ОБЩЕСТВЕННАЯ САТИРА В НАШЕЙ ПРОВИНЦИАЛЬНОЙ ПРЕССЕ

I.

В каждом обществе живом, развивающемся, усиливаю­щемся расширить круг своего самопознания и выйти из старых бытовых привычек к лучшему, более человеческому -будущему, анализ своего statu quo является безотлагатель­ною потребностью; все обветшалое, отжившее освещается здравою критикою и теряет право на существование — за­меняется новыми, более плодотворными, бытовыми форма­ми.

Такое значение общественной сатиры строго обусловли­вается умственным развитием и нравственными качествами самого сатирика: только серьозно развитой, одаренный объективным умом, мыслитель в состоянии верно подме­тить общественные недостатки и пороки, ясно сознать при­чины, глубоко скрывающиеся в складе общественного ор­ганизма и, порождающие в повседневной его жизни апатию, неурядицу, посягательство на материальные и нравствен­ные интересы самого же общества; только обладающий пскренним чувством справедливости и любви к' челове­честву публицист может, глубоко прочувствовать всю, под- мечецную им нравственную фальшь; только бескорыстный, способный забыть мелочные личные побуждения, деятель может придать сатире ту потрясающую силу убеждения, которая способствует устранению бичуемого им зла; на­конец,· только истинный талант умеет найти ту легкую, остроумную, как будто смеющуюся и вместе с тем нервно рыдающую форму, которая способна увлекать массу к доб­ру и проникать в общественное сознание.

Tam patiens urbis, tam fereus, ut teneat se ^[79])∙ _f

Соединение качеств, необходимых общественному сати­рику, встречается не часто; между тем притязания на ис­полнение должности сатирика заявляют многие и весьма многие. Конечно, у большинства притязания превосходят силы; в таком случае общественная сатира не только ли­шается своего высокого призвания, но подчас становится крайне вредным оружием; вместо того, чтобы исправлять общественные нравы, она извращает их: — она льстит дур­ным инстинктам общества, выпрашивая одобрительный смех над правым делом или над безвредною личною привычкою; она служит интересам отдельных лиц, партий, категорий, не справляясь с их нравственным значением и руководясь лишь личным произволом или капризом автора; она без­различно бьет правого и виноватого, не обращая внимания на нравственные качества побиваемых, лишь-бы творцу сво­ему доставить незавидный, титул остряка и пересмешника.

Как часто встречаем мы писателей, не выработавших в себе ни прочной, нравственной точки зрения,· ни граждан­ских принципов, не могущих забцуь ни на минуту своего маленького, мелочного и весьма щекотливого, как все ме­лочное—Я, и, тем не мене°, храбро подвизающихся на по­ле quasi-общественной сатиры. Как часто человек, поверх­ностно образованный, но нравственно очерствевший, увле­каясь крупицами собственного остроумия, возводит сам се- \бя в звание сатирика; он с неимоверными усилиями скоп­ляет всякие подогретые остроты, bons mots, плоские калам­буры и карнавальные фарсы, канканные шутки и личные намеки; он подымает в любом фельетоне нестерпимую воз­ню и трескотню с ракетами и прыжками, сводит личные счеты и предает возможному гайерству личных врагов и, в заключение, всю.эту вальпургиеву пляску весьма серьоз- но выдает за общественную сатиру, подмигивая в следую­щем фельетоне читателям: „что, мол, такого-то отделал" „такой-то за месяц до составления еще моего бойкого фель­етона приходил в смущение и дрожал от страха" и т. д.

Если бы любой из числа подобных псевдо-сатириков был в состоянии, хотя на короткое время, одуматься, если- бы он мог'беспристрастно оценить всю нравственную не­состоятельность и мелочность своей деятельности, то убе­дился бы во многом: он понял бы, что задача сатирика не в том, чтобы „задать" такому-то, лично ему неприятному, лицу, а в том, чтобы заклеймить известный общественный порок; он убедился бы, что· малодушные соседи, приходя­щие в ужас от его фельетонов, боятся не потому, что.со­знают себя обличенными, а потому только, что нравом они смирны и нервами слишком чувствительны; вообще ведь по природе человеку противно всякое над ним гайерство, хотя бы даже вовсе,ничем не вызванное,, кроме каприза фельетониста. Если человек ежится от оскорбления и не отбивается от побоев, это еще не значит, что он заслужил это оскорбление — эти побои. — Подумав, иной остряк фель­етонный пришел бы к заключению, может быть и горь­кому для него, что остроумие, израсходованное не для то­го, чтобы осветить полезную мысль, а исключительно толь­ко с целью позабавить публику, не‘сатира—а паясни­чанье; что преследование под маскою общественной сатиры личных целей своих или своих друзей, лесть из-за них дурным наклонностям публики — это худший вид посяга­тельства на общественную нравственность и совесть; что преследование не общественных пороков, а личных врагов, не действительных фактов, а выдуманных самим автором или чуродливо обезображенных им данных, взятых из част­ной, жизни сограждан, может носить имя диффамации, кле­веты или пасквиля, но ни в каком случае не называется общественною сатирою. Само собою разумеется, что во всем этом мог бы убедится любой остряк-фельетонист, если бы был в состоянии оценить значение своих острот — но в таком случае он ведь и не был бы остряком — фельетонистом.

Конечно, все высказанное далеко не ново, но иногда по­лезно йовторять и старое, и давно известное. Настаивать на необходимости нравственных начал в литературе, по­добно тому как они необходимы в жизни, будет уместно до того времени, пока будут существовать многочислен­ные примеры, свидетельствующие о непризнании многими

этой старой истины.—Что примеры такие встречаются в нашей провинциальной прессе, я думаю не сомневается никто, кому приходилось следить за нею в течении не­скольких лет. ^z ·

II. '

После Гоголя сатирическое направление стало господ­ствующим направлением в русской литературе. Сатири­ческий оттенок, в широком смысле этого слова, лежит на произведениях лучших русских писателей; общественною сатирою занимались более или менее успешно многие вто­ростепенные таланты; на сатиру бросались бесчисленные бездарности и литературные chevaliers d’industrie. Повре­менные издания увлечены были господствующим в лите­ратуре направлением; серьозные журналы отводили целые отделы своих книжек для „рыцарей свистопляски". Редак­ции крупных, имевши^ тысячи читателей, газет помещали недельные сатирические очерки. Провинциальные газеты потянулись туда же; по временам они старались помещать если не сатирические, то по крайней мере по своему остро­умные выходки и, приняв во внимание относительное убо­жество своих литературных сил, хотя раз’в год разража­лись годичным сатирическим фельетонным обозрением: фель­етону такие бывали у нас и в Телеграфе, и в Киевлянине, попытки на остроты и quasi-сатирические этюды бывали и в Паровозе, и в Киевском Вестнике и даже в покойном Вестнике Югозападной России, который иногда непрочь был тяжеловесно ridendo castigare mores, во имя веем нам хорошо памятных принципов.—Чаще других притязания на общественную сатиру заявлял Киевлянин; редакция этой газеты постоянно заботилась о том, чтобы иметь в чис­ле своих сотрудников записного сатирика. Целою верени­цею более или менее остроумные писатели появлялись в фельетонах этого издания под псевдонимами: Вафель- кина, Совы, Левшина и т. п., под знаками: полнолуния, вопроса и друг. Конечно, не все эгя псевдонимы и знаки обладали равною долею остроумия; одни были бойче, дру­гие плоше. Но ни один из них не стоял на нравственном уровне истинного сатирика;...