ЛИТВА И РУСЬ ДО НАЧАЛА XIV СТОЛЕТИЯ

Первая попытка к образованию Литовского государства и, вместе с тем, первое появление литовцев на русской тер­ритории случились в половине XIII столетия; попытка эта увенчалась окончательным успехом только в начале XIV, обобщив под властью князей из литовского рода почти всю западную половину русской земли.

История застает литовское племя расселенным на Бал­тийском помории, между устьями Вислы и Западной Двины. Вглубь материка литовцы врезываются клином между сла­вян, занимая нижнюю половину бассейна Западной Двины, по обеим сторонам этой реки, почти весь бассейн Немана и достигая крайними западными поселениями до низовьев Вислы и южными — до среднего течения Западного Буга. За исключением небольшого пространства у устьев Западной Двины, где литовцы соприкасались с финским племенем — ливами, на всем остальном протяжении своих границ лито­вское племя было сопредельно с славянами: на юго-восточ­ной границе — с русскими племенами: кривичами и дрегови­чами, на юго-западной — с польскими: мазовшанами и по­морянами. Такое географическое положение, при относите­льной малочисленности литовского племени и при отсутствии резких географических границ, должно было поставить су­дьбу литовцев в зависимость от исторической судьбы славян и ввести их, раньше или позже, в славянский мир, в роли страдательной или активной, смотря по течению историчес­ких событий. Действительно, в продолжение долгого време­ни литовцам принадлежит роль исключительно пассивная, и только под давлением решительной политической необходи­мости они, очень поздно, переходят к роли деятельной по от­ношению к славянам.

Древнейшие известия о литовцах свидетельствуют о дав­нем занятйи ими указанной территории: после ее занятия ли­товское племя успело уже развить несколько этнографичес­ких типов и подразделиться на несколько народов, извест­ных соседям под особенными названиями.

По дошедшим до нас сведениям, мы можем указать в X—XI столетиях следующие народы, на которые распада­лось тогда литовское племя: на северной оконечности лито­вской территории, на правой стороне Западной Двины, меж­ду нижним течением этой реки и пределами чудских народ- цев эстов и ливов, жило племя, называемое в русских летописях летыголою (нынешние латыши). Вдоль левого бе­рега Двины, от среднего ее течения и до моря, простирался другой литовский народ — жемгала, упоминаемый в этно­графическом перечне «Повести временных лет», впоследст­вии известный, вследствие латинской транскрипции их имени, под названием семигаллов (Semigallia). Выдающийся к северу, между Балтийским морем и Рижским заливом, полу­остров занят был третьим литовским народом, носящим наз­вание корей — в русских летописях и корунов — в сказаниях западных писателей. В центре поселений литовского племе­ни, по бассейну Немана, разместились два народа: жмудь — на нижнем течении этой реки, на ее притоках Дубисе и He- вяже, и на поморьи, у ее устья, и литва (имя которой впо­следствии сделалось генетическим названием всего племе­ни) — на среднем течении Немана и на его притоке Вилии. Эти два народа, более многочисленные и занимавшие центр поселений всего племени, призваны были течением историче­ских событий стать во главе борьбы за племенную самостоя­тельность и им собственно принадлежала инициатива в'со­ставлении Литовского государства. К западу от Жмуди, вдоль морского берега, между устьями Немана и Вислы, простирались поселения десяти колен прусского народа: пруссы, выдаваясь длинной тесьмой на запад, раньше дру­гих стали известны западным соседям литовцев — славянам и немцам ¹. Вследствие географического положения своей страны, пруссы весьма рано должны были вступить в борьбу с иноплеменными соседями для защиты своей самобытности, и потому они раньше и полнее других народов литовского племени развили своеббразные признаки первобытной на­родной культуры; у пруссов собственно получили значитель­ное развитие народные мифы литовских верований; у них выработалось и установилось жреческое сословие, состав­лявшее в продолжение долгого времени единственную обът единительную связь между всеми коленами и народами ли­товского племени; наконец, у пруссов сложились эпические народные сказания (о Вайдевуте и Прутене), воспевавшие древнюю борьбу пруссов с мазовшанами, их порабощение последними, освобождение от рабства вследствие развития у пруссов культурных общественных начал: правильного ку­льта богов, жреческого сословия, правильного семейного со­юза и т.

Все перечисленные ветви литовского племени составля­ли отдельные народы только в этнографическом смысле это­го слова. Объединяющей политической власти не существо­вало до XIII ст. не только у отдельных народов, но и у отде­льных колен, на которые распадались эти народы. Характе­ристическая черта быта литовцев состояла в отсутствии первых начал государственности, выразившейся у славян возникновением городов, т. е. центральных пунктов земского единства в территории каждого племени, где обсуждались

^, К пруссам относится древнейшее дошедшее до нас свидетельство о пребывании литовского племени на европейском континенте; если мы сбли­зим названия двух прусских колен: судинов и галиндов, с двумя именами, помещенными Птолемеем в его перечне народов, населявших европейскую Сарматию, то, может быть, с некоторой достоверностью, можем видеть в его указании первое по времени (II ст. п. P. X.) свидетельство о литовцах; вот отрывок из перечня Птолемея: По ту сторону реки Вислы Сарматию населя­ют меньшие племена: под венедами — гитоны; дальше финны, дальше була­ны, под которыми фрунгундионы. Вблизи верховьев Вислы — аварины, под которыми омброны. Дальше анартофракты, дальше арсиеты, дальше сабо- ции, дальше пенчиты и биессы по ту сторону Карпатских гор. Среди всех их наиболее восточные, тоже под венедами — галинды и судены. общественные дела и откуда истекали решения, которым подчинялись тянувшиеся к городам племена. Русские лето­писи, передавая уже с X века сведения о походах русских.князей на Литву, не упоминают о городах на литовской тер­ритории ^[239]. Это отсутствие городов гораздо более наглядно указано польскими летописцами при описании походов поль­ских князей на пруссов и ятвягов; так, в хронике Мартына Галла, под IllO годом, описан поход Болеслава III на прус­сов¹ следующими словами: «Болеслав вошел в их землю зи­мой, по льду замерзших озер и болот, представлявших един­ственный путь в их страну; но, переправившись через озера и болота и достигнув населенной страны, он не мог остано­виться на одном месте; он не мог занять ни замков, ни горо­дов, которых там вовсе нет, ибо страна защищена только ес­тественным местоположением своим, составляя острова сре­ди озер и болот: вся земля распределена там по жребию в потомственное пользование жителям-земледельцам.

На ту же черту в быту литовцев указывают и западные источники. Составитель жития св. Войтеха, передавая исто­рию его миссионерского странствования в Пруссию, упо­минает только сельские поселения (villa, pagus, vicus). Петр Дюсбург, составивший весьма подробное описание по­корения Пруссии крестоносцами, ни разу не упоминает о го­родах в этой стране и говорит только по временам о сущест­вовании засек или укрепленных лагерей (castra et firma); конечно, на такие же боевые временные укрепления у ятвя­гов указывает и Ипатьевская летопись под 1194 годом, обо­значая их именем «тверди».

