни и легенды, была дочь знатного жмудина Видимунта; она, по словам на­родного предания, до замужества занимала в Полонге долж­ность вайделотки (жрицы) у неугасаемого огня, горевшего в честь литовских богов. Сам Кейстут до конца жизни оставался верен вере отцов; он был последний литовский князь, ποχορό- ны которого совершены были по языческому обряду. Когда, под конец жизни, у него возникла распря с племянником Ягайлом, то^жмудины приняли его сторону вследствие уве­ренности в том, что он не изменит народному культу ^l. Несколько раз христианские владетели пытались обратить Кейстута в христианство, предлагая ему весьма выгодные по­литические условия; два раза Кейстут вступал в переговоры по этому поводу; но оба раза он, очевидно, придавал этим пе­реговорам только значение дипломатической стратагемы, се­рьезно не помышляя о крещении. Первый раз в переговоры такого рода Кейстут вступил с польским королем Казимиром. В 1349 году последний с сильным войском занял Волынь и уг­рожал Берестейскому уделу Кейстута; между ними начались переговоры, причем Кейстут принужден был подать надежду на возможность своего обращения в христианство. Об этом обстоятельстве Казимир поспешил известить папу Климен­та VI. Папа немедленно изготовил три буллы: на имя Казими­ра, Кейстута и Гнезненского архиепископа; он благодарил польского короля за его миссионерскую деятельность, позд­равлял Кейстута с намерением вступить в лоно христианской церкви, обещал возвести его в королевское достоинство не­медленно после принятия крещения и предписывал архиепи­скопу отправить миссионеров и священников в Литву. Таким образом, война склонялась к мирному решению, с выгодой как для пропаганды христианства, так и для Польши, ибо Казимир рассчитывал, что Кейстут, получив королевский ве­нец, отложится от Ольгерда и, таким образом, разделит и ос­лабит Литовское государство. Между тем, пока велась пере­писка с папою, польский король, не ожидая окончательного исхода дела, распустил войско и возвратился домой. Этого обстоятельства собственно и выжидал Кейстут; он тотчас прекратил переговоры и, в союзе с Любартом, вытеснил поль­ские гарнизоны из замков Волынской, Холмской и Белзской земель, ворвался в землю Львовскую и опустошил польские пограничные области: Сендомирскую, Радомскую и Луков- скую; конечно, о крещении Кейстута теперь не было и речи, и даже, когда во время этой войны он попал в плен к полякам и принужден был подтвердить присягой условия предложен­ного ему перемирия, то эту присягу он произнес, в присутст­вии польского и венгерского королей, по языческому обряду на трепещущем трупе убитого быка.

Девять лет спустя мы встречаем, вновь известие о пере­говорах, имевших целью обращение в христианство Кейстута. В 1355 году папа Иннокентий VI возобновил дело о крещении Литвы; он отправил послания к венгерскому королю Людови­ку, к герцогам Владиславу Опольскому и Земовиту Мазовец- кому, приглашая их принять участие и посредничество в деле обращения литовцев и извещая их, что он вошел уже по этому делу в непосредственные сношения с Ольгердом и его брать­ями. В течение трех последовавших за этим лет нам не изве­стен дальнейший ход этих переговоров, но в 1358 году источ­ники опять сообщают о них сведения; в этом году какой-то рыцарь Пляуен, которого крестоносцы упрекали в отступни­честве от своего ордена, явился при дворе императора Кар­ла IV в качестве литовского агента; он уверял императора в го­товности литовских князей принять крещение при его посред­ничестве; известия эти подтверждены были Кейстутом, явив­шимся лично к императорскому двору в Нюрнберг. Импера­тор, «чрезмерно доверчивый», по замечанию орденского летописца, нарядил немедленно в Литву торжественное по­сольство под начальством Эрнеста, архиепископа Пражского; посольство побывало в Литве и возвратилось с известием, что в следующем году литовские князья явятся во Вроцлав для принятия крещения. В определенный срок император ожидал их в указанном городе, но князья не приехали; они прислали императору послание, в котором излагали условия своего об­ращения в христианство; они требовали, чтобы император приказал предварительно ордену возвратить Литве все обла­сти, лежавшие между Мазовией, устьем Прегеля, морем и Двиною, т. е. желали возврата почти всех земель, входивших в состав владений крестоносцев: восточной Пруссии, Курлян­дии и значительной части Лифляндии. Сверх того, они требо­вали, чтобы орден переселен был в степи, отделявшие Русь от Золотой Орды, для того, чтобы он мог действительно защи­щать христиан от неверных, и чтобы крестоносцы предвари- тельно признали право владения литовских князей во всех русских областях. Конечно, требования эти были неосущест­вимы. Император заявил литовскому посольству, что он не вправе отнимать у ордена земли, доставшиеся ему по праву завоевания; тогда литовцы объявили от имени своего велико­го князя, что «христиане, очевидно, заботятся не об их вере, как притворно заявляют, а о корысти, и что потому литовцы предпочитают оставаться в язычестве». На том прекратились переговоры и император, поспешно оставил Вроцлав. «Литов­ские князья еще раз обманули императора и орден,— заме­чает немецкий историк,— для того, чтобы выиграть время, необходимое им для отдыха».

Последняя попытка, направленная к обращению Кейстута и его братии, предпринята была папою Григорием XI в 1373 году; но послание его к литовским князьям оставлено было, по-видимому, последними без ответа.

Оставаясь верным языческому культу, Кейстут, тем не ме­нее, находясь в постоянном столкновении с западным миром, усвоил себе многие бытовые привычки, приемы и воззрения из понятий западного рыцарства. Крестоносцы, с которыми Кей­стут находился постоянно во враждебных отношениях, при­знают в нем качества образцового христианского рыцаря, одна из древнейших хроник ордена сообщает следующую характе¹ ристику этого князя: «Кейстут был муж воинственный и прав­дивый. Когда он задумывал набег на Пруссию, то всегда изве­щал об этом предварительно маршала ордена и наверно по­том являлся. Если он заключал мир с магистром, то соблюдал его крепко. Если он считал кого-либо из братии нашей челове­ком храбрым и мужественным, то оказывал ему много любви и чести». Tакие же качества признавали за Кейстутом и поля­ки. Длугош, вообще нерасположенный в пользу Гедыминови- чей, характеризует его однако следующими словами: «Кей­стут, хотя язычник, был муж доблестный; среди всех сыновей Гедымина он отличался благоразумием и находчивостью, и, что более всего делает ему чести, он был образован, челове­колюбив и правдив в словах». Представляя редкое исключе­ние среди грубых средневековых нравов, этот рыцарь-языч­ник превосходил многих современных ему рыцарей-христиан гуманностью, человеколюбием, мягкосердием, отвращением к жестоким поступкам. В подтверждение этих качеств свиде­тельствуют многочисленные факты, сообщенные немецкими хрониками: так, он употребляет все свое влияние, чтобы спа­сти от смерти приговоренного литовцами к сожжению на ко­стре взятого ими в плен Иоганна Сурбаха, коменданта замка Экерсбурга, прославившегося жестоким обращением с лито­вцами. Потом, проезжая по полю сражения, он заявляет крайнее негодование при виде трупов, изуродованных победи­телями. Несмотря на гордое сознание своего достоинства, Кейстут снисходит до униженной просьбы по отношению к маршалу ордена, желая спасти от смерти литовский гарнизон, осажденный в замке Готтесвердер, который крестоносцы успе­ли поджечь. Немецкие рыцари среди борьбы с Кейстутом как бы вступают с ним в соревнование относительно превосход­ства рыцарской доблести и нередко оказываются побежден­ными в этом состязании; вообще между обеими сторонами существуют отношения, исполненные самой изысканной ры­царской куртуазии; вот несколько тому примеров. В 1352 году один из смоленских князей осадил немецкий замок Лабиау; приступ был отбит и крестоносцы, оттиснув смолян к реке, заставили их переправляться вплавь; сам князь, попав на глу­бокое место реки, стал потопать; тогда комендант замка Ген­нинг фон Шиндекопф бросился ему на помощь: он выхватил князя из пучины, счастливо вытащил на берег и, не задержи­вая в плену, отпустил домой; все это сделано было в виде лю­безности для Кейстута, которому смоленский князь приходил­ся племянником. В 1362 году, во время осады Ковна кресто­носцами, Кейстут явился на выручку крепости, но не был в состоянии оказать ей существенной помощи. Он потребо­вал свидания у магистра, и стал намекать ему, что нападение на Kobho было,предпринято не по-рыцарски, без извещения Кейстута; тогда магистр предложил свободный путь в кре­пость князю, в случае, если он пожелает лично принять на­чальство над гарнизоном ^[287].

В 1366 году между Кейстутом и маршалом ордена услов­лено было свидание в городе Инстербурге; Кейстут отправил­ся на это свидание и вошел уже в пределы Пруссии. Между тем крестоносцы поместили сильный отряд войска в замке Тамове, лежавшем между Инстербургом и литовской грани­цей, что, вероятно, составляло нарушение условий, гаранти­ровавших безопасность свидания. В стан Кейстута, находив-

шийся уже вблизи Инстербурга, внезапно вбежал зубр, раз­менный стрелой; тогда князь, обладавший опытностью и чут­костью партизана, сказал окружавшим его: «в той стороне, откуда прибежал зубр, находятся, наверно, вооруженные лю­ди»; немедленно весь отряд Кейстута сел на коней и поскакал к Тамову, здесь он захватил врасплох засаду крестоносцев; рыцари, обедавшие в замке, едва успели поднять цепной мост, но солдаты, находившиеся вне укреплений, были перебиты литовцами и все лошади отряда захвачены. Из Тамова Кей- стут направился прямо на свидание в Инстербург, где ему была приготовлена торжественная встреча: вдруг один из командоров заметил, что князь и его свита сидят на лошадях, принадлежавших его собственному отряду, и вскричал в изумлении: «Этого я никогда не ожидал!» На это Кейстут от­ветил с иронией: «Что делать, таковы теперь стали времена и нравы».

Под 1377 годом Виганд из Марбурга рассказывает с за­метным смущением историю похода крестоносцев на Литву — он невольно должен признать, что во время этого похода кре­стоносцы нарушали по отношению к Кейстуту правила ры­царской чести, между тем как литовский князь вел себя в этом отношении безукоризненно. В этом году крестоносцы, поль­зуясь большим приливом в Пруссию военных гостей, собрали сильный отряд конницы и предприняли набег далеко вглубь Литвы. В четыре дня они быстрыми переходами миновали Троки и приблизились к Вильно. Между тем Кейстут высту­пил из Трок и стал угрожать в тылу их войска. Находясь в та­ком положении, обе стороны желали покончить дело миром; с этой целью и состоялось свидание Кейстута с маршалом ор­дена; они заключили перемирие, и Кейстут угощал радушно в своей палатке маршала и знакомых рыцарей; между тем, пере­довой отряд крестоносцев достиг Вильны и овладел предмести­ями этого города. «Поступок этот показался язычникам бесчест­ным»,— сознается при этом летописец ордена. Маршал по­спешил извиниться неведением и возобновил перемирие. Кей­стут же в знак дружбы снабдил крестоносцев хлебом и медом; но на следующий день добрые отношения опять были наруше­ны: крестоносцы, несмотря на принятое обязательство, со­жгли и разграбили одно из Виленских предместий. Это сильно опечалило маршала, знавшего, что литовцы отомстят за веро­ломство; действительно, Кейстут прекратил подвоз провиан­та, а Витовт уничтожил все припасы на обратном пути нем­цев, так что, томясь голодом, остатки их рати едва доплелись до своих границ.