Если обратимся к истории основания литовских городов, существовавших впоследствии, то заметим, что не только точные сведения, но и народные предания о их основании относят время их возникновения не раньше половины XIII столетия. Так, первые города в Пруссии построены были крестоносцами после завоевания ими этой страны. В земле Жемгалы упоминается город Тервета, укрепленный туземца­ми, уже в исходе их борьбы с Ливонским орденом, в конце XIII столетия. В земле ятвягов единственные существовав­шие города были основаны волынскими князьями по мере покорения ими этой страны. На границе собственной Литвы города также возводились русскими князьями, как Гродно, упоминаемое в летописи уже под 1128 годом, и Новогродок- Литовский, основание которого приписывалось в. к. Яросла­ву. Что же касается собственно литовских городов, то, если устраним совершенно произвольную хронологию, придуман­ную для баснословной литовской истории Стрыйковским, мы найдем сколько-нибудь точные указания и предания об основании литовских городов не раньше половины XIII сто­летия. Так, под 1252 г. летопись упоминает в Литве город Воруту и в Жмуди — Твиреметь; упоминание о Кернове встречаем около 1250 г., об Эйраголе в 1262, о Гольшанах в 1280, Ковне около 1280, оТельшах, Вильне, Троках, Лиде только около 1320 и т. д.

Наряду с отсутствием в Литве городов, как объединяю­щих земских центров, мы находим полное отсутствие и мо­нархической власти, которая бы успела подчинить своему авторитету сколько-нибудь значительные части литовского племени. Относительно этого факта мы встречаем такое же согласие в указаниях всех источников, как и относительно от­сутствия городов на литовской территории. Русские, польские и немецкие летописи, описывая военные столкновения лито­вских племен с соседями до половины XIII столетия, всегда указывают только имя народа или племени литовского, с ко­торым происходило данное столкновение, но при этом не то­лько не называют имен литовских вождей, но даже не упо­минают о существовании каких бы то ни было правителей.

Только с половины XIII столетия, когда сведения о лито­вском племени становятся более подробными и обстоятель­ными в летописных источниках, мы встречаем в них упоми­нание о литовских вождях, но по самому характеру этих све­дений мы убеждаемся в отсутствии государственной власти на сколько-нибудь обширной территории у литовских пле­мен. Эти первые сведения о вождях литовских указывают на то обстоятельство, что до второй половины XIII столетия власть известных летописцам начальников простиралась только на незначительные сельские округи, на отдельные во­лости; вожди эти были скорее волостные старшины, правдо­подобно представители отдельных родов или кланов ^[240], чем монархические правители в государственном смысле слова. Отличительные признаки этих первых известий о литовских вождях состоят в следующем: упоминания о них всегда указывают зараз целую группу этих начальников на незна­чительном пространстве территории. В тех случаях, где рай­он их власти может быть определен по свидетельству источ­ника, оказывается, что он обнимал пределы небольшой воло­сти или, может быть, рода, носившей, как кажется, свое отдельное, специальное название. Волости эти не только не были связаны между собой никакой общей государственной властью, но и, весьма часто, не сознавали общих политиче­ских интересов по отношению к иноплеменникам; каждая во­лость и каждый вождь действовали на свою руку, независи­мо, иногда в союзе друг с другом, иногда врозь и даже во вред друг другу.

Черты эти яснее всего выступают в сказаниях Ипатьев­ской летописи о борьбе галицко-волынских князей с ятвягами. Так, под 1248 годом, рассказывая о победе, одержанной Ва­сильком Романовичем над ятвягами у Дрогичина, летописец говорит, что в битве «убито бысть князий ятвяжских сорок». Далее, описывая под 1256 годом большой поход на ятвягов Данила Романовича в союзе со многими русскими и поль­скими князьями, летописец передает следующие интересные подробности. Проводником Даниловой рати служил ятвяг Анкад, принявший на себя эту обязанность под условием, что его село будет пощажено. Русские полки напали на три волости или клана, носившие отдельные названия — злинцы, крисменцы и покинцы — и разорили их поселения. Они брали порознь ятвяжские села: Олдыкище, Привище, Корковичи и другие, причем соседние ятвяжские волости не являлись для подмоги пострадавшим. В Привищах был свой князь, кото­рый погиб в защите родного села. На другой день русские сожгли дом другого князя Стекинта, и, затем, явился в рус­ский стан для переговоров третий ятвяжский князь Юндил.

Подобное же общественное устройство существовало в Пруссии. Еще в начале XII в., в сказании Виперта о смерти св. Брунона мы встречаем свидетельство о том, что пруссы жили под властью мелких волостных родоначальников; так, по словам сказания, св. Брунон успел убедить одного прус­ского царя, Нетимера, принять крещение вместе с его наро­дом, состоявшим из 300 мужей, но, вслед за тем, владетель соседнего округа напал на владения Нетимера и предал каз­ни миссионеров. В подробном рассказе Петра Дюсбурга о завоевании Пруссии крестоносцами весьма часто упомина­ются имена туземных вождей, но из самого же рассказа вид­но, что власть их простиралась на весьма незначительные округи; несколько таких вождей упоминается обыкновенно в одно и то же время в различных местностях и каждый из них действует самостоятельно, не подчиняясь другому. Же­лая упрочить свое завоевание и подчинить своему господст­ву прусское население посредством гражданских связей, крестоносцы признали дворянские права и оставили некото­рую долю поземельных владений тем туземным владельцам, которые добровольно признали над собой власть ордена и приняли крещение. Что льготы эти относились не к более знатным и благородным лицам прусского происхождения, но к самостоятельным владельцам мелких независимых кланов, на то мы имеем указание в привилегии, данной магистром ордена крестоносцев городу Бартенштейну в 1332 году. При­вилегия эта, определяя границы судебной власти магистра­та, предоставляет ему право суда в стенах города и над пруссаками, которые различаются так: ≪Pruteπi, sub regibus Prutenicalibus resideπtes et alii Pruteni advenae». Немецкие источники, упоминая о мелких литовских начальниках, не знают, какой титул западной феодальной иерархии следует применить к ним, и потому называют их безразлично имена­ми: rex, regulus, dux, nobilis, magistratus, castellanus, са- pitaneus и т. д.

Такое же раздробление народа на многочисленные мел­кие владения мы встречаем и во внутреннем быту собствен­ной Литвы и Жмуди, хотя в этом отношении мы можем указать менее ясные источники. Единственным положитель­ным свидетельством о существовании в Литве одновременно многих мелких князей мы обязаны Ипатьевской летописи. Здесь, под 1215 годом, передается известие о посольстве ли­товских князей к князьям галицким с целью заключить с ни­ми договор; посольство это явилось от имени двадцати лито­вских и жмудских князей, имена которых приводятся лето­писцем. Подобный же факт является как единственный вывод, который мы можем добыть из темного, исполненного анахронизмов и искусственных сближений, текста Лито­вской летописи, изданной по списку Быховца.

Эта литовско-русская летопись, единственная, передаю­щая сведения и предания о древнейшей литовской истории, представляет свод, составленный очень поздно — во второй половине XVI столетия. Составитель этой летописи собрал множество легенд, сложившихся в качестве местных и родо­вых преданий многих областей и фамилий литовских, но вме­сто того, чтобы передать материал в том виде, в каком он его собрал, составитель подвергнул его насильственной, ис­кусственной группировке. Перенося современные себе поня­тия об обширности территории Литовского государства и о значении и преемственности великокняжеской власти на то отдаленное время, предания о котором дошли до него, соста­витель летописи т. н. Быховца разместил дошедшие до него сведения в последовательной связи и поместил имена князей в мнимом преемственном порядке, предполагая в каждом из них великого князя литовского в позднейшем значении этого титула.