Бывали, впрочем, и такие случаи, когда крестоносцы не уступали Кейстуту в сознании рыцарского долга. Так, в 1380 году, когда Ягайло заключил тайный договор с орденом, имевший целью лишить удела и власти престарелого Кейсту- та, то остеродский командор, Августин фон Либенштейн, счел долгом предупредить его о состоявшемся заговоре.

Вот черты, которыми современные источники рисуют ха­рактеры Ольгерда и Кейстута; очевидно, это были типы со­вершенно противоположные и потому именно замечательно дополнявшие друг друга во всех отношениях; не удивительно, если при тесной дружбе и солидарности их между собой, они могли успешно и всесторонне продолжать дело государствен­ного роста и устройства Великого княжества Литовского, на­чатое мощной рукой Гедымина.

Первый существенный политический шаг, сделанный по соглашению обоих братьев, состоял в восстановлении вели­кокняжеской власти и в подчинении ей разрозненных литов­ско-русских уделов. Факт этот случился вначале 1345 года.

Для осуществления своей цели братья решились овладеть отцовской столицей и тянувшим к ней уделом Явнутия, сос­тавлявшим при Гедымине непосредственное владение велико­го князя. Поводы нападения на Явнутия одна летопись по­ясняет следующими словами: «Евнутий не бяшет храбр, а держит стольный град Вильно». Другая летопись еще явст­веннее обозначает цель, к которой стремились Ольгерд и Кей- стут; по ее словам, они желали, чтобы «братии всей послушну быти князя великого Ольгирда». Обстоятельства сами указа­ли безотложное время переворота. В начале 1345 года в Пруссию явилось необыкновенно многочисленное стечение военных гостей: два короля — Иоанн Чешский и Людовик Венгерский, герцоги — Бургундский и Бурбон, графы Гол­ландии, Нюрнберга и Шварцбурга, моравский герцог Карл Люксембургский (будущий император Карл IV) прибыли с сильными военными отрядами на помощь крестоносцам; оче­видно, предполагавшаяся весной кампания должна была при­нять весьма грозные размеры, и литовские князья принуждены были поспешить с подготовкой необходимых мер для защиты. Притом, в это именно время, по сведениям Литовской летопи­си, скончалась вдова Гедымина, княгиня Евна, жившая в Ви­льне при Явнутие и, вероятно, охранявшая его от других бра­тьев своим авторитетом. Ольгерд и Кейстут решились присту­пить к выполнению своего замысла; они условились действо­вать совместно, в один, вперед обозначенный день; но Ольгерд, по свойственной ему осторожности, не явился к условленному сроку ^[288] и предоставил ведение дела Кейсту- ту; он продвинулся только из Витебска в Крево и здесь выжи­дал известий об исходе предприятия. Между тем, Кейстут в условленный день двинулся из Трок и в один переход достиг Вильна; на рассвете, в зимнюю морозную ночь, он занял сто­лицу и овладел без сопротивления двумя охранявшими ее замками. Явнутий, полураздетый, без обуви, выбежал из го­рода и укрылся в Турьих горах, окружающих Вильно; здесь он отморозил ноги, был задержан и обратно отведен в город; Кейстут заключил его под стражу и отправил гонца в Крево звать Ольгерда на великое княжение; между тем, народонасе­ление Вильна и Виленского удела подчинилось добровольно Кейстуту; пригороды и замки отворили ему ворота охотно. После прибытия Ольгерда в Вильно он был возведен Кейсту- том на великокняжеский стол, и братья заключили между со­бой договор, который летописи передают только в общих чер­тах; главные условия его состояли в следующем: все братья должны повиноваться Ольгерду, как великому князю и вер­ховному распорядителю их уделов; Ольгерд и Кейстут обяза­ны сохранять между собой тесный союз и дружбу; в случае приобретения общими силами новых земель или городов, они обязаны делить их поровну; наконец, Явнутию, в вознаграж­дение за Вильно, назначается в удел Заславль-Литовский — один из бывших Полоцких пригородов ^[289].

Установленный вследствие этого договора распорядок Ве­ликого княжества Литовского не встретил серьезного сопро­тивления: только два Гедыминовича — Явнутий и Наримунт — оказались им недовольны, но они не нашли опоры для проте­ста внутри Литовского государства и потому попытались ис­кать ее вне его пределов. Явнутий, не ожидая окончания пере­говоров Кейстута с Ольгердом, успел ускользнуть из-под стражи, «перевержеся через стену» и убежал в Смоленск, а оттуда в Москву; здесь он был «крещен в православие вели­ким князем Симеоном, под именем Иоанна, но помощи для восстановления своих прав не получил; он должен был прими­риться с братьями и уже два года спустя покойно жил в своем Заславльском уделе. Tак же неудачна была попытка Hаримун- ^Lta, искавшего напрасно помощи в Орде: примирившись с бра­тьями, он сражался под их знаменами с крестоносцами и в 1348 году пал в несчастной для литовцев битве на берегах реки Стравы.

Народонаселение Великого княжества Литовского не име­ло повода поддерживать реакцию князей, недовольных уста­новившимся порядком вещей. При совместном господстве Ольгерда и Кейстута ^[290], оба народные элементы, входившие в состав Великого княжества,— русский и литовский, находи­ли для себя удовлетворение и каждый из них имел представи­теля в одном из братьев, пользовавшихся верховной властью в государстве. Поэтому Ольгерд и Кейстут, не опасаясь внут­ренних раздоров, могли свободно приступить к устройству внешних отношений Великого княжества.

Непосредственно после восстановления великокняжеской власти Ольгерд и Кейстут приняли меры для отражения гро­зившего Литве крестового похода. Крестоносцы и их военные гости вступили в начале 1345 года на литовскую территорию и осадили одну из пограничных крепостей. Между тем, лито­вские князья, собрав все свои силы, в^ішли им навстречу; ря­дом ложных маневров и подсылкою обманчивых известий они успели убедить магистра в том, что они намерены ворваться в Прусскую область Самбию. На военном совете крестонос­цев решено было оставить осаду крепости и отправиться в Сам­бию навстречу литовцам. Но пока исполнялось это передви­жение, литовские князья переменили направление своего по­хода, быстро двинулись в Ливонию и страшно опустошили эту область; магистр попытался было разорить в отмщение со­седний с Самбией литовский округ, но и здесь он испытал не­удачу; движение его⁴было предугадано, жители укрылись в ле­са, и крестоносцы в течение десяти дней напрасно бродили по пустынной местности, не встретив ни одного язычника; насту­пившая затем оттепель принудила их возвратиться в Прус­сию. Таким образом, грозный крестовый поход кончился пол­ной неудачей; участвовавшие в походе короли чешский и венгерский, другие знатные гости, равно как и начальство­вавшие лица ордена обвинили магистра в легкомыслии и да­же заподозрили его в измене; ему поставлены были в вину как неудача похода, так и бедствия, постигшие Ливонию. Вслед­ствие этого магистр Людольф Кениг, несмотря на многолет­ние заслуги, был отстранен от должности, признан умопоме­шанным и заключен в замок Энгельсберг, где вскоре и скон­чался; на его место избран был новый магистр Генрих Дусемер. Людольф Кениг принесен был в жертву тому чув­ству досады, которую испытывали крестоносцы вследствие бесплодного исхода предприятия, подготовлявшегося в тече­ние нескольких лет и долженствовавшего нанести решитель­ный удар литовской самостоятельности; настоящая причи­на неудачи заключалась, конечно, не в ошибках магистра, а в той силе, которую приобрело вновь Литовское государство вследствие переворота, совершенного Ольгердом и Кейстутом. Новый магистр понимал хорошо значение этого переворота и потому он переменил метод ведения войны с Литвой. Поте­ряв надежду на быстрый исход борьбы, крестоносцы отказы­ваются теперь от решительных многолюдных походов, но зато рассчитывают на возможность посредством беспрестанной, мелочной, партизанской войны исчерпать постепенно силы Великого княжества и овладеть его территорией враздробь и исподволь; вследствие такого плана действий, Генрих Дусе­мер и его наследники возводят густой ряд крепостей вдоль литовской границы, стараясь выдвинуть каждое новое укрепление по возможности дальше на литовскую террито­рию ’; затем, опираясь на эти крепости, они предпринимают из них беспрестанные набеги на близлежащие литовские ок­руги и волости, стараются опустошить их совершенно, истре­бить села, стада и жатвы, овладеть движимым имуществом, угнать в плен или предать мечу народонаселение, рассчиты­вая овладеть потом без сопротивления краем, обращенным в пустыню.

Набеги с таким характером предпринимаются беспрерыв­но: принимая в расчет только более крупные, те, подробности которых записаны в летописях ордена, мы насчитываем до 70 походов на Литву со стороны прусских крестоносцев и бо*· лее 30 со стороны Ливонии в промежуток времени 1343τ^- 1377 год; если в течение этого времени встречаются редкие годы отдыха, когда летописи умалчивают о походах кресто­носцев на Литву, зато в другие годы сведения о них бывают особенно многочисленны. Так, под 1362, 1367, 1375 и 1377 го­дами летописцы помечают от 4 до 8 походов в год. Обыкно­венно главные силы ордена под начальством магистра, мар­шала или генерального командора ордена предпринимали не менее двух походов в каждую зиму ; но если в Пруссию являлись особенно почетные гости, то в честь их назначался еще один, прибавочный поход ^{[291] [292]. Кроме этих, главных похо­дов, командоры пограничных прусских и ливонских округов, коменданты порубежных крепостей, фохты немецких горо­дов при первом удобном случае врывались с небольшими отрядами в Литву и опустошали по возможности больший участок территории. Сверх того, помимо регулярных сил орде­на, по инициативе более предприимчивых рыцарей, собира­лись толпы охотников и более или менее крупными отрядами отправлялись на разбой за литовскую границу; отряды эти, не стесняясь ни общими планами действий, начертанными на­чал ьниками ордена, ни перемириями, которые орден заключал по временам с Литвой, причиняли беспощадные разорения, на­силия и грабежи. Рыцари называли эти отряды «воровскими» или «разбойничьими» (Iatrunculi, Iatrones), и орден не при­нимал на себя ответственности за их действия; хотя не пре­пятствовал организации отрядов в своих владениях и при слу­чае оказывал им деятельную помощь[293].}

Предпринимались ли набеги (reysa) крестоносцев глав­ными силами ордена, ответственными его начальниками, или воровскими отрядами охотников, они всегда носили один и тот же характер: вообще набеги эти были непродолжительны; никогда крестоносцы не оставались долее 10 дней на литов­ской территории, иногда проводили на ней только одну ночь.

Летописцы ордена сообщают малейшие подробности об этих «рейдах», определяют точно количество дней и ночей, проведенных крестоносцами на литовской земле, и помечают местности, в которых они останавливались для ночлега (so- valk) —затем обыкновенно следует перечень опустошенных волостей и разоренных сел и дворов. Рейды предпринимались по преимуществу отрядами конницы, но иногда для того, что­бы удобнее скрыть свой набег, рыцари отправлялись пешком, садились в лодки и судна и, подымаясь вверх по течению Не­мана и его притоков, внезапно появлялись среди Литовской области, не ожидавшей их прихода. Вообще, главное условие успеха рейда состояло в том, чтобы застать литовцев неожи­данно, врасплох; описывая каждый поход, летописцы ордена помечают это обстоятельство ^,. Если рыцари успевали явить­ся в известную местность неожиданно и заставали народона­селение на местах жительства, то они разделяли свое войско на несколько отрядов, для того, чтобы охватить одновременно возможно большее количество населенных местностей, под­робно исчисленных в топографических заметках (Wegeber- ichte), составленных по распоряжению магистров орде­на.

Затем все захваченные села, дворы, гумна и постройки предавались пламени, жителей частью истребляли мечом, ча­стью угоняли в плен. При этом на главную причину, по словам крестоносцев, войны с Литвой, на обращение язычников в христианство на деле рыцари не обращали вовсе внимания. Среди многочисленных перечней перебитых и угнанных в плен литовцев летописи совсем умалчивают об их крещении. Раз только Виганд из Марбурга, описывая осаду крепости Велоны в 1348 г., рассказывает, что жители, сдавшиеся на капитуля­цию крестоносцев, были ими крещены, но при этом он заявля­ет сомнение в пользе этой меры ^{[294] [295]. Во всех других случаях крестоносцы предпочитали стремиться к истреблению языче­ства путем истребления и угона в рабство язычников. Кроме народонаселения, рыцари угоняли также в Пруссию многочис­ленные стада волов и лошадей, и высоко ценили этого рода добычу: летописи обыкновенно заключают повествование о рейде перечнем угнанных рабов, лошадей и быков ,.}

Если народонаселение литовское было предупреждено о набеге крестоносцев, то жители сел укрывались с семьями и имуществом в лесные пущи и болота: крестоносцы в таком случае жгли пустые села, затем старались окружить часть леса и, поступая по правилам охоты на диких зверей, посте­пенно сдвигали круг к середине, убивая всех попавших в не­го литовцев; иногда они не встречали никого внутри облавы, иногда же они отыскивали таким образом народонаселение, спасавшееся из нескольких сел, и истребляли беглецов пого­ловно, без различия пола и возраста; бывали и такие случаи, когда часть крестоносцев, участвовавших в облаве, в свою очередь, попадала в засаду и погибала от меча литовцев.

Для того, чтобы иметь свободный простор для набегов, крестоносцы старались не дозволять литовцам укрепить гра­ницу их владений; они упорно осаждали и старались разру­шать все укрепления и замки, воздвигаемые литовцами на порубежной черте^{[296] [297]. Главные усилия обеих сторон сосредо­точивались в этом отношении на весьма важной стратеги­ческой местности, именно на городе Ковне. Город этот, по­строенный на устье Вилии в Неман, господствует над нижним течением обеих названных рек; со стороны прусской границы он прикрывал Троки, Вилькомир и Вильно и более заселенные округи, тянувшие к этим городам; притом, находясь на Bep₇ шине угла, который образовала прусская граница, врезывав­шаяся клином вглубь литовских земель, он служил для литов­цев центральным стратегическим пунктом, где они сосредо­тачивали свои военные силы, которые могли с равным удобством, смотря по надобности, выдвигать и к северо-запа­ду, для охраны Жмуди, и к юго-западу, для прикрытия соб- ственной Литвы и порубежной с нею Черной Руси. Это значе­ние Ковна понимали литовские князья и потому озаботились сильно укрепить этот город; они окружили его каменной сте­ной и построили замок, вооруженный крепкими каменными башнями. Крестоносцы много раз покушались овладеть этим городом, пока, наконец, в 1362 году магистр Вайнрих фон Книпроде решился разрушить его во что бы то ни стало; соб­рав все силы ордена, призвав на помощь ливонских рыцарей и многочисленных иностранных гостей, он два месяца осажг дал Kobho по всем правилам военного искусства того времени: крестоносцы окружили замок рвом и палисадом, разрушили ограду стенобитными машинами, несколько раз ходили на приступ, пока, наконец, успели овладеть развалинами замка. Гарнизон литовский, защищавшийся с замечательной стойко­стью, почти весь погиб во время осады; находясь в последней крайности, начальник крепости Войдат Кейстутович приказал разрушить подкопами остатки башен и стен, зажег деревян­ные постройки и с последними защитниками Ковна попытался пробиться сквозь лагерь крестоносцев: при этом он взят был в плен с остатками гарнизона, состоявшими только из 36 чело­век. Впрочем, победа эта не принесла ордену существенной пользы: уже в следующем году литовцы построили, несмотря на сопротивление рыцарей, рядом с бывшей крепостью дру­гую,— новое Ковно; крестоносцы разрушили и это укрепле₇ ние, но оно опять было возобновлено и в 1376 году оно считаг лось уже столь сильной крепостью, что магистр не осмелился предпринять его осаду.}

В борьбе с крестоносцами литовцы заимствовали у них способ ведения войны: за разорение литовской территории и разрушение литовских крепостей они отплачивали разори нием прусских областей и разрушением орденских замкоц. Литовские набеги были относительно реже: один, не бодер двух в год. В продолжение времени с 1345 по 1377 год летопи­си насчитывают только 31 поход литовцев на Пруссию и 11 по­ходов на Ливонию; зато литовские набеги предпринимались обыкновенно с гораздо более значительными силами, чем набеги крестоносцев, и охватывали гораздо большие прост - ранства территории. Разница в численности нападавших от­рядов зависела не столько от превосходства сил литовских, сколько от степени относительного благоустройства обеих стран.

Крестоносцы за литовским рубежом попадали в страну, жидко населенную и много раз ими же опустошенную; иногда несколько дней приходилось им идти по лесной пуще (de­sert um), в непроницаемых дебрях которой укрывалось от них население; жители, убегая из редких сел, прятали съест­ные припасы и угоняли скот в лесные убежища; отряды кре­стоносцев не могли кормиться на месте и должны были возить _z3a собой обозы с припасами. Нередко литовцам удавалось уничтожать склады провианта, устраиваемые рыцарями в оп­ределенных стоянках и назначенные для продовольствия ар­мии во время обратного движения; в таких случаях кресто­носцы нередко погибали с голоду в литовских лесах. Между тем, обозы сильно замедляли походы, условием удачи кото­рых была быстрота движения — для обоза приходилось каж­дый раз вновь прокладывать дорогу в пуще, которую каждый раз, вслед за проходом неприятельского войска, литовцы пор­тили, заваливали бревнами, нарезывали рвами и т. д. Вслед­ствие указанных условий крестоносцы предпочитали действо­вать небольшими отрядами и врывались в Литву на короткое время, не требовавшее значительных запасов провианта. На­против того, литовцы, пройдя за прусский рубеж, попадали в страну, густо населенную; в прусских мызах, деревнях и го­родах многочисленная армия могла легко найти пропитание; притом передвижение было значительно облегчено хорошим состоянием путей сообщения. Летописи ордена, воздавая похвалы своим магистрам, обыкновенно упоминают заслуги, оказанные ими для края в этом отношении, и перечисляют устроенные ими дороги и построенные мосты. Находя, таким образом, в Пруссии удобные условия для передвижения и прокормления более численных отрядов войска, литовцы бы­ли притом поставлены в необходимость удерживаться от вторжений в Пруссию мелкими отрядами. Вследствие прави­льного военного устройства, строгой дисциплины и регуляр­ного распределения военных средств, крестоносцы были в со­стоянии в непродолжительное время сосредоточить значите­льные силы для отражения набега, и потому литовцы подвер­гались значительной опасности в случае, если предпринимали нападение с незначительными силами.

Ворвавшись в прусскую территорию, литовцы поступали точно так же, как крестоносцы в Литве: они выжигали села и предместья городов, разрушали церкви и монастыри, уводи­ли в плен народонаселение, угоняли стада волов и лошадей и т. п. В случае, если поход был удачен, они на границе, до выхода из прусской области, сжигали в качестве благодар­ственной жертвы богам некоторую часть добычи и одного из пленных рыцарей ^l. Если во время похода литовцы распола­гали более значительными силами, то они овладевали замка­ми крестоносцев, сжигали их и опрокидывали стены и баш­ни ^{[298] [299]; они успели перенять у крестоносцев все приемы осад­ного искусства того времени и применяли их весьма успешно; так, во время борьбы за обладание Ковном, когда магистр Винрих фон Книпроде построил на развалинах Нового Ковна крепость Готтесвердер, которую крестоносцы особенно тща­тельно укрепили и снабдили многочисленным гарнизоном и обильным провиантом, то литовцы ее немедленно осадили, заметали ров, построили 18 стенобитных машин и подвижных башен и в течение пяти недель повели столь успешно осадные работы, что гарнизон принужден был сдать крепость, которая и была разрушена до основания.}

Такую картину мелкой, беспрерывной, партизанской вой­ны представляет борьба крестоносцев с Литвой в течение три­дцатилетнего княжения Ольгерда; бесчисленный ряд набегов и стычек, более или менее опустошительных и кровопролит­ных, не приводит ни к какому окончательному результату и не дает возможности предвидеть исхода борьбы даже в тех слу­чаях, когда противники решаются сразиться с силами относи­тельно более многочисленными; так, два поражения, нанесен­ные крестоносцами литовцам — в 1348 году на берегах реки Стравы и в 1370 у Рудавы, которым летописцы ордена прида­ют значение решительных битв, были только более крупные стычки, не оказавшие ни малейшего влияния на последовав­ший ход войны. Первая из них, в которой пал Наримунт Геды- минович, прославлена была орденскими анналистами как ре­шительная победа, стоившая будто литовцам около 20 000 людей; между тем из слов современного документа мы знаем, что в битве принимал участие незначительный только отряд крестоносцев, в 800 человек, и что после этой, будто решите­льной, победы рыцари не предприняли сколько-нибудь важ- ного воєнного движения и нисколько не раздвинули пределов принадлежавшей им области ^[300].

Другая битва — у Рудавы — произошла вследствие удач­ной попытки крестоносцев отразить один из литовских набе­гов; она кончилась стычкой передовых отрядов обеих армий, после которой литовцы, потерявшие около І000 человек в бит­ве, отступили в беспорядке к своей границе, крестоносцы же, понесшие также чувствительные потери (в битве пал маршал ордена Геннинг фон Шиндекопф и три командора), должны были воздержаться от преследования отступавших.

Наконец, единственный более важный поход, предприня­тый крестоносцами вглубь Литвы в 1365 году, не привел к ре­шительным последствиям и имел значение обыкновенной «рейзы», предпринятой лишь в более крупных размерах. В этом году крестоносцы решились отступить от обыкновенной своей тактики, благодаря представившейся им, по-видимому, возможности найти поддержку внутри самой Литвы: они нашли союзника в среде литовской княжеской семьи. Один из сыновей Кейстута — Бутав, вследствие неизвестных нам по­буждений, вошел в сношения с крестоносцами и заявил го­товность принять крещение и вступить в союз с орденом; уз­нав об этих переговорах, комендант Виленского замка боя­рин Дирсуне, отличавшийся непримиримою враждою к нем­цам и преданностью Кейстуту, арестовал Бутава и заточил его в одну из пограничных крепостей, впредь до дальнейшего распоряжения Кейстута; но до приезда последнего другой боярин, Сурвилл, служивший посредником в сношениях Бута­ва с крестоносцами, напал на крепостцу, хитростью овладел ею и освободил пленного князя; они немедленно бежали за прусскую границу в сопровождении только пятнадцати слуг. Комендант крепости Инстербурга принял беглецов с больши- ми почестями и проводил их к магистру; затем в Кенигсберге; в присутствии знатных иноземных гостей, с большим торже­ством совершен был обряд крещения над Бутавом, приняв­шим имя Генриха, и над его товарищами; вслед за тем, рас­считывая, вероятно, на поддержку со стороны партии, пре­данной перебежавшему князю, магистр объявил большой поход на Литву и распорядился снабдить армию месячным запасом провианта ^ι. Руководимое Бутавом войско кресто­носцев вступило в Жмудь и опустошило земли по течению рек Невяжи и Святой и, миновав Вилькомир, подступило к Виль­но; начальник города, вызванный магистром для переговоров, отказался сдать крепость; между тем, не только никто из ли­товцев не принимал стороны Бутава, но из его малочисленной свиты четыре человека ушло к литовцам; магистр убедился в несостоятельности надежд, возлагавшихся им на литовско­го князя, и быстро отступил в свои пределы, пробыв только 13 дней на литовской территории. Вслед за тем Бутав оставил владения ордена и поступил на службу к германскому импе­ратору, пожаловавшему ему в лен земли с титулом герцога; с этим титулом летописи упоминают о нем до 1377 года.