Конечно, попытка эта оказалась вполне неудачной, и ав­тор Должен был наткнуться на целый ряд хронологических несообразностей и противоречий; желая разместить свой ма­териал по предвзятому плану, он должен был устанавли­вать предполагаемые степени родства между различными князьями, должен был объяснять посредством наивных ДО⁴ гадок постоянную перемену места пребывания мнимых вели­ких князей литовских, должен был иногда рассказывать од­ну и ту же биографию под различными именами (Лавраш и Войшелк) или одному и тому же лицу приписывать две различные биографии (Скирмунт, Эрдивил, Викинт) и т. п.

Отбросив в сторону все те известия летописи Быховца, которые произошли от неудачных компиляторских приемов ее составителя, мы должны однако признать, чтр материал, которым он пользовался, составляет единственный дошед­ший до нас отголосок преданий об истории Литвы за время, предшествовавшее возникновению Литовского государства.

Восстановляя этот материал, по возможности, с крайней осторожностью, мы будем в состоянии сделать из него толь­ко следующие выводы: 1) Предания, дошедшие до состави­теля летописи Быховца, біьіли заимствованы им или из суще­ствовавших еще в половине XVI столетия, хотя значительно искаженных вымыслами и неясных местных топографичес­ких преданий (предания об основании городов: Юрборка, Ковно, Вилькомира, Кернова и т. д., предания о местностях, где происходили более замечательные битвы: Кайданов, Мо­гильная; предания о местах, посвященных древнему языче­скому культу: гора Швентирога, святилище над рекой Свя­той в Девалтове и т. п.), или из фамильных преданий знатных литовских родов. 2) Фамильные предания, записанные сос­тавителем летописи из родовых воспоминаний литовских са­новников XVI века, может быть, из их фамильных записок и документов, свидетельствуют, что каждый знатный корен­ной литовский род сохранял еще в XVI столетии воспомина­ние о том, что его предки были некогда самостоятельными владетелями известного участка литовской территории: так, родоначальники Гаштолдов были некогда князьями в Ошмя- не, Довойны происходили от рода, княжившего в Эйкшиш- ках, Монвиды княжили в Гравжишках, Гедройты—в Гед- ройшишках; кроме того, в летописи указаны самостоятель­ные князья: в Утяне, Эйраголе, Кернове, Юрборке, Кунасо- ве, Вилькомире, в землях: Завельской, Давалтовской, Зана- лешанской и т. д. 3) Несмотря на попытку составителя расположить всех этих местных князей в последовательном порядке и в генеалогической связи друг с другом, мы, из его же рассказа, видим, что они были современники. Так, из 39 имен князей, упомянутых в летописи Быховца до време­ни вокняжения Витеня, предшественника Гедимина, более 20 имен, расположенных по девяти степеням родства по нис­ходящей линии, приходится на время от прибытия немцев в Лифляндию (1186 по летописи Генриха Латыша) до во­княжения Мендовга (1235 по известиям Ипатьевской летсґ писи). Между тем, о большинстве этих князей летопись рас­сказывает, что они княжили очень долго («пануючи князю Троняте не мало лет, потом умер» «Рынгольт жил много лет и умре» и т. д.). Точно так же на время от нашествия Батыя (1240) до вокняжения Витеня (1293 по Дюсбургу) прихо­дится 33 имени князей, упомянутых в летописи Быховца, расположенных в девяти степенях генеалогической таблицы. На основании этих выводов мы полагаем, что те немногие данные, которые мы можем извлечь из летописи Быховца, указывают на ту же черту быта в Жмуди и собственной Лит­ве, о которой относительно Пруссии и земли Ятвяжской мы имеем более прямые и ясные свидетельства.

На основании приведенных данных мы полагаем, что до половины XIII столетия литовское племя не составляло государства; оно представляло рассыпанную массу неболь­ших волостей, управлявшихся независимыми вождями, без всякой политической связи друг с другом. Народы литовско­го племени объединялись только общностью этнографичес­кой и культурной: тождество происхождения, языка, быта со­ставляли между различными народами литовского племени связь этнографическую; тождество преданий и религиозного культа служило связью нравственной, культурной; послед­няя проявлялась и единственными наглядными признаками народного единства: общими, центральными для всего пле­мени, святилищами и общим сословием жрецов, состоявшим под управлением центральной жреческой коллегии кривитов и ее начальника Криве — Кривейта.

Вероятно, развиваясь постепенно, без сильного давления извне, литовское племя образовало бы теократическое го­сударство, которое представляло бы союз более или менее крупных племен и округов, под верховной властью первосвя­щенника; но исторические внешние условия заставили лито­вцев ускорить политическую организацию всего племени и заменить мирную, опиравшуюся исключительно на нравст­венном влиянии, власть жрецов, властью князей, вооружен­ных мечом, необходимым для спасения самобытности племе­ни. Пока единственными соседями литовцев были славяне — русские и поляки, взаимные отношения обоих племен не принимали характера истребительной вражды: редкие по-, ходы русских и польских князей на литовские земли ограни­чивались временным разорением пограничных волостей и требованием дани; вторжения литовцев в земли Новгородс­кие, Полоцкие, и Мазовецкие, носили характер пограничных набегов с целью добычи и грабежа, но мы не видим в этих столкновениях ни посягательства на самобытность лито­вского племени, с одной стороны, ни стремления к захвату литовцами славянской территории, с другой. Обстоятельства эти переменились с концом XII и началом XIII столетия, ког­да на границах литовской территории появился новый гроз­ный сосед; почти в одно время на двух противоположных ок­раинах земли литовской поселились немцы, немедленно зая­вившие завоевательную тенденцию и устремившиеся на раз­розненные литовские племена с неудержимой энергией. Вы­ставляя религиозную ревность к обращению язычников главной побудительной причиной своего натиска на Литву, германские рыцарские ордена пользовались сочувствием и материальной поддержкой всего католического мира; пред­лагая широкое поле для рыцарских подвигов, они указывали легкий и удобный способ удовлетворения отживавшим уже рыцарским увлечениям западноевропейских паладинов; вме­сто отдаленного, дорогого и трудного похода в Палестину, для рыцарей открывалось новое поле действия, столько же освященное религиозными мотивами, но более близкое и бе­зопасное; вместо тяжелых переходов по знойным пустыням Сирии, вместо серьезной и опасной борьбы с воинственными и многочисленными полчищами турок и монголов, рыцари получали возможность с равной славой побывать в стране более близкой, порубежной с отечеством многих из них; им предстояли переходы по тенистым лесам берегов Немана; вместо опасных битв им приходилось истреблять огнем ли­товские села и мечом — почти безоружные, разрозненные и не представлявшие для закованных в железо рыцарей опасного сопротивления скопища литовской деревенщины; и тем не менее они пользовались в западном обществе славой военных подвигов, посвященных на служение церкви. C це­лью приобрести эту громкую и дешевую славу, показать ры­царскую удаль, не подвергаясь очевидной опасности, толпы рыцарей являлись в начале каждой весны на подмогу немец­ким крестоносцам и раздвигали шаг за шагом границы их владений. Крестовые рыцари и их гости с каждым годом подвигались дальше вглубь литовских земель, опустошали новые волости, насильно крестили жителей, наказывали их сопротивление или отпадение от христианства рабством, по­корных же облагали тяжелыми налогами, лишали большей части земель в пользу немецких колонистов и подвергали железным тискам орденской администрации. Литовцы пыта­ются отстоять свою независимость со всей силой твердой, стойкой энергии, свойственной их племени, но разрозненные, без взаимной связи между собой, они не могут представить серьезного препятствия немецкому завоеванию; одна во­лость за другой, одно колено за другим борется с отчаянием за свою свободу и падает в неравной борьбе. Только после нескольких десятилетий несчастной борьбы литовские пле­мена убеждаются, что без прочной государственной связи они исчезнут постепенно одно за другим в упорной бесплод­ной борьбе с могущественным врагом; создать же эту связь из собственных элементов они бессильны; потому они стара­ются примкнуть к государствам ближайших соседей. Два литовские народа, прежде всего подвергшиеся опасности, первые ищут спасения в попытках подобного рода; латыши пытаются признать над собой власть полоцкого князя и с его помощью отбиваются от Ливонского ордена; пруссаки под­чиняются своим соседям, князьям славянского Поморья: Святополку и Мстивою (Мествину) (1242—1266) и предос­тавляют им руководство своими силами. Но эти первые опы­ты государственного устройства не приводят к желанной це­ли; ни полоцкие, ни поморские князья не имеют ни достаточ­ных сил и авторитета, ни достаточного времени для того, чтобы сломить вековые привычки литовцев и из рассыпанной группы кланов создать быстро, среди борьбы, стройное и прочное государство. Попытки эти только замедлили на вре­мя наступательное движение немецкого ордена, но не могли ему помешать, к концу XlII столетия, подчинить себе окон­чательно, с одной стороны, Пруссию, с другой — земли ла­тышей и жемгалы.