Указанные подробности борьбы крестоносцев с Литвой во второй половине XIV столетия доказывают в общей сложно­сти, что силы обеих боровшихся сторон находились в данное время в равновесии; как ни интенсивны были усилия ордена; они не достигали предположенной цели и только исчерпывали постепенно силы самого ордена; ни многочисленные военные гости, ни настойчивое стремление немецкого населения Прус­сии раздвинуть свою территорию по направлению к востоку, ни руководство самых энергических и даровитых магистров: Генриха фон Дусемер и Вайнриха фон Книпроде, не могли оси­лить стойкого сопротивления литовцев и порубежная черта орденских владений не подвигалась ни на шаг к востоку от Немана. Всю тяжесть этой борьбы вынесло на своих плечах исключительно население литовских областей Великого кня­жества: Жмуди и коренной Литвы; руководителем этого насе­ления и героем борьбы с крестоносцами в течение почти полу­столетия был Кейстут; с удивительной энергией и постоянст­вом он защищает каждую местность угрожаемой территории, отражает на всех пунктах немецкие «рейды», отплачивает за них набегами на Пруссию и Ливонию, защищает свои крепо­сти и ведет приступы на немецкие замки: он постоянно под­вергается личной опасности и умеет с удивительной находчи­востью увернуться из самых трудных обстоятельств; два раза он попадает в плен к крестоносцам и оба раза бежит с реши­мостью, изумлявшей рыцарей до того, что они считали его побеги чудесными ¹.

Между тем как немецкие летописи переполнены сведения­ми о похождениях Кейстута, Ольгерд упоминается в них ред­ко. Только в более решительных случаях он являлся на по­мощь брату во главе ополчений русских земель^{[301] [302]. Кресто­носцы, со своей стороны, зная внутреннее распределение сил Великого княжества Литовского, направляли свои силы иск­лючительно против земель, населенных литовским племенем, и избегали столкновений с русскими областями Великого кня­жества. За исключением пограничных мелких стычек литов­ских рыцарей с полочанами и нескольких, весьма, впрочем, немногочисленных, набегов крестоносцев на принадлежав­ший Кейстуту Гродненский удел, мы не встречаем сведений о неприязненных действиях крестоносцев по отношению к ли­товской Руси [303]. Между тем как армии ордена подвигаются иногда на значительное расстояние вглубь литовских земель, опустошают окрестности Вильна, Трок и т. п., отряды их ни­когда не появляются в Черной Руси, отделявшейся только узкой полосой Гродненского удела от земель ордена.}

Таким образом, силы литовской Руси оставались свобод­ными, и Ольгерд мог ими воспользоваться для того, чтобы раз­двинуть пределы своего княжения присоединением к нему тех русских земель, которые не примкнули еще к одному из вновь сложившихся центров группировки русских земель, и чтобы упрочить свое влияние на уже сложившиеся, но более слабые группы русских владений, лежавшие вдоль восточной грани­цы Великого княжества. По отношению к Руси усилия Оль- герда сосредоточиваются на четырех важнейших интересах: 1) он стремится приобрести и усилить свое влияние на Нов­город, Псков и Смоленск; 2) он поддерживает тверских кня­зей в споре их с великими князьями московскими и вступает в борьбу с последними; 3) стремится присоединить к Велико­му княжеству Литовскому области, входившие некогда в со­став княжений Черниговского и Киевского, а также Подоль­скую землю и для достижения этой цели ведет удачную борь­бу с монголами; 4) наконец, он поддерживает продолжитель­ную борьбу Любарта с Польшей за наследие галицко- володимирских князей.

Выше были указаны отношения Ольгерда ко Пскову, воз­никшие еще в т^время, когда он княжил в Витебске. Влияние, приобретенное Ольгердом на псковские дела вследствие во- княжения во Пскове его сына Андрея, было непродолжитель­но. В 1348 году псковичи, недовольные отсутствием своего князя, управлявшего Псковом через наместников, отказали ему в повиновении и возобновили союз с Новгородом. Собы­тия эти раздражили Ольгерда: он поставлял на вид пскови­чам помощь, оказанную им против немцев, и упрекал их в не­благодарности: «Много моих людей погибло и коней в вашей волости», сказал он псковичам, и приказал задержать всех купцов псковских, торговавших в Литве: то же сделано было и в Полоцке по распоряжению Андрея; имущество этих гостей псковских было конфисковано и самих их отпустили только после уплаты большого выкупа; затем, в 1350 году Андрей ИЗ «Полоцкой украины» напал «без вести» на Псковскую об­ласть, и «повоевал» пограничную Вороначскую волость; не­приязненные отношения Литвы ко Пскову затянулись на про­должительное время, насколько можно предполагать по скуд­ным летописным известиям, умалчивающим большую часть подробностей возникшей борьбы. В 1354 и 1355 годах пскови­чи ходили с князем Остафием воевать Полоцкую землю. В 1357 году последовало, как кажется, примирение и во Пскове принят был на княжение некто — князь Василий Буд- волна, вероятно в качестве Андреева наместника, но год спу­стя псковичи опять ходили войной на Полоцк с князем Оста­фием. Очевидно, во Пскове боролись две партии: новгород­ская и литовская, поочередно осиливавшие друг друга. Положение это продолжалось в течение всего княжения Оль- герда и только в самый год его смерти (1377) Андрей Полоц­кий успел восторжествовать над противниками: «князь Анд­рей Ольгердович прибеже во Псков и посадиша его Псковичи на княжение»; из иностранного источника мы знаем, что при­звание это случилось при посредстве ливонского магистра, желавшего отклонить Андрея от признания власти Ягай- ла и, вследствие этого, помогавшего ему усилиться в Пско­ве.

Подобные же отношения существовали между Литвой и Новгородом, где еще при Гедымине образовалась партия, ста­равшаяся посредством сближения с Литвой противодейство­вать возраставшему влиянию на Новгород великих князей московских; но в 1339 году влияние последних получило ре­шительный перевес: новгородцы должны были заключить до­говор с великим князем Симеоном, которому обязались дать 1000 рублей с Новоторжской области и «черный бор на всей земле Новгородской». В 1346 году Новгородский владыка Ва­силий ездил в Москву «звать князя великого». Симеон Ивано­вич принял приглашение, приехал в Новгород, «седе на столе своем» и после трехнедельного посещения уехал домой, оста­вив в Новгороде наместников. Влияние Литвы было, таким образом, совершенно устранено; вероятно^ литовская партия подверглась при этом случае оскорблениям и упрекам, знаем по, крайней мере, что оскорбительные отзывы послужили Оль- герду поводом к открытию неприязненных действий против Великого Новгорода. Вслед за выездом Симеона, в Новгород­скую область вступил Ольгерд с братией; он стал на устье Пшаги в Шелон и объявил войну Великому Новгороду: «Хочу с вами битися,— говорил он в послании,— да, аще ми Бог помо­жет, хочу боронитись; лаял ми посадник ваш Остафий Дворя- нинцов; назвал мя псом». Литовцы опустошили новгородские земли по Шелони и Луге ^[304], взяди окуп с Порхова и с Опоки; новгородцы вышли было ратью на Лугу, но возвратились в го­род без боя; собралось вече, на котором посадника Дворянинце- ва обвинили в том, что он накликал войну с Литвой, и на вече же убили: литовская партия взяла верх и вошла в сношения с Ольгердом, который немедленно удалился из литовской тер­ритории. В следующем году новгородцы заключили мир C Ольгердом, условия которого не дошли до нас. Таким обра­зом, до некоторой степени восстановлено было влияние Литвы на новгородские дела; хотя оно уступало в силе и авторитете влиянию московскому, но, во всяком случае, составляло неко­торый противовес последнему; при каждом из последующих более резких столкновений с Москвой, недовольные искали точки опоры в Литве и при ее помощи старались противодей­ствовать постепенно усиливавшемуся влиянию великих кня­зей московских.

Гораздо с большим успехом Ольгерд установил свое влия­ние в Смоленске. Княжество это, выделившееся в конце XII столетия в качестве независимого великого княжения, нахо­дилось под управлением рода Ростислава Мстиславича; сра­внительно с другими русскими княжествами и землями, обосо­бившимися после падения авторитета великих князей киев­ских, Смоленск находился в весьма невыгодных географиче­ских условиях. Великое княжение Смоленское, незначитель­ное, сравнительно, по пространству своей территории, окру­жено было со всех сторон землями, вошедшими в состав княжеств или гораздо более обширных и могущественных, или, по меньшей мере, не уступавших ему в силе; вокруг Смо­ленского княжества простирались владения Ростово-Сузда­льские, Черниговские, Полоцкие и Новгородские. Смоленские границы нигде не примыкали к территории инородческой, по­средством завоевания или колонизации которой княжество это могло бы раздвинуть свои пределы и увеличить свои сред­ства. Многочисленные уделы, возникавшие вследствие умно­жения княжеской семьи, должны были раздроблять все более и более необширную территорию Смоленского княжества и, таким образом, ослабляли и без того незначительные его силы. Потому в XIII и XIV столетиях, когда княжества: Вла­димирское и потом Московское — с одной стороны, и Литов*’ ско-Полоцкое — с другой, усилившись до значительных раз-¹ меров, устремились к собиранию русских земель, Смоленское княжество не обладало достаточными средствами для того, чтобы противодействовать давлению, направленному на него с двух сторон; слабое среди двух сильных соперников, оно старается спасти свою самостоятельность, прибегая пооче­редно к союзу и помощи одного из двух соседей, но за помощь эту оно должно становиться в положение все более и более зависимое по отношению к покровительствующему в данное время соседу. Очевидно затруднительная, но неизбежная для Смоленска, дилемма должна была привести это княжение к подчинению великим князьям московским или литовским. Оба названные правительства понимали неизбежность этого исхо­да и старались каждый склонить его в свою пользу. Ольгерд по отношению к C моленску постоянно стремится занять поло­жение покровителя и вместе с тем требует от смоленских кня­зей поддержки во всех столкновениях с Великим княжест­вом Московским и, таким образом, низводит их на степень зависимых от Литвы, сподручных князей. Еще в 1341 году Ольгерд предпринимал поход с целью возвратить в пользу смоленского князя Ивана Александровича Можайск, отторг­нутый от Смоленской области еще Юрием Даниловичем мо­сковским. В свою очередь, в 1348 году смоленская рать ходила помогать литовцам против крестоносцев и принимала уча­стие в битве на р. Страве. В 1352 году Ольгерд опять оказал Смоленску важную услугу: великий князь Симеон Иванович, «собравше силу многу, поиде ратью к Смоленску»; но на гра­нице смоленских владений, у Вышгорода на Протве, его встретило литовское посольство; содержание переговоров не сохранилось в летописях, которые передают только общий их результат: Симеон Иванович, «не оставя слова Ольгердова, мир взя и отпусти послы с миром»; затем уже он подтвердил условия договора со смольнянами, которых посольство встре­тило его на берегах Угры. Из рассказа этого ясно, что Оль­герд, охраняя смоленские интересы, относился к Смоленскому княжеству как к области, находившейся от него в зависимо­сти: мирный договор заключили с великим князем московским послы литовские, смоленскому же посольству пришлось при­нять его условия и, вероятно, установить только окончатель­ное решение по частным вопросам. Такими отношениями не мог не тяготиться князь смоленский, Иван Александрович, и потому в 1355 году у него вышли недоразумения с Ольгер- дом; последний, под предлогом защиты смоленских владений со стороны Москвы, занял литовским гарнизоном город Рже­ву, лежавший на границе смоленских владений с московскими и тверскими, очевидно, с целью затруднить непосредственные сношения смоленского князя с Москвой и Тверью. Вероятно, Иван Александрович протестовал против этого факта, потому что в том же году осенью Ольгерд «воевал Смоленск» и взял в плен его племянника, князя Василия. В 1357 году «рать тверская и можайская» изгнала из Ржевы литовский гарни­зон; вероятно, это случилось по просьбе и с участием смоль- нян, которые в следующем году отправились сами в поход против Литвы с целью возвратить к своему княжению город Бельчу, отторгнутый уже литовцами. Но в следующем году смольняне поплатились за эти неприязненные действия: Оль- герд вступил в пределы Смоленского княжества, взял город Мстиславль и присоединил его к своим владениям; в то же время Андрей Ольгердович полоцкий осадил Ржеву, овладел этим городом и посадил в нем своих наместников. Город этот был тщательно укреплен, и в 1359 году сам Ольгерд приезжал «Ржевы смотрети». Из Ржевы Андрей полоцкий стал теснить смольнян с северо-востока и отнимать соседние со Ржевою пригороды ^[305], между тем как Ольгерд, успевший уже овладеть Брянском и Северщиною, угрожал Смоленской области вдоль всей южной и западной ее границы. Неудивительно потому, что наследник Ивана Александровича, Святослав Иванович (1358—1386) становится в положение совершенно зависимое от великого князя литовского. В 1368, 1370 и 1372 годах он при­нужден «со всею силою Смоленскою» сопровождать Ольгерда во время его походов на Москву и посылать смоленскую рать, в случае надобности, в помощь Литве против крестоносцев. Малейшее уклонение смоленского князя от этой зависимости ведет к тяжелым репрессиям со стороны Ольгерда. Так, когда в 1374 году один из удельных смоленских князей, Иван Ва­сильевич, присоединился к походу великого князя московско­го на Тверь, то Ольгерд немедленно вступил в смоленскую территорию, «глаголя: почто есте ходили воевати князя Ми­хайла»?— он сильно опустошил Смоленскую область, разо­рял пригороды и увел в полон многих жителей. Попытки мо­сквичей противодействовать литовскому влиянию на Смо­ленск имели мало успеха; в 1368 году они «повоевали» часть Смоленской области, а в 1375-м рать, посланная Дмитрием Ивановичем, осаждала Ржеву, сожгла посад, но не могла взять города. Таким образом, Смоленск остался в полной за­висимости от великого князя литовского, и ясно было, что приближалось время падения самобытности этого русского удела и присоединения его к Литовскому государству.

Такая участь постигла между тем другой значительный' русский удел, примыкавший к Смоленскому — именно, кня­жение Брянское. Брянск, самый значительный город в земле вятичей, вместе с этой землей в конце XI столетия вошел в состав Черниговского княжения; в половине XIII столетия, ^следствие дробления северских уделов, монгольского разо­рения и неудачной борьбы черниговских и северских князей за Киев и Галич, значение южных и восточных уделов Чернигов­ского княжения падает; старые города — Чернигов и Новго­род-Северский — отодвигаются на второй план, между тем усиливаются и приобретают значение первенствующих горо­дов бывшие пригороды; Муром и затем Рязань, выделившие­ся из Черниговского княжения, становятся центрами вновь возникших самостоятельных и сильных княжеств; в остав­шейся затем области Черниговского княжения первенствую­щее значение получает самый северный из пригородов — Брянск, к которому тянет вся Северская земля, подобно тому, как раньше Вятичская земля тянула к Чернигову. Княжив­ший в Брянске в третьей четверти XHI столетия князь Роман Михайлович признавался главой в роде Святославичей; князь этот успешно отражал нападения Мендовга и его пре­емников на свою область, пытался овладеть Смоленским кня­жеством, состоял в тесном союзе и родстве с могущественны­ми в то время Романовичами галицко-волынскими, и в Орде признавался в качестве представителя земель Северских. Со времени Романа Михайловича значение, приобретенное Брянском, обращает на это княжение внимание летописцев, которые потому и заносят в летописи более важные события, касающиеся судьбы Брянского княжества, умалчивая почти совершенно о судьбе других городов и уделов Черниговского и Северского княжений. Судя, впрочем, по немногочисленным фактам, сообщенным летописцами, можно полагать, что воз­вышение Брянска было только внешнее, случайное и не опи­ралось на внутреннюю земскую силу; в Брянске продолжа­лось то внутреннее неустройство и неустановленность обще­ственных отношений, которые были причиной ослабления многих других русских земель; постоянно встречаем известия о внутренней борьбе между соискателями княжеского стола, прибегающими по временам к помощи ханов для поддержа­ния своих прав — с одной стороны, и о борьбе между князь­ями и общиной — с другой. Так, в 1310 году за Брянское кня­жение спорили Святослав Глебович с племянником Васили­ем; община поддерживала Святослава, Василий же опирался на помощь татар; когда последний с татарской ратью подо­шел к городу, то Святослав вышел храбро навстречу врагам, полагаясь на сочувствие граждан: «Брянцы мя не пустят, — говорил он,— хотят за меня главы свои сложити». Но во вре­мя битвы брянцы «крамольницы суще» выдали князя; они побросали оружие и стяги и бежали в город, князь был убит в битве. В 1339—1341 годах между князем Глебом Святосла­вичем и брянской общиной происходила упорная борьба, в те­чение которой и убит был на вече князь Глеб ^,. Затем произош­ли в Брянске смуты, подробности которых не сохранились отчетливо в летописях; но из неясного летописного рассказа видно, что смутами этими успел воспользоваться Ольгерд для того, чтобы подчинить себе Брянск и,тянувшую к нему терри­торию. Под 1355 годом летопись говорит, что Ольгерд «воевал Брянск» и, затем, сообщает следующее известие: «Того же лета князь Василей прииде из Орды от паря с пожалованием и сяде на княжении в Брянске, и мало время пребыв, тамо и преставился. И бысть в Брянске мятеж от лихих людей и за­мятия велия и опустение града; и потом нача обладать Брян­ском князь Литовский». Этот неясный, лишенный подробно­стей рассказ составляет единственное летописное свидетель­ство о присоединении Брянского удела к Великому княжеству Литовскому; по последовавшим фактам можно заключить, что вслед за Брянском Ольгерду подчинились и многочисленные уделы, на которые распадалось Черниговско-Северское кня­жение; вероятно, после падения Брянска многие удельные князья Северщины добровольно признали над собой власть Ольгерда, и потому в последующее время многие представи­тели княжеского черниговского рода — князья Новосильские, Одоевские, Воротынские, Белевские и т. д.— продолжают кня­жить в своих уделах под верховной властью великих князей литовских. Те же области, которые поступили в непосредст­венное владение Ольгерда, он разделил на три удела, которые распределил между членами своего семейства: Дмитрию Оль- гердовичу старшему достался Чернигов и Трубчевск; другой Дмитрий — Корибут Ольгердович младший — получил Брянск и Новгород-Северский; наконец, племянник Ольгер­да — Патрикий Наримунтович упоминается в качестве князя Стародуба-Северского.

¹ «1339 злые крамольники сошедшеся вечем Брянцы, убиша своего князя Глеба Святославича». «1341 убиен бысть князь Глеб Святославич Брянский от своих Брянцев клятых, декабря 6, в Николин день».

² Дмитрий Ольгердович старший, во время похода на Северщину Дмит­рия Ивановича Донского в 1379 году, сдал ему Трубчевск и переехал в Мо­скву. Дмитрий Корибут владел Брянском и Новгородом-Северским до 1393 года, в котором был лишен удела Витовтом: русские известия называют его «Дмитрий князь Брянский»; на семи, дошедших до нас, документах он подписался: «Coributh dux Nowogrodensis». В инвентаре королевского архива Кромера он назван: «Demetrius Coribut dux Lithuaniae».

В помяннике Антониевского Любечского монастыря сохранилось следу­ющее упоминание о первых князьях Гедыминова рода, бывших в Северщине:

«№ 40. Князя Патрикия Давидовича (Наримунт носил в крещении два имени: Глеб и Давид) Стародубского, приимшаго ангельский образ, и княги­ню его Елену, и сына их кн. Иоанна».

В стремлении к объединению русских земель под своей властью Ольгерд во всех указанных случаях шел навстречу таким же стремлениям великих князей московских; столкно­вение между двумя великими княжествами было потому не­избежно, хотя обе стороны и не были долго расположены к враждебным друг к другу отношениям и старались, не всту­пая в открытую борьбу, ограничиться усилиями к утвержде­нию своего авторитета в спорных русских областях. В таком положении находились взаимные отношения обоих госу­дарств во все время княжений Симеона и Ивана Ивановичей; несмотря на многочисленные случаи, подававшие повод к открытой борьбе с Литвой, великие князья московские укло­нялись от нее: ни соперничество по поводу отношений к Пско­ву и Новгороду, ни поход Ольгерда на Можайск, ни заступни­чество его за смоленского князя, ни бегство Явнутия в Мо­скву, ни даже занятие Брянска — не послужили причиной к разрыву дружелюбных, по-видимому, отношений между Мо­сквой и Литвой; точно так же не повело к разрыву и новое обстоятельство, более серьезное, возникшее в 1349 году: Ольгерд отправил посольство в Орду, к хану Джанибеку, с на­мерением заключить с ним союз; по сведениям, дошедшим к великому князю Симеону, договор этот должен был клонить­ся ко вреду Великого княжества Московского; чтобы противо­действовать литовским послам, Симеон Иванович отправил в Орду свое посольство: боярина Федора Глебовича со товари­щи; влияние московских послов осилило в Орде предложения литовцев; послы представили хану, что Ольгерд неоднократно ходил войной на его «улусы» и попленил их, что ныне хочет попленить ханский же улус — Великое княжество Москов­ское, а потом, укрепившись, станет «противен хану». Джани- бек убедился этими доводами «и разгневался яростью зело яко огонь»; он арестовал литовских послов — Кориата Гедымино- вича, Симеона, князя свислоцкого, какого-то князя Михаила и боярина Айкшу — и выдал их великому князю Симеону¹.

«№ 48. Вел. князя Дмитрия Черниговского и брата его князя Иоанна, вел а кн. Скиргайла».

,«№ 53. Дмитрия Ольгердовича, и княгиню его Анну, и сынов их: кн. Ми­хайла, кн. Иоанна».