Границы владений ордена приблизились, таким образом, с двух сторон к поселениям собственной Литвы и Жмуди, и для этих народов пришла очередь бороться с иноземным за­воеванием. Но пока их соплеменники отражали натиск нем­цев, народы эти, пользуясь своим выгодным географическим положением, успели создать более прочный государственный строй, и потому встретили борьбу с более стройными силами.

Силы эти литовцы приобретают вследствие новых отно­шений, в какие они стали к Руси в течение XIII столетия.

Еще с конца XlI века мы видим новый поворот в течении русской истории. Обширное государство, составившееся в X и XII столетиях усилиями киевских князей, стремится к де­централизации. Отдельные области обширной русской тер­ритории, опираясь на тяготение врозь населявших ее племен и, вместе с тем, на родовые счеты многочисленной княжес­кой семьи, стремятся к самостоятельности. Власть киевских князей постепенно падает, влияние их на области ослабева­ет. Вместо бывшего общего центра государственной власти в Киеве, возникает несколько новых центров государствен­ной жизни Руси. Эта политическая перемена опирается при­том на внутренний перелом, случившийся в распорядке со­ставных элементов русского общества. Между тем как в Ки­еве три составные общественные силы русского общества — князь, вече и дружина — находились в постоянной борьбе между собой и уравновешивали друг друга, в каждом из но­вых центров одно из этих составных начал берет перевес над двумя другими и доставляет сильную точку опоры для новой государственной жизни: в Ростовской земле княжеская власть, усиливаясь быстро с половины XII столетия, подчи­няет себе и немногочисленные городские общины Ростово- Суздальской земли и дружину. В Новгороде и его пригоро­дах вече составляет основное начало государственной устройства; оно низводит князя на степень зависимого, сме­няемого по воле веча кормленника, оно поглощает и асси­милирует с собой боярское сословие. В Галицкой земле и, под ее влиянием, в Волынской — дружинный элемент берет перевес над двумя другими; следы общины исчезают еще при Ростиславичах, а при Романовичах, несмотря на упор­ное сопротивление и репрессивные меры Романа и Даниила, власть князей все более и более ограничивается дружинни­ками, которые подчиняют, наконец, князя совету бояр, сос­тавивших как бы постоянный сенат, руководивший его поли­тическими действиями ^[241].

Пока в землях Ростовской, Новгородской и Галицкой устанавливались на новых началах новые государственные центры русской жизни, в обширной полосе русских земель, находившихся между указанными центрами, ни одно обще­ственное начало не осилило двух других, и борьба между ни­ми, усложняясь личной борьбой ветвей и лиц княжеского ро­да, вела постепенно все к большему и большему дроблению территории и ослаблению в ней государственной власти. Территория княжеств Смоленского, Черниговского, Северс­кого, Полоцкого, Туровского, равно как и области, состав­лявшие непосредственное владение Киевского стола, подвер­гаются этой участи. Между тем как в начале XIII в. весь ин­терес исторической жизни, а вместе с тем и внимание лето­писцев, сосредоточиваются во Владимире на Клязьме, Нов­городе, Галиче, о промежуточной между этими центрами полосе до нас доходят лишь сведения отрывочные, неполные, однако из сведений этих мы узнаем, что области эти отошли на второй план, ослабели и находятся в состоянии постоян­ной внутренней борьбы, которой задачи и размеры постепен­но все более и более мельчают.

Раньше других русских земель обособилась, в роде Изяс- лава Владимировича, Полоцкая область. После неудачной попытки Мстислава Владимировича (1129) присоединить вновь ее к Киевскому княжению, Полоцкая земля достигает значения независимого княжества, но вслед за тем в Полоц­кой земле со страшной силой разгорается внутренняя борьба за преобладание: вече полоцкое спорит с князем и, пользу­ясь многочисленностью княжеской полоцкой семьи, старает­ся частой переменой князей и разных ветвей этой семьи установить свое право на выбор и низложение князя к этой борьбе двух общественных начал за верховную власть присоединяется борьба между самими городскими община­ми за первенство и преобладание. Минск оспаривает первен­ство у Полоцка и считает себя главой южной половины Кри­вицкой территории, пригороды, в свою очередь, стараются противодействовать влиянию главного веча и, нередко, с умыслом поддерживают притязания князей, не помиривших с вечем главного города. Так, дручане поддерживают посто­янно князей, изгнанных полоцким вечем; князья, изгнанные из Полоцка или Минска, находят убежище в Слуцке и т. п. Несогласия и антагонизм городов находят постоянную точку опоры в честолюбии и соревновании многочисленных потомков князя Всеслава Брячиславича; земля дробится на многочисленные уделы; в разрозненных и неполных летопис­ных сведениях о Полоцкой земле мы находим, кроме Полоц­ка и Минска, удельных князей: в Витебске, Изяславле, Ло- гойске, Друцке, Слуцке, Стрежеве, Новгородке, Городнє, Клецке, Орше, Свислоче, Лукоме. Но этими летописными из­вестиями далеко не исчерпывается весь перечень мелких по­лоцких уделов; у Генриха Латыша, упоминающего о русских князьях только по мере отношения их к Лифляндии, названы два мелкие удела — по Двине и в южной Ливонии, призна­вавшей над собой до 1211 года верховную власть Полоцка; в 1204—1224 годах, по словам Генриха Латыша, немцы име­ли целый ряд столкновений с русскими князьями: Васильком из Кокенгаузена (Wesceke de Kokonois) и Всеволодом из Герсики (Wissewalde de Gersica), о существовании которых, равно как и об уделах их русские летописи ничего не гово- рят ^l. При крайнем раздроблении Полоцкого княжения и среди внутренней борьбы князей и уделов между собой, кня­зей с вечами, пригородов с городами, истрачивается по ме­лочам вся сила Кривичской земли, отношения запутывают­ся, сознание общих, более обширных целей общественной жизни теряется. Для приобретения сил в междоусобной бо­рьбе князья и веча прибегают к помощи и покровительству более сильных соседей; иногда соплеменных русских кня­зей— киевских, черниговских, смоленских, иногда инопле* менников — немцев и литовцев ^{[242] [243].}

Последние, призываемые беспрестанно русскими князья­ми на помощь среди их взаимных междоусобий, начинают все чаще и чаще появляться в Полоцкой Руси, то как союз­ники, то как враги отдельных князей. Уже с половины XII столетия мы встречаем летописные известия о князе горо- денском Володаре Глебовиче, который, опираясь на тесный союз с пограничными литовскими волостями, наводит грозу на своих родственников. В 1159 году, когда все полоцкие князья заключили временный мир и целовали друг другу крест, Володарь Глебович уклонился от общего замирения «не целова креста, тем, оже ходяще под Литовою в лесах». В 1162 году он с Литвой разбил рать полоцкого князя Por- волода Борисовича и принудил его отказаться от полоцкого княжения. В 1167 году он даже успел овладеть Полоцком, изгнав оттуда князя Всеволода Васильковича. Не один этот князь прибегал к помощи литовцев для усиления своего вли­яния на Руси. В 1180 году мы встречаем известие, что в ополчении, собранном его противником, Всеславом Василь- ковичем, «бяхуть и Либь и Литва». Неизвестный в русских летописях князь Всеволод из Герсики не только состоял в тесном союзе с литовцами и постоянно облегчал им у своего города переправу через Двину для нападений на немецкие владения в Ливонии, но женился на дочери литовского вож­дя Дангеруте и признавал себя в известной от него зависи­мости.

Таким образом, литовцы постепенно втягиваются во внутренние Дела Полоцкой земли, знакомятся с ее положе­нием, свыкаются с мыслью о ее слабости и внутреннем неус­тройстве; с конца XII века они уже не ограничиваются уча­стием в полоцких междоусобиях, но предпринимают походы на Русь с целью приобретения военной добычи, а затем и с целью территориального захвата. Уже в конце XII столетия составитель «Слова о полку Игореве» сообщает известие о неизвестном нам по летописи городенском князе Изяславе Васильковиче, погибшем в борьбе с Литвой, причем переда­ет в мрачных красках современное ему положение Полоцкой земли: «Двина болотом течет оным грозным Полочаном под кликом поганых», князья не помогают брату, погибающему от «литовских мечей»; внуки Всеслава «выскочили из дедней славы» и «крамолами начали наводить поганых на землю русскую». Характеристика эта подтверждается и дошедши­ми до нас отрывочными летописными сведениями; с начала XIlI столетия нападения литовцев на Русь делаются все ча­ще и чаще, они не ограничиваются Полоцкой территорией, но по временам достигают и других русских земель, лежав­ших за ее пределами; литовские набеги опустошают земли Туровские, Волынские, Новгородские и Смоленские, и в по­ловине XlII столетия литовцы появляются в пределах Киев­ского княжения. В 1205 году летописец замечает, что «беда бе в земле Володимерстей от воевания Литовского и Ятвяж- ского»; в этом году толпа литовцев и ятвягов опустошила се­верную часть Волыни и ворвалась в Холмскую область. В 1225 году большое литовское ополчение, под начальством многих соединившихся вождей, «рать велика зело, якаже не была от начала миру», опустошила области: Новгородскую, Смоленскую и Полоцкую. Встретив сильный отпор со сторо­ны Волыни и Новгорода, литовские набеги могли тем не ме­нее беспрепятственно распространяться в других областях Руси, не успевших создать крепкой внутренней власти. Меж­ду тем как Роман Мстиславич и его наследники отражают литовцев и ограждают от их нападений свои пределы завое­ванием Ятвяжской земли, постройкой в ней городов и устрой­ством вокруг них русских поселений, между тем как в то же время новгородцы, с помощью князей суздальских, победо­носно отражают нападения Литвы на владения Великого Новгорода, мы не встречаем известий о сколько-нибудь энергическом отпоре со стороны князей полоцких, смоленс­ких или киевских. Киевский князь Рюрик Ростиславич соби­рается на Литву в продолжение двух лет, но довести свое предприятие до конца не может. Выступив в поход из Овру­ча в 1190 году, он остался в Пинске у своей тещи праздно­вать свадьбу и от дальнейшего похода отказался под пред­логом ранней оттепели. Относительно полоцких князей мы не встречаем известий и о таких попытках; напротив, по мере того как учащаются сведения о нападениях литовцев, оску­девают в наших летописях известия о самом существовании полоцких князей. Последний полоцкий князь упоминается вскользь по поводу брака Александра Невского: «1238 же­нился князь Александр Ярославич, поя у Полоцкого князя, у Брячислава, дщерь и венчася в Торопче», и затем прекра­щаются совершенно летописные известия о русских князьях полоцкой ветви, и русские источники не дают нам возможно­сти проследить интересный исторический момент основания первых литовских владений в Кривичской земле.

Событие это случилось именно около половины XIII сто­летия, но подробности его дошли до нас только в легендар­ной форме очень поздно записанных литовских преданий. По словам компилятора, составившего свод этих преданий, в половине XVI столетия, во время, близко предшествовавшее нашествию Батыя, многие литовские вожди успели захва­тить разные области Полоцких, Туровских и Смоленских княжений и утвердились в них в качестве самостоятельных князей: за неимением более точных сведений, если попыта­емся извлечь возможный исторический материал из темного рассказа летописи т. н. Быховца, то найдем, что в XVI ст. у литовцев сохранились следующие предания об образовании первых литовских княжеств на русской территории.

Современник Батыя Эрдивил, сын Монтвила, имевший владения в Жмуди, предпринял поход на пограничные рус­ские земли, завладел так называемой Черной Русью, города­ми: Городном, Берестьем, Мельником, Дрогичином и под­чинил себе пограничных с этой Русью других литовских вождей.

В то же время другой литовский вождь, Мингайло, пред­принял поход на Полоцк, в котором тогда не было князя «и мужи Полочане вечем ся справляли, как великий Новгород и Псков»..Вероятно, вечевой порядок не успел еще окреп- нуть в Полоцке, потому что Мингайло успел, по словам предания, весьма легко одолеть полочан и основал в их го­роде другое Литовское княжество.

Наконец, третий литовский вождь, Скирмунт, одержав победу над Мстиславом, князем Туровским, овладел Typo- вом, Пинском и Мозырем и основал Литовское княжество в бассейне Припяти; ему предание приписывает первую по­беду, одержанную на Руси над монголами: во главе литов­ских и русских ополчений он поразил у Койданова ханско­го темника и не допустил монголов брать дань в своем кня­жестве.

Конечно, известия эти, даже в таком упрощенном виде, не могут быть сочтены достоверными в подробностях и за­служивают только внимания, как свидетельство позднего предания, указывающее на то, что в половине XIII столетия случилось общее движение многих литовских вождей на Русь с целью территориального захвата. Этот общий вывод подтверждается некоторыми, более достоверными, хотя от­рывочными свидетельствами русских летописей. Так, по сло­вам Ипатьевской летописи, Пинск был защищен в 1246 году от нападения литовского вождя Айшвна Рушковича только благодаря помощи Даниила и Василька Романовичей; в сле­дующем же году, другой литвин—Лугвений, появился опять в Пинской области; из рассказа летописи о его напа­дении можно догадываться, что ему помогал пинский князь Михаил и с недоброжелательством встретил рать галицкого князя ^l. По сведениям двух других летописей, в 1239 году неизвестный по имени литвин княжил в Смоленске, откуда изгнан был Ярославом Всеволодовичем ^{[244] [245]. Проезжавший в то время (1245) из Волыни в Киев Плано-Карпини утверж­дает, что на пути он находился в постоянной опасности от литовцев, «которые часто нападают на Русскую землю, осо­бенно в тех местах, через которые мы должны были проез­жать».}

Факт окончательного образования Литовского княжества на русской территории мы можем констатировать по досто­верным источникам только со времени основания в Новогрод- ке-Литовском, в так называемой Черной Руси, княжения,