.¹ Летописи: Никоновская, т. IП, с. 187; Относительно послов литовских, ргадщицкий полагает, что Кориат и Михаил — два имени одного и того же лица. Хотя по другим источникам действительно известно, что Кориат в кре­щении носил имя Михаила, тем не менее в данном случае летописи ясно ука­зывают двух князей: «князя Михаила да Кориата» (Супрасльская), «Кория: та да Михаила» (Воскресенская). Из числа современных литовских князей имя Михаила носили: один из сыновей Явнутия и старший сын Андрея Оль­гердовича полоцкого.

Неудачный исход посольства в Орду заставил Ольгерда во­зобновить дружелюбные сношения с Москвой. В 1330 году Ольгерд «приела в Москву к великому князю Симеону послы своя со многими дары, и с честью великою, и с челобитием, прося мира и живота братии своей». Предложение было при­нято Симеоном Ивановичем, и пленные литовские князья по­лучили свободу: притом «великий князь возъем на многа лета мир», который был скреплен двойным брачным союзом: пле­мянница Симеона Ивановича, дочь князя Константина рос­товского, отдана была в замужество за Любарта Гедымино- вича, Ольгерд же женился на своячнице великого князя — княжне Ульяне Александровне тверской. C этого времени меж­ду обоими государствами установились мирные отношения, которые были нарушены только восемнадцать лет спустя, в княжение Дмитрия Ивановича, вследствие столкновения его с Ольгердом по поводу усобиц, возникших в Тверском княже­стве.

В Твери еще в 1357 году заспорили: кашинский князь Ва­силий Михайлович с племянником Всеволодом Александрови­чем холмским; первому из них покровительствовал великий князь московский, второй искал помощи у шурина Ольгерда. Опираясь на выхлопотанный Симеоном Ивановичем ханский ярлык, Василий лишил было Всеволода волости, но в 1360 го­ду «Литва приходиша ратью на тверские волости» и Василий должен был возвратить удел племяннику. В 1366 году распря в Твери вспыхнула с новой силой: тот же Василий Михайло­вич начал спор с братом Всеволода — Михаилом Александ­ровичем, князем микулинским, как за Великое княжение Тверское, так и за Городецкий удел, отказанный Михаилу по завещанию одного из родственников. В 1367 году Василий с московской помощью разорял и полонил волости противни­ка и осаждал Тверь; Михаил, между тем, с помощью Ольгер­да, пошел ратью на Кашин. Затем князья заключили переми­рие и в начале следующего года решили покончить спор су­дом. На суд они вызваны были «любовно» в Москву Дмитри­ем Ивановичем и митрополитом Алексеем. Но на третий день после приезда Михаил Александрович и сопровождавшие его бояре были арестованы и заточены. Дмитрий Иванович заста­вил тверского князя отказаться от Городца и, взяв с него кре­стное целование, отпустил домой только благодаря приезду в Москву ордынских царевичей. Вслед за тем умер Василий Михайлович и Великое княжение Тверское досталось бес­спорно на долю Михаила; опасаясь усиления обиженного им князя, Дмитрий послал сильную рать против Твери, и Михаил Александрович должен был отправиться в Литву просить по­мощи. В ноябре 1368 года Ольгерд явился с сильным войском в пределы Великого княжества Московского, с ним, кроме К^йстута и других князей литовских, был Михаил тверской и рать смоленская; литовцы и их союзники стали опустошать пограничные волости, подвигаясь вглубь страны. Нападение это было подготовлено, по обычаю Ольгерда, совершенно тайно и застало москвичей врасплох; Дмитрий Иванович поспешил разослать гонцов по областям созывать рать, но в Москву успели собраться ополчения только ближайших к ней воло­стей: московское, коломенское и дмитровское; ополчения эти и отправлены были, в качестве сторожевого полка, с целью задержать движение Ольгерда, пока успеет прийти рать из более отдаленных областей. Но мера эта была принята слиш­ком поздно; Ольгерд разбил в отдельных стычках попадавши­еся ему навстречу отряды; в них пали удельные князья Семен Крапива стародубский и Константин Оболенский; затем, на берегах реки Тростни, поражен был наголову и сторожевой полк; начальствовавшие им воеводы Дмитрий Минин и Акинф Шуба погибли в битве. Узнав от пленных о том, что великий князь находится в Москве и еще поджидает войска, Ольгерд быстро направился к столице. Дмитрий Иванович сжег посад и затворился в Кремле; Ольгерд простоял трое суток у стен Кремля и, не попытавшись взять его, отступил; на обратном пути литовское войско страшно разорило Москов­скую область; Ольгерд «остаток посада (Московского) пож- же, и монастыри, и церкви, и волости, и села попали, а Христи­аны изсече, а ины в полон поведе, иже не успели разбежатися, имение же их пограби, и скотину всю с собою отгнаша... Ce же первое зло от Литвы створися окаянно и всегубительно». Последствием этого похода было временное отстранение вли­яния Дмитрия Ивановича на тверские дела: он возвратил Ми­хаилу Городец и отказался от заступничества за его племян­ника, князя Еремея Константиновича. Конечно, временная неудача не могла изменить основного направления политики великого князя московского; собравшись с силами, он возоб­новил в 1370 году военные действия против Твери; «сложив целование великому князю Михаилу Александровичу», Дмит­рий стал опустошать Тверскую область, взял и разорил горо­да Микулин и Зубцов и увел большой полон в Москву. На выручку Твери вторично пришел Ольгерд. Вместе с Кейсту- том, Михаилом тверским и Святославом смоленским он безу­спешно осаждал в течение трех дней Волок-Ламский, затем союзники направились к Москве; попленив окрестности, 6 де­кабря они обложили самый город; но на этот раз Дмитрий Иванович был лучше приготовлен к защите; между тем как он в течение восьми дней отсиживался в Кремле, сильная рать московская и рязанская собиралась у Перемышля; узнав об этом, Ольгерд поспешил заключить перемирие сроком на пол- года и отступил в свои владения. Тверское дело осталось нере­шенным и Михаил Александрович должен был изыскивать новые средства для продолжения борьбы; еще до истечения срока перемирия, заключенного Ольгердом, он отправился в Орду и выхлопотал для себя ярлык на Владимирское кня­жение; таким образом он возобновлял старый спор Твери с Москвой за первенство в Восточной Руси; но теперь силы соперников были слишком неравномерны для того, чтобы бо­рьба за Владимирское княжение могла иметь серьезное зна­чение; возобновление этого вопроса могло только ухудшить и без того стесненное положение Тверского княжества. Узнав о случившемся, Дмитрий Иванович отправился, в свою оче­редь, в Орду; располагая значительными денежными средст­вами, он задобрил подарками хана, его жен и советников, и успел получить для себя новый ярлык на Владимирское кня­жение; тверскому князю оставалось для предстоящей борьбы обратиться опять за помощью в Литву. Действительно, в 1372 году рать литовская под начальством: Кейстута, Витов- та, Андрея Полоцкого и других литовских князей, явилась на помощь Михаилу. Союзники разорили Переяславль и Кашин и взяли окуп с этих городов; кашинский князь, союзник Дмит­рия, должен был целовать крест Михаилу; затем последний овладел городами: Мологою, Угличем, Бежецким Верхом, Дмитровском, Кистмою и Торжком, в борьбе за который он нанес чувствительное поражение новгородцам. Но эти успе­хи тверского князя были непродолжительны; Дмитрий Ивано­вич, покончив войну с Рязанью, двинулся на.Тверь; навстречу ему пошел Михаил Александрович с тверичами и Ольгерд с литвой, смольнянами и брянцами. Союзники встретили мо­сковскую рать у Любутска и, после неудачной для литовцев стычки передовых отрядов, оба войска простояли несколько дней друг против друга, разделенные глубоким оврагом; не решаясь вступить в битву, Ольгерд и Дмитрий начали перего­воры и заключили перемирие, в силу условий которого Михаил Александрович должен был возвратить великому князю мо­сковскому все города, занятые в его отчине, и отозвать из них своих наместников; в случае, если бы он во время перемирия возобновил войну, то Ольгерд не должен за него вступаться; наконец, все жалобы на тверского князя должны быть реше­ны судом ханским. Таким образом, влияние Литвы на реше^ ние участи Тверского княжества оказалось несостоятельным; энергичное сопротивление Михаила Александровича и по­мощь, оказанная ему Ольгердом, отодвинули, может быть, только на столетие падение самостоятельности Твери, но спа­сти ее не могли. Последняя попытка Михаила Александрову чй возобновить спор с Москвой в 1374— 1375 годах, кончилась полным его поражением и поставила Тверское княжество в совершенную зависимость от великого князя московского. В это время, поддавшись советам бояр, перебежавших из Мо­сквы в Тверь, князь Михаил выхлопотал вновь в Орде ярлык на Владимирское княжение и, заручившись обещанием помо­щи из Литвы, объявил войну Дмитрию Ивановичу; последний собрал все силы своего княжества, призвал всех сподручных князей и новгородское ополчение и занял всю Тверскую об­ласть; все пригороды были взяты москвичами, волости разо­рены и Михаил Александрович осажден в Твери. Пять недель храбро защищал он свой стольный город, но не дождался ни­откуда помощи; отряд литовский приблизился было к Твери, но, убоявшись численности врагов, поспешно возвратился до­мой. Михаил принужден был просить мира, который и состо­ялся на следующих условиях: Михаил Александрович приз­нал себя «младшим братом» великого князя московского, то есть стал к нему в то положение, в каком находились удель­ные князья к великому князю; он обязался «сложити целова­ние с Ольгердом» и вообще с литовскими князьями, в случае же нападения с их стороны, он должен искать защиты у Дмит­рия Ивановича; в случае войны последнего с Литвой, твер­ской князь должен ему помогать; он принял обязательство не посягать на Торжок и вообще на земли Великого Новгоро­да, не искать Владимирского княжения и не принимать его от хана и, вообще, по отношению к Орде поддерживать образ действий великого князя московского. Сверх того, Кашинский удел признан был независимым от Твери.

Таким образом, в княжение Ольгерда соперничество Литвы с Москвой в их взаимном стремлении к подчинению себе рус­ских земель, лежавших вдоль восточной границы Великого княжества Литовского, в Новгороде и Пскове склонялось более в пользу великих князей московских, в Твери заверши­лось полным торжеством Москвы, в Смоленске, напротив то­го, утвердилось преобладающим образом влияние литовское и, наконец, Брянск и Северщина совершенно подчинились власти Ольгерда и были присоединены к его владениям.