представителем которого является литовский князь Мей- довг, сын Рынгольта. Литовские предания приписывают ос­нование этого владения еще отцу Мендовга — Рынгольту, сыну Альгимунта, владетелю Керновской волости в собст­венной Литве; по их словам, Рынгольт овладел Новогродком вследствие победы, одержанной им над друцким князем Дмитрием и его союзниками. Не находя возможности прове­рить это сказание более достоверными свидетельствами, мы можем только указать как на положительный факт, на то, что Мендовг уже имел в своем распоряжении значительные силы в 1235 году: в это время Даниил Романович Галицкий искал с ним союза против Конрада Мазовецкого. Из даль­нейших летописных известий мы узнаем, что Мендовг, не ог­раничиваясь владением Новогродским, стремился соединить под своей властью многочисленные уделы всей Кривичской земли и создать из них обширное Литовско-Русское государ­ство. Из рассказа Ипатьевской летописи о походе Даниила на Мендовга в 1252—1253 годах, видно, что к Новогродско- му княжению принадлежали тогда города: Волковыск, Сло- ним, Здитов и Гродно и что пинские князья признавали над собой верховную власть Мендовга. Еще раньше племянники Мендовга, под его руководством, утвердились в Полоцке, Витебске и в земле Смоленской.

Расширяя границы своих владений на Руси с помощью литовского ополчения из своего Керновского удела, Мендовг приобретал в покоренных им русских землях новые силы, ко­торые давали ему возможность и продолжать дальнейшие завоевания на Руси, и поставить в зависимое от себя поло­жение других, соседних с его владениями, мелких литовских родоначальников; группируя таким образом силы, князь Кернова и Новогродка-Литовского посредством Литвы удер­живал и приобретал русские земли и, опираясь на ополчения своих русских областей, подчинял себе разрозненные мел­кие литовские владения ^[246].

Слагавшиеся таким образом отношения в возникавшем государстве сразу противопоставляли в его внутреннем быту два народные начала, послужившие для его образования. Отношения эти, естественно, были таковы, что, по меньшей мере, в начале возникновения Литовско-Русского государст- па невозможно было ожидать быстрого их сближения и вполне солидарного отношения друг к другу.

Действительно, уже в княжение Мендовга собранные им земли проявляют значительную силу сопротивления объеди­нительным государственным стремлениям; реакция вспы­хивает на всем пространстве подчинившихся ему земель и поддерживается в равной мере недовольством как Литвы, так и Руси. Русские области стремятся к обособлению, и стремле­ние это находит поддержку в личных честолюбивых побуж­дениях литовских князей, управлявших под рукой Мендовга русскими областями; с другой стороны, мелкие вожди в Лит­ве, в Жмуди, в земле ятвягов смотрят недоброжелательно на усиление керново-новогродского князя, на угрожающую им потерю власти и самостоятельности вследствие развития его могущества, и поддерживают стремление врозь русских зе­мель. Внутренняя реакция находит притом сильную поддер­жку в представителях соседних государств, желавших пре­дупредить образование нового государства в той террито­рии, на завладение которой по частям они питали надежду.

Магистры Ливонского ордена, галицко-владимирские, польские и мазовецкие князья спешат воспротивиться обра­зованию Литовско-Русского государства. В борьбе с этими препятствиями, внутренними и внешними, исчерпал свою не­утомимую энергию и погиб Мендовг; но он первый проложил исторический путь к образованию Литовского государст­ва, следуя по которому, Гедимин и его наследники спасли самобытность литовского племени и доставили государствен­ный центр для разрозненных западнорусских областей.

Почин реакций против государственного строя, водворяе­мого Мендовгом, принадлежал родственным ему литовским князьям, опиравшимся на децентрализационные стремления русских областей. Племянники Мендовга, вокняжившиеся под его рукой в Полоцке, Витебске и Смоленской области, попытались отложиться от него, и были наказаны изгнанием из русских уделов и лишением принадлежавших им лито­вских волостей ¹. Изгнанные князья искали защиты против Мендовга и внутри, и вне его государства: Товтивил полоц­кий, шурин Даниила и Василька Романовичей, призвал на по­мощь этих могущественных князей, давно уже стремивших­ся к расширению своих пределов на счет Литвы и Кривиц­кой земли; по общему соглашению с Романовичами, Товти­вил переехал в Ригу, и, приняв там крещение, поднял на Мендовга Ливонский орден; в то же время Даниил Романо­вич призвал к общему союзу против Литвы польских князей. Между тем как со всех сторон подымались на Мендовга внешние враги, не менее грозная опасность угрожала ему внутри литовских земель: ятвяги и жмудь стали за старину и поднялись на него под руководством двух других против­ников его — Эрдивила и Виконта. Ливонский орден вступил в союз с этими вождями литовцев, несмотря на то, что они до того времени упорно боролись с немецкими рыцарями: «Тебе деля,— говорил магистр послу Даниила,— мир ство­рим со Виконтом — зане братию нашу многу погуби». Силы, которые мог противопоставить Мендовг наступавшим отов­сюду на него врагам, оказались далеко недостаточными для защиты. C удивительной находчивостью литовский князь успел выйти из этого затруднительного положения и спасти начатое им дело путем дипломатических переговоров. После долгих усилий ему удалось замирить сильнейшего из про­тивников — галицкого князя, условной уступкой всех при­надлежавших ему русских земель. По договору, заключенно­му в 1255 году между Войшелком, сыном Мендовга, и Дани­илом, вся Черная Русь— Новогродок-Литовский, Слоним, Вол- ковыск и «вси городы» переданы были Роману Даниловичу, признавшему над собой власть Мендовга по отношению к этим землям. Договор этот, скрепленный браком Шварна Да­ниловича с дочерью Мендовга, несмотря на кажущуюся уступку земель, был, по последствиям своим, выгоднее для литовского князя, чем для великого князя галицкого: семья, вокняжившаяся в Литве, становилась в родственные связи с представителем сильнейшего русского стола; наследники Мендовга приобретали в Галиче точку опоры для внутрен­ней борьбы с литовским элементом внутри своего слагавше­гося государства и могли, таким образом, с помощью рус­ского элемента усилить свое влияние на литовские племена. Вместе с тем, серьезной опасности отчуждения Черной Руси к Галичу не предстояло. Владения Даниила были отделены от этой области: на юге — владениями пинских князей, дав­шу уже взиравших с беспокойством на усиление Галицко- Владимирского стола, подчинившего себе их уделы в север­ной Волыни; князья эти, поставленные между двух сильных соседей, старались поочередно искать помощи в Литве про­тив Галича и в Галиче против Литвы, признавали себя в за­висимости от того или другого государства, но делали это «с лестью», напрягая все силы для сохранения своих владений и своей самостоятельности. Во всяком случае они, по-види- мому, более опасались галицкого князя и потому более склонны были поддерживать в борьбе с ним Мендовга ¹. C запада Черная Русь отделена была от галицких владений Ятвяжской землей; только покорив окончательно послед­нюю, Даниил Романович мог рассчитывать на сколько-ни­будь прочное присоединение Черной Руси к своим владени­ям. C этой целью Даниил и предпринял ряд походов на ятвя- гов, но встретил со стороны этого племени упорное сопротив­ление, которое заставило его отклонить на второй план мысль о присоединении Черной Руси; между тем, Литовское княже­ние успело окрепнуть и наследникам Даниила оставалось то­лько путем договоров и родственных связей стремиться к объединению владений галицких и русско-литовских. Между тем, борьба с ятвягами, в которую вовлечен был Даниил Ро­манович, вследствие уступки его сыну городов русско-лито­вских, была выгодна для Мендовга в том отношении, что она избавляла его от одного из самых упорных внутренних про­тивников его государственной деятельности, так как ятвяги вместе со жмудью стояли во главе литовской реакции про­тив этой деятельности.

Та же политика: поражение внутренних противников пос­редством сделки с внешними врагами, так же удачно прове­дена была Мендовгом и на другом рубеже его государства. Еще прежде, чем удалось Мендовгу замирить галицкого кня­зя, он успел заключить договор с Ливонским орденом. По­дарками, обещаниями, изъявлением полной готовности на всевозможные уступки он успел склонить на свою сторону магистра ордена. Оставленный в трудную минуту без под­держки со стороны литовских племен, чуждавшихся его цен- трализационных стремлений, Мендовг отвечает своим едино­племенникам угрозой подавить самую существенную черту их национального быта—народную религию. Он заявляет готовность принять крещение, и ливонский магистр, желая в глазах западного христианства приобрести для своего ор­дена славу апостольской деятельности, берет Мендовга под свое покровительство. В 1250 году произошло в Новогродке- Литовском торжественное крещение Мендовга и вместе с тем венчание его на царство королевской короной, присланной ему папой Иннокентием IV. Вслед за тем мы встречаем це­лый ряд документов, свидетельствующих о тесном союзе и наружной преданности Мендовга Ливонскому ордену; в те­чение одиннадцати лет (1250—1261) Мендовг выдает ордену 8 грамот, в силу которых отчуждает в пользу ордена разные округи Литовской земли: вероятно, отчуждения эти относи­лись к таким областям, которые на деле не принадлежали Мендовгу и, напротив того, служили опорой внутренней про­тив него реакции; не имея данных о других^ менее значитель­ных, уступках, мы полагаем, что такое значение должна бы­ла иметь грамота, данная Мендовгом 7 августа 1259 года, которой он дарил ордену всю Жмудь. Магистр ордена, не ог­раничиваясь этими частными уступками, склонил Мендовга в 1260 году выдать ему грамоту, которой король литовский отписывал ордену все свое княжество в случае прекращения своего рода. Со стороны Мендовга все эти уступки ордену, равно как и принятие христианства, были только верно рас­считанными политическими мерами для того, чтобы сокру­шить сопротивление, встреченное им внутри литовских зе­мель. Литва и Жмудь должны были наглядно убедиться в том, что, упорствуя в своей разрозненности, они раньше или позже сделаются добычей немецкого ордена и испытают всю тягость этого господства. Одиннадцать лет уступчивости и терпения со стороны Мендовга привели, наконец, к желанно­му результату: управление ордена в уступленных ему окру­гах, насильственное обращение их жителей в христианство, раздача отнятых у туземцев земель католическому духовен­ству, немецким рыцарям и колонистам, сбор десятины и по­датей, непризнание прав мелких литовских владетелей и конфискация их имущества, наконец, угроза окончательного подчинения в скором времени всех литовских земель власти ордена, все эти обстоятельства вызвали сильное волнение среди литовцев; племена Литвы и Жмуди готовы были те­перь предпочесть власть своего природного великого князя, принести ей в жертву значительную долю своих автономиче­ских привычек, чем подчиниться ненавистной власти инопле­менного ордена; желая начать борьбу с немецкими рыцаря­ми, они обратились к Мендовгу в надежде найти в нем руко­водителя в этой борьбе. Между тем Мендовг зорко следил за настроением своих единоплеменников и ожидал только Ми­нуты, когда раздражение достигнет нуждой для борьбы ς⅛- пени интенсивности. Наконец, в 1260 году, под руководством Мендовга вспыхнуло повсеместное восстание против ордена: в Жмуди, Литве и Кореи. Ливонский орден потерпел реши­тельное поражение на берегах реки Дурбе в Курляндии, и потерял вследствие него плоды многолетних усилий и все территориальные приобретения, полученныё'им от Мендовга. При появлении первых признаков движения, король ЛИТО- некий вдруг разорвал все связи с орденом, отрекся от хрис­тианства, которое, по свидетельству современников, он при­нял было только наружно, и, став вновь во главе Литовского государства, вышедшего из борьбы более сплотившимся и окрепшим, устремился к освобождению других ветвей лито­вского племени, потерявших раньше свою самостоятельность в борьбе с орденом. Вследствие побуждений Мендовга и при его помощи вспыхнули восстания в Пруссии, в Кореи и в Жемгале, задержавшие надолго натиск крестоносцев на центральное Литовско-Русское княжество.

Впрочем, деятельность Мендовга остановлена была в са­мом начале этого предприятия теми же внутренними препят­ствиями, которые были причиной первой его неудачи. Лишь только миновала опасность порабощения крестоносцами, не­медленно антагонизм областных вождей вступил в борьбу с великокняжеской властью. Ипатьевская летопись отчетливо указывает на то, что причина этой внутренней борьбы за­ключалась в протесте подручных князей против самовластия Мендовга ^l. Многочисленные князья литовские и русские составили против него заговор, руководителями которого ле­тописи называют: Довмонта, князя нальщанского, Тройна- та — одного из владетелей в Жмуди, Товтивила, успевшего вновь вокняжиться в Полоцке, и Эрденя, сына Давидова, двоюродного брата Мендовга. В 1263 году заговорщики, воспользовавшись походом Мендовга на брянского князя Романа, убили его в лагере, на пути, вместе с двумя млад­шими его сыновьями.

Несмотря однако на погибель Мендовга, основанное им государство успело уже достаточно окрепнуть для того, что­бы не разложиться среди междоусобий, возникших после его смерти. Заговорщики, тяготившиеся самовластием Мендовга и убившие его за стремление к самодержавию, спешат, не­медленно после его смерти, занять созданное им положение главы обширного Литовско-Русского государства ^{[247] [248]. Между убийцами Мендовга возникает упорная борьба, в которой интерес охранения самостоятельности областей, отдельных округов и земель отступает все более и более на второй план, главное же место занимает борьба областных предста­вителей за великокняжеский стол. Среди этой личной борьбы ясно выделяется борьба двух народных начал за преоблада­ние в государстве, и на этот антагонизм национальный опи­раются поочередно соискатели великокняжеского стола.}

После убиения Мендовга, в среде заговорщиков образо­вались две партии с характером такой народной противопо­ложности. Во главе одной стоял Тройнат, представитель Жмуди, области, составлявшей до половины XV столетия главный оплот литовского народного начала; во главе дру­гой — полоцкий князь Товтивил, давно уже принявший кре­щение, обрусевший и опиравшийся на связи с Новгородом и Псковом. Партии эти становятся во враждебное друг к дру­гу отношение из-за дележа Мендовгового наследства ^[249]. Пре­данный одним из полоцких бояр, Товтивил был убит Трой- натом, и сын его должен был бежать из Полоцка в Новгород; Тройнат вокняжился в Великом княжестве Литовском и «Литва посадиша в Полоцку своего князя».

Но подавлением Полоцка литовская партия не достигла окончательной победы над русской; вместо Товтивила во главе ее становится новый поборник ее интересов, более си­льный и предприимчивый — это был старший из сыновей Мендовга — Войшелк. Князь этот, одаренный порывистым, неукротимым характером, предан был всецело интересам русской народности, культурному влиянию которой он под­чинился со всей страстностью убежденного неофита, с пыл­костью дикаря, впервые уразумевшего начала цивилизации. Еще в начале княжения отца Войшелк управлял от его име­ни Новогродком-Литовским и тянувшею к этому городу Чер­ною Русью; в то время он стал известен современникам страшной жестокостью, с которой преследовал противников политических планов Мендовга. Во время погрома, постиг­шего Мендовга в 1255 году, Войшелк вошел в сношения с Да­ниилом Романовичем и, находясь в необходимости снискать мир какой бы то ни было ценой, он должен был уступить свой Новогродский удел Роману Даниловичу и сам переехал в Холм, вероятно, в качестве заложника. Здесь он познако- милея с лучшим развитием тогдашней русской жизни и Сблизился с лучшими ее представителями. Обращенный в христианство поучениями Григория, игумена Полонинского, «иже бысть человек свят, якого же не бысть перед ним, и ни по нем не будет», Войшелк принял новую веру не как поли­тическую необходимую меру, но с глубоким убеждением и со всей пылкостью и страстностью своей натуры; не удовлетво­рившись крещением, он постригся в монахи и мечтал о том, чтобы посвятить себя вполне аскетической жизни на Афоне. Возвратившись в отечество, он основал монастырь на бере­гах Немана и, несмотря на укоры отца, казалось, предался исключительно исполнению религиозных обязанностей. Пос­ле смерти Мендовга Войшелк бежал в Пинск и здесь оста­вался безучастным зрителем событий, происходивших в Лит­ве до смерти Товтивила. Но, когда литовско-языческая пар­тия в лице Тройната восторжествовала, Войшелк поднялся на защиту русской народности, с которой связан был нераз­рывно христианством. В 1265 г., оставив «ризу» монаше­скую, Войшелк, с помощью пинских князей, пошел на Новог- родок и овладел им без сопротивления, затем, призвав на помощь Шварна Даниловича, он начал кровавую расправу с представителями литовской партии. Тройнат погиб от ру­ки подосланных убийц, разные литовские области заняты были русскими дружинами и враги великокняжеской власти и русско-христианского государственного начала подверг­лись казням. Многие должны были бежать навсегда из оте­чества, в том числе один из убийц Мендовга — Довмонт, князь Налыцанский, прославившийся впоследствии во Пско­ве ^,. Желая упрочить господство русского культурного на­чала в Великом княжестве Литовском, Войшелк решился ввести это княжество в состав галицко-русских владений: он назвал себя сыном Василька Романовича Волынского и, в свою очередь, усыновил Шварна Даниловича; последнему он передал княжение и возвратился в монастырь, «плачася гре­хов своих».

Установленное таким образом преобладание в Литве рус­ского элемента было еще не окончательно. Литовская народ­ность, временно подавленная, не располагала отказаться от своих притязаний на господство и должна была заявить эти притязания при первой возможности. Возможность такая представилась в 1267—1268 годах вследствие почти одно­временно случившейся смерти и Войшелка, убитого Львом Даниловичем, и Шварна Даниловича. Несогласия, возник­шие в галицкой княжеской семье, не дозволили представите­лям ее с достаточной силой поддержать права свои на Литов­ское княжение, и великокняжеский стол заняли представите­ли враждебного им начала. После смерти Шварна Данило­вича в течение с лишком двадцати лет в Великом княжестве Литовском преобладает литовское начало. Вследствие устранения Литвы от русской жизни летописи сообщают нам мало подробностей об этом периоде времени. Из разроз­ненных летописных сказаний мы можем однако заключить, что Великое княжество Литовское потеряло в это время в зна­чительной степени ту внешнюю силу и внутреннюю связь, кото­рые оно успело приобрести при Мендовге и его ближайших наследниках. Представители литовского народа пытались опереться исключительно на свои национальные начала: язычество и обособленность отдельных земель; они упорно отбивались от единения с христианской Русью и, таким об­разом, лишились поддержки того элемента, который мог им оказать единственную возможную помощь для спасения са­мостоятельности их собственного племени.

Во внутреннем быту Великого княжества Литовского мы замечаем в это время стремление областей к обособлению и приобретению многими из них независимости по отноше­нию к власти великого князя. Так, в Полоцке и Витебске утвердился литовский князь Эрден ^[250], не признававший над собой власти великого князя; в 1264 г. он заключил с Ли­вонским орденом и городом Ригой трактат от имени своего и своих княжеств Полоцка и Витебска, не упомянув ц нем вовсе о великом князе литовском. Из рассказа летописи о столкновении Эрдена со Псковом в 1266 г. явствует, что земли Полоцкая и Витебская распадались тогда на мнОгйё мелкие уделы, в которых вокняжились литовские ВОЖДИ; признавшие над собой верховную власть полоцкого князй Эрдена, а не новогродок-литовского великого князя ^,. Призна­ки такого же обособления и независимости мы встречаем и в некоторых коренных литовских землях; так, находим под 1289 годом известие о самостоятельном князе в части соб­ственной Литвы — Буркивиде, заключившем договор с во­лынским князем Мстиславом Даниловичем, которому он в залог мира уступил свой город Волковыск. Участвовавший в заключении этого договора жмудский князь Бутегайде вел в то время войну с Ливонским орденом, и магистр счи­тал его самостоятельным царем (гех) Жмуди.

Таким образом, количество земель, подчинявшихся вели­кому князю, жившему в Новогродке-Литовском, значительно уменьшилось. Княжеством этим владел, по свидетельству Ипатьевской летописи, князь Тройден (1270—1282), ревно­стно преданный язычеству и народным литовским началам; все время его княжения прошло в беспрестанной, упорной, но неудачной борьбе с иноплеменниками из-за этих интере­сов. C одной стороны, Тройден стремился отклонить притя­зания галицко-волынских князей на Великое княжество Ли­товское, отражал успешно их походы и ограждал границы своих земель со стороны Волыни поселением в русских по­граничных городах колонистов прусско-литовского племени. C другой стороны, он поставлен был в необходимость защи­щать сопредельные с Литвой народы литовского племени от натиска иноплеменников и, несмотря на крайние усилия, на удачные походы и победоносные битвы, не в состоянии был защитить ни одного из них. То литовское начало, во имя ко­торого действовал Тройден, внесло с собой в строй Великого княжества предания о такой разрозненности областной, ко­торая и не дозволила великому князю располагать достаточ­ными для борьбы силами. Действительно, в рассматривае­мый промежуток времени, последовавший за смертью Швар- на Даниловича, один литовский народ за другим оконча­тельно падает в борьбе с иноплеменниками, которые вновь приближаются со всех сторон к пределам Жмуди и Литвы. Так, Ливонский орден, несмотря на несколько чувствитель­ных поражений, нанесенных ему литовцами, успел подчинить С$бе Жемгалу. Прусские крестоносцы подавили окончатель­но восстания пруссов, и принудили их или подчиниться безу­словно власти ордена, или бежать из отечества в Литву. На­конец, польские князья, несмотря на опустошительные набе­ги литовцев на Польшу и Мазовию, овладели той частью ятвяжской земли, которая не была раньше покорена волын­скими князьями и «ятвягом зде бысть остатняя погибель» (1281).

Таким образом, опасность, отвращенная на время Мен- довгом, опять стала угрожать Великому княжеству Литов­скому. Представители его должны были, сознать что для спасения своей родины им необходимо отказаться от исклю­чительного преобладания национальных литовских начал и что они могут извлечь новые силы для борьбы, только об­ратившись за помощью к Руси, как вошедшей уже в состав Великого княжества Литовского, так и сопредельной с ним. Это историческое призвание выполнил новый род литовских владетелей, вокняжившийся в исходе XIII столетия, в лице Витеня и наследника его Гедымина.