Гораздо более обширны и легки были приобретения Оль­герда в южнорусских областях. Земли Киевская и Подоль­ская находились тогда еще в зависимости, по крайней мере номинальной, от ханов Золотой Орды, но в половине XIV сто­летия Ордынское царство не имело уже достаточных сил для того, чтобы охранять Свои владения, лежавшие далеко на за­паде; в это время в Золотой Орде заметны признаки крайнего внутреннего ослабления и разложения этого государства на составные части. Многочисленные соискатели ханского пре­стола производят в Орде беспрестанные смуты; так, в течёйй'е только пяти лет (1357—1362) шесть ханов: Джанибек, Берди- бек, Кулпа, Неврус, Ходырь и Темир-Ходжа быстро и насиль­ственно сменяют друг друга; иногда появляется несколько ханов зараз, и они ведут между собой упорную борьбу за власть; так, в 1362 году Орда распалась между двумя хана­ми-соперниками: Абдуллом и Мюридом. Личное честолюбие претендентов на ханскую власть находит точку опоры во внут­реннем складе Орды; полукочевые и кочевые народы, по боль­шей части тюркского племени, покоренные некогда Чингисха­ном и его наследниками, частью обложенные данью, частью же привлеченные к участию в походах монголов, стремятся освободиться от их владычества; господствовавшая над ними Монгольская орда, в свою очередь, разлагается на составные части: отдельные поколения и начальствовавшие над ними роды вступают в соперничество и тянут врозь, представители этих родов, помимо многочисленных потомков Чингисхана, посягают на первенство в Орде и на ханскую власть. Вассаль­ные владетели областей и управлявшие ими темники стремят­ся к самостоятельности и к образованию независимых мелких ханств из клочков Золотоордынского царства. По мере ослаб­ления центральной власти, в половине XIV столетия, появля­ются независимые татарские или туземные князья в различ­ных улусах: на берегах Арала и Яика, в Камской Болгарии, в земле Мордовской и т. п. То же явление должно было слу­читься и в самых отдаленных западных улусах: в землях По­дольской и Киевской.

Киевское княжество после Батыева нашествия находилось на той степени зависимости от Орды, на которой стояли и дру­гие подчиненные монголам русские княжества. Вследствие скудости летописных известий о Киеве с половины XHI по половину XIV столетия, невозможно указать подробностей быта Киевской земли в этот промежуток времени; известно только, что Киев остался под управлением русских князей, получавших ярлыки из Орды на это княжение; из нескольких указаний знаем, что такие ярлыки получали по временам и Святославичи черниговские и Всеволодовичи владимиро-за- лесСкие ^[306]. Выше уже было указано, что в 1331 году Киевом управлял князь Федор, находившийся в зависимости от та­тарского баскака, но мы не имеем указания, к какой ветви княжеского рода он принадлежал.

В совершенно иных отношениях к Орде находилась земля Подольская, которая и в домонгольское время занимала иск­лючительное положение среди других русских областей. Тер­ритория эта — заселенная племенами угличей и тиверцев, в достоверно известное исторически время не входила в состав земель, принадлежавших великим князьям киевским ^l: ни в рассказе летописи о распределении уделов между сыновьями Владимира святого, ни в позднейшем рассказе об удельном времени до половины XII столетия, мы не встречаем упомина­ний о поднестрянской области, которая, очевидно, находилась вне владений, распавшихся на уделы между потомками Вла­димира Св. Только с половины XII столетия, после того как усилились галицкие князья, часть Поднестровия вошла в со­став их владений, поД именем Понизил, в противоположность нагорной Галицкой стране. Впрочем, Галичу принадлежала только незначительная часть позднейшего Подолия: из рас­сказа о походе Ивана Берладника в 1159 году мы знаем, что пограничным галицким городом в Понизии была Ушица, кро­ме нее летопись упоминает еще в Понизии города: Микулин на Серете, Бакоту, Калюс и Кучельмин на Днестре и Каменец. Из указаний этих видно, что незначительная полоса у Дне­стра, между его притоками: Серетом и Ушицею ^{[307] [308], составляла юго-восточную Галицкую Украину. Притом заметно, что об­ласть, примкнувшая позже других к галицким владениям, не успела сплотиться с ними и представляла удобную почву для попыток к обособлению; в 1159 году Иван Берладник пытал­ся овладеть ею и встречен был сочувствием жителей: «смерды скачут через заборола к Иванови», говорит летопись при опи- сакии осады Ушицы. В 1226 году Мстислав Удалой, уступав Галич Андрею венгерскому, отторгнул от него Понизье и об­разовал из него отдельный для себя удел. В 1240 году Бакоту, важнейший город Понизья, занял боярин Доброслав, вокня- жился в ней и «все Понизье прия». Из фактов этих явствует, что власть галицких князей была непрочна и в той небольшой полосе Понизья, которая им принадлежала; но гораздо боль­шая часть Поднестровия: от устья Ушицы в Днестр, до устья Днестра в море, не принадлежала ни галицким, ни каким бы то ни было другим удельным князьям. Вероятно» основание обширного княжения в этой степной полосе, сопредельной C кочевниками, имел в виду Мстислав Удалой, обособляя По­низье и Поросье в отдельный удел; но последовавшая вскоре затем его кончина (1228) положила предел существованию отдельного Понизового удела. Даниил Романович обратил, в свою очередь, внимание на значение Понизья: он изгнал из него Доброслава, выдержал за его обладание борьбу с Ростис­лавом Михайловичем и с болоховскими князьями и ездил на­рочито «до Бакоты и Калюся, хотя уставити землю*; но уста­новлению этому помешало монгольское нашествие. По отно­шению к монголам и галицкое, и свободное Понизье заняли то исключительное положение, в которое стали многие другие, сопредельные с ним земли, лежавшие вдоль восточной грани­цы Галицко-Володимирских владений, желавшие избавиться при помощи Орды от господства галицких князей. Жители земли Болоховской, города, лежавшие по Тетереву, волости городов: Звягля, Городка и Семоця, Белобережцы и Черня- тинцы — подчинились добровольно монголам и стали в пря­мую от них зависимость, уклоняясь от подчинения галицким князьям; летопись называет эти области: «городы, сидящие за татары» или «люди татарские» и прибавляет, что Даниил Романович, желая подчинить их своей власти, должен был «воздвигнуть рать противу татарам». В числе земель, став­ших в такое положение к Орде, летопись ясно указывает и По- божье, т. е. свободную часть Понизья, лежавшую в бассейне Южного Буга [309]. Но и та часть Понизья, которая раньше гфинадлежала ґалицким князьям, теперь отложилась от них и подчинилась татарам. Когда в Галицком Понизьи появи­лись монголы, некто Милей «приложися к ним» и подчинил Орде главный город этой области — Бакоту; он признан был монголами правителем страны на правах равных с ор­дынскими баскаками. В 1255 году Лев Данилович ходил на него войной и захватил Милея в плен; Даниил отпустил его затем на волю, взяв обещание в признании своей власти; но при первом появлении монголов Милей «створи лесть и пре- дасть паки татарам Бакоту» ,. Таким образом, власть ханов утвердилась в Понизьи, образовавшем обширный улус, изве­стный с XIV столетия под новым именем Подолия2. Завладев страной, монголы обложили жителей данью, сбором которой, за отсутствием князей, заведывали представители волос­тей— атаманы; последние отдавали дань приезжавшим за сбором баскакам 3. Притом, ордынские власти потребовали, вероятно, разрушения укреплений в понизовских городах, ибо летопись, упоминая о стране в XIV столетии, говорит: «и тогды в Подольской земли не был ни один город, ни деревом рубле­ный, ни каменем будованный»; но старые городские и сель­ские поселения оставались на месте; по крайней мере, те из них, которые упоминаются в летописи в домонгольское время: Каменец, Калюс, Микулин, Ушица, Бакота, встречаются и во время литовского господства в крае; в последнем из них, по сохранившемуся в летописи сведению, уцелел даже древний монастырь. Верховная власть над страной находилась в ру­ках ордынских темников, кочевья которых расположились, вероятно, в степной полосе Подолия, к югу от рек: Ягорлыка, Синюхи и Тясьмина l. Из дошедших до нас летописных све­дении можно заключать, что та часть Орды, которая кочевала в Южном Подолии, оставалась в ней бессменно и не меня­ла своих кочевий с другими ордынскими коленами; власть темников, начальствовавших в этой Орде, была наследствен­на, по крайней мере литовские летописи называют татарских владетелей Подолия, современных Ольгерду, «отчичами и дедичами Подольской земли». По-видимому, отношения Орды к славянским жителям Подолия сложились в не особенно тя­гостные для последних формы, и даже татары подверглись значительному бытовому и культурному влиянию со стороны подвластного им населения. Стрыйковский, путешествовав­ший 200 лет спустя по берегам Дуная, встретил на Добрудже и около Силистрии татарское оседлое и земледельческое насе­ление, большинство которого говорило еще на славянском языке, татары эти указывали как на причину своих бытовых особенностей, на то обстоятельство, что предки их жили не­когда долго в Подолии, откуда изгнаны были на Добруджу литовцами. Одного из ханов, побежденных Ольгердом, назы­вали Дмитрий, что дает повод предполагать, что он принял крещение [310] [311].}

Вероятно, в половине XIV столетия Подольская Орда, вследствие общего ослабления Золотоордынского царства, отложилась от него; по крайней мере, немногочисленные, до­шедшие до нас, летописные указания говорят о татарских начальниках Подолия как о независимых владетелях; изгна­ние их Ольгердом не повлекло за собой, по крайней мере в первое время, столкновения Литвы с Золотой Ордой и переда­ется летописцами как событие, имевшее только местное зна­чение. Задолго еще до завоевания Подолия Ольгерд находил­ся в сношениях с татарскими князьями, управлявшими этой страной; между тем как попытка его вступить в союз с Золо­той Ордой окончилась в 1349 году, как выше было указано, совершенной неудачей, мы встречаем свидетельства о том, что в то же время, среди борьбы с Польшей за Волынь, он пользо­вался помощью татар. Эти татарские союзники Ольгерда, действовавшие наперекор политике хана Золотой Орды, мог­ли быть только владетели ближайшего к Польше, вероятно, уже тогда самостоятельного, Подольского улуса; предполо­жение это тем более правдоподобно, что для подольских татар война Литвы с Польшей за галицкое наследие не была безраз­лична: если Ольгерд в этой борьбе отстаивал права Любарта на Волынь и Галич, то подольские татарские владетели были не менее заинтересованы, так как польский король заявлял претензии и на Подольскую землю, как на бывший Галицкий удел; естественно потому они должны были вступить в союз с Ол ьгердом и помогать ему в войне с поляками. Действитель­но, под 1351 годом находим известие о том, что Ольгерд за­ключил союз с татарами, передал в их власть Подолие, кото­рое польский король считал своим владением, и вместе с ними ходил опустошать занятые уже Казимиром галицко-русские земли: Львовскую, Белзскую и Холмскую ^l. В следующем году татары опять, вследствие приглашения Ольгерда, опу­стошили Люблинскую землю. В 1356 году Казимир должен был отправить посольство к татарским владетелям и задоб­рять их подарками, чтобы отвлечь от союза с Литвой; в пись­ме к магистру крестоносцев он утверждает, что на предложен ния его склонились семь татарских князей и обещали ему по­мощь против Литвы. Это непостоянство татар подало, веро­ятно, Ольгерду повод к войне, результатом которой было присоединение Подолии к Великому княжеству Литовскому. Весьма мало подробностей этой борьбы сохранилось в источ­никах: мы знаем только, что в 1362 году Ольгерд одержал решительную победу над тремя татарскими князьями: Кутлу- бугою, Хаджибеем и Дмитреем на берегах реки Синие Воды. Остатки разбитой им Орды удалились частью в Крым, частью на Добруджу, и Подолие перешло под власть литовцев^{[312] [313].}

Страна эта обнимала в то время обширное пространство, в со­став которого входили, если оставить в стороне указания не­ясные и сбивчивые, следующие земли: вся левая половина бассейна Днестра, от устья в него реки Серета до моря; весь бассейн Южного Буга и нижняя часть водоема Днепра на правом берегу этой реки, от устья в него реки Роси до моря ^{[314] [315].}

Вслед за покорением Подолия Киевское княжество дол­жно было, в свою очередь, признать над собой власть Велико­го княжества Литовского, которого владения окружали теперь Киевщину со всех сторон. Занятие Киева, судя по един­ственному, дошедшему до нас, краткому, летописному свиде­тельству, произошло без борьбы: Ольгерд сместил княживше­го здесь сподручника Орды князя Федора, и отдал Киев в управление сыну своему, Владимиру. Обширную Подоль­скую область он предоставил в удел четырем племянникам, сыновьям Кориата; об этих новых правителях Подолия лето­писи говорят, что они «вошли в приязнь со атаманы» и немед­ленно занялись вооружением страны для защиты ее от татар и постройкой с этой целью укреплений, которыми они снабди­ли важнейшие поселения: Смотрич, Бакоту и Каменец.

Таким образом, Подолие и Киевская область вошли в состав Великого княжества Литовского. Ханы Золотой Орды, занятые внутренними смутами, не противодействовали факти­чески этому событию, но, тем не менее, продолжали причис­лять отпавшие земли к числу своих улусов и, при первой воз­можности, готовы были возобновить за них спор с Литвой. Одну из таких попыток отразил еще Ольгерд в 1373 году, но окончательно спор решен был в пользу Литвы только Витов- том в начале XV столетия.

Гораздо более упорную и продолжительную борьбу приш­лось выдержать Великому княжеству Литовскому за облада­ние Волынью; здесь Литва встретила сильного противника в лице польского короля Казимира III, стремившегося подчи­нить себе все' земли, принадлежавшие некогда к великому княжению Галицкому, на основании династических счетов, по которым на галицкое наследие заявили права князья мазо- вецкие, переуступившие их своему сюзерену, польскому коро­лю. Первый период борьбы с Польшей, как выше было ука­зано, кончился перемирием, заключенным на два года, по все­му вероятию в 1347 году, между Ольгердом и всеми литовски­ми князьями, с одной стороны, королем Казимиром и мазо- вецкими князьями Земовитом и Казимиром — с другой. Условия этого перемирия указывают, что в споре за галицкое наследство в этот первый период борьбы преобладание было на стороне Литвы: в силу этих условий за Казимиром призна­но было бесспорное владение только Львовской землей; земли же — Владимирская, Луцкая, Белзская, Холмская и Берестей- ская — остались во владении литовских князей, которые, впро­чем, обязались не строить в них новых замков и крепостей; Кременец с округом оставлен был до истечения срока переми­рия во владении Юрия Наримунтовича, который должен был держать ее, в качестве спорной области, «от князей литовских и от короля». Из дальнейших статей перемирия явствует, что обе спорившие стороны, помимо взаимного антагонизма меж­ду собой, опасались еще вмешательства в спор двух других соискателей, предъявлявших права на галицкое наследие; со­искатели эти были: с одной стороны, король венгерский,,вспомнивший о том, что полтора столетия назад два венгер­ские королевича, Коломан и Андрей, княжили некоторое вре­мя в Галиче; с другой — ханы Золотой Орды, причислявшие Галич к числу зависимых от них земель; опасаясь взаимно соглашения по галицким делам: поляков с венграми и литов­цев с татарами, в условия перемирия договаривавшиеся сто­роны включили следующую, странную, по-видимому, статью: литовцам предоставлено право помогать хану и его темникам, в случае войны их с Польшей, за исключением только тех по­ходов татарских, которые будут направлены на «Русь, што короля слушает» и обратно, король может помогать венграм в случае войны их с Литвой, за исключением также того слу­чая, когда венгерский король «пойдет на Русь, што Литвы слу­шает».

По истечении срока перемирия, в 1349 году, Казимир во­зобновил войну с Литвой; этот второй период борьбы продол­жался до 1356 года, шестилетняя война, веденная обоими государствами весьма упорно, не дала решительных резуль­татов в пользу ни того, ни другого. Вначале значительные си­лы, подготовленные Казимиром, и быстрота его движений до­ставили ему решительный успех; он занял не только княже­ства Холмское и Белзское, но и всю Волынь с городами Владимиром и Луцком, и даже Берестье, принадлежавшее Лит­ве еще при Гедымине. Сопротивление полякам оказал только один город, Холм, другие же города, как можно полагать на основании приведенных выше условий перемирия, вероят­но, не были укреплены и потому заняты были Казимиром без боя. Овладев Волынью, польский король предложил Любарту ограничиться только одним Луцким княжением, в качестве лена польской короны, во всех же остальных волынских горо­дах он поставил своих старост и наместников и привел к при­сяге на верность себе русских князей, владевших мелкими уделами, зависевшими от Любарта. Но литовские князья, захваченные в первое время врасплох, не отказались от борь­бы вследствие первоначальной неудачи. В 1350 году, восполь­зовавшись внутренними смутами, возникшими в Польше вследствие борьбы короля с духовенством, Любарт и Кейстут изгнали польские гарнизоны из Волыни и ее аннексов, разру­шили замки, к постройке которых приступил Казимир, и, не ограничившись этим, перешли к наступательному образу дей­ствий и опустошили землю Львовскую и несколько коренных польских областей: Сендомирскую, Радомскую и Луковскую. Казимир, утратив все приобретения, должен был сызнова начинать завоевание Волыни; он позаботился заручиться для этой цели посторонней помощью: в мае 1351 года булла папы Климента VI предписала польским епископам провозгласить крестовый поход против Литвы; затем другой буллой папа наз­начил Казимиру в пособие для войны с язычниками десятую часть церковных доходов. В то же время Казимир заключил договор с Людовиком, королем венгерским, относительно Га­лицкого наследства; в силу этого договора венгерский король отказался от своих притязаний на русские земли в пользу Ка­зимира, с тем однако условием, что он сохранял право себе и своим наследникам выкупить эти земли от наследников Ка­зимира за 100 000 золотых; в случае же, если бы Казимир умер, не оставив сыновей, то Людовик венгерский должен был получить в наследство оба королевства: Польское и Русское. Обеспечив таким образом за собой, в том или другом случае, галицкое наследство, венгерский король должен был оказать Казимиру деятельную помощь для того, чтобы исторгнуть это наследие из-под власти литовцев, и принял участие в его похо­де на Волынь. Со своей стороны, Ольгерд вступил в союз с та­тарскими владетелями Подолия. Таким образом, война при­няла более значительные размеры и затянулась еще на пять лет. Вначале успех был опять на стороне польского короля: венгерцы поразили татар и, соединившись с поляками, заня­ли Волынь; Кейстут взят был в плен союзниками, из которого, впрочем, вскоре убежал; Любарт, осажденный в Луцке, с тру­дом спасся от такой же участи. Но вскоре дела приняли дру­гой оборот: венгерское войско возвратилось домой, на выруч­ку же братьям явился Ольгерд. Литовцы, под предводитель­ством Ольгерда, Кейстута и Любарта, и с помощью татар предприняли ряд опустошительных набегов на Польшу и Ma- зовию, вытеснили опять польские гарнизоны из Волыни и, в свою очередь, попытались овладеть Галицкой землей: в 1354 году Любарту удалось взять город Галич, но он не мог удержать его, и потому разрушилзамок, ограбил купцов и от­ступил на Волынь. C 1356 по 1366 год прекращаются сведения о военных походах как с той, так и с другой стороны, вероят­но, между Ольгердом и Казимиром заключено было новое перемирие, сведения о котором не сохранились в источниках; о существовании замирения Литвы с Польшей в то время сви­детельствует дошедший.до нас отдельный договор, заключен­ный Кейстутом, от имени Ольгерда и других князей литов­ских, с Мазовией, определяющий точно границы этой страны с Гродненским уделом. Из последующих фактов явствует, что в этот промежуток времени владения обоих государств оста­вались в том же виде, в каком были перед войной: Любарт владел Луцком, Владимиром и Холмом; Юрий Наримунто- вич — Белзом, и Кейстут — Берестьем.

В 1366 году Казимир предпринял третью войну с целью покорения Волыни. После вторжения в Белзскую землю, Юрий Наримунтович, не имевший достаточных сил для защиты этой области, принес Казимиру присягу на верность и получил от него в лен Белз и Холм. Затем польское войско заняло Влади­мир, Луцк и Олеско. Ольгерд принужден был согласиться на мир, который заключен был на следующих условиях: земли Белзская и Холмская остались во владении Юрия Наримунто- вича в качестве пожизненного ленного владения, зависевше­го от Польши, Владимир и Кременец получил, также в каче­стве польского лена, отличавшийся своей преданностью Кази­миру, князь Александр Кориатович; во все замки названных земель, помимо ленных владельцев, король поставил свои гар­низоны и назначил польских старост; Любарт остался во вла­дении своего наследственного Луцкого удела, к которому при­соединены были некоторые округи, тянувшие прежде к Влади­миру; наконец, польский король отказался от всяких притяза­ний на Берестейскую землю и признал ее неотъемлемой собственностью Кейстута. Статьи этого договора представля­ли только полумеры, не решавшие окончательно спорного де­ла, война вспыхнула потому вслед почти за его заключением: уже в 1368 году Кейстут опустошал Мазовию и сжег город Пултовск, а в 1370 году Любарт, Кейстут и Юрий Наримунто- вич, воспользовавшись временем междуцарствия после смер­ти Казимира, осадили Владимир; владелец этого княжест­ва — Александр Кориатович, находился тогда в Кракове, по­льский же староста, Петр Турский, сдал замок без боя литовским князьям, которые немедленно срыли до основания каменные укрепления, воздвигнутые по приказанию Казимира; война продолжалась затем несколько лет в виде опустоши­тельных набегов литовцев на земли Люблинскую, Сендомир- скую и Краковскую. Наконец, в последний год княжения Оль- герда окончен был этот многолетний спор за обладание Во­лынью. В 1377 году наследник Казимира, король Людовик, предпринял поход на Волынь с многочисленным польским и венгерским войском. Польское ополчение взяло Холм и, сое­динившись с венграми, осадило Белз. Во время этой осады, затянувшейся на довольно продолжительное время, при пос­редстве Кейстута заключен был договор между Ольгердом и Людовиком, определивший то распределение галицкого наследия между его соискателями, которое удержалось в пос­ледующее время в качестве окончательного решения спорного вопроса. Уделы: Берестейский, Владимирский и Луцкий приз­наны были принадлежащими Литве, земли же: Холмская и Белзская отошли к Польше. Белзским уделом должен был владеть пожизненно на ленном праве Юрий Наримунтович. Действительно, только в 1388 году, после его смерти, Белз- ское княжество отдано было в лен князьям мазовецким, кото­рые и владели им до 1462 года.

Договор этот, утвердивший Волынь за Великим княже­ством Литовским, был последним делом бльгерда на пути объединения западнорусских земель и вместе с тем последним фактом его княжения. В том же году (1377) скончался этот великий князь литовский, широко раздвинувший пределы сво­его государства: от Балтийского до Черного моря — в одну сторону; от Угры, Оки и истоков Сейма до Западного Буга — в другую. На этом обширном пространстве, среди многочис­ленных земель, заселенных разными ветвями русского наро­да, едва стал заметен небольшой угол государства, занятый населением, принадлежавшим к литовскому племени, соста­вивший некогда то первоначальное ядро, около которого соб­рались постепенно все южные и западные русские земли. Рус­ская народность преобладала со времени княжения Ольгерда и в численном, и в территориальном отношениях, и по своей культурной выработке должна была бесспорно занять гос­подствующее место в государстве, которое продолжало назы­ваться Великим княжеством Литовским, но на деле стало с конца XIV столетия во всех отношениях Великим княжеством Западно-Русским